Пока не пойдём дальше

      Он, должно быть, заснул, потому что утыкается взглядом в крышку гроба, когда открывает глаза. Он вздыхает и закрывает их в надежде снова провалиться в сон. В этой реальности он сейчас совершенно не заинтересован.

*/*/*

      Он не хочет открывать глаза и лениво потягивается, чувствуя себя довольным, сытым котом. Боли нет; более того, он даже не липкий от пота и прочих прелестей, что довольно странно. Он дотрагивается до себя сзади: там абсолютно чисто и сухо, нет ни крови, ни остатков семени.       До чего же практичное место, думает он, радуясь, что ему не придётся искать возможности вымыться.       Он наконец разлепляет веки и, тут же наткнувшись на взгляд голубых глаз Джонатана, убирает руку – как он надеется, достаточно незаметно – от своей задницы.       Джоджо сидит на полу, привалившись спиной к кровати, и смотрит на него, обернувшись через плечо. На голове у него воронье гнездо, и рубашка застёгнута неправильно, оставляя внизу бесхозной одну пуговицу. Дио так бы и съел его, и он неосознанно облизывает губы на это зрелище.       Он приподнимается на локтях и видит, что Джоджо держит в руках те самые часы. Внутри внезапно зарождается тревога: именно в этот момент он абсолютно уверен, что эти чёртовы часы – больше, чем просто безделушка, которые периодически появляются в этой комнате. В них был вложен какой-то смысл, и кто знает, что случится, если Джоджо втихаря заберёт их себе.       – Отдай, – приказывает он, протягивая руку.       – По-хорошему, они мои, Дио…       – Я одолжил их, и очень грубо с твоей стороны шарить по моим карманам, особенно тогда, когда я ещё не готов их вернуть.       – Я нашёл их под кроватью, Дио. Думаю, они выпали из твоего кармана, пока одежда летела на пол… когда мы… ну, ты понял… – он на мгновение краснеет, но, когда видит, что Дио продолжает тянуть руку, вздыхает и отдаёт ему часы. Циферблат сохранил тепло его рук, и Дио властно сжимает их в своей ладони. – Так уж и быть, но тебе действительно стоит вернуть их, когда ты будешь готов.       Дио не обращает на слова Джонатана внимания и убирает часы подальше от него. Его одежда непонятной кучей висит на спинке стула, в чём тоже наверняка постарался Джоджо. Он снова смотрит на него, и Джонатан молниеносно отводит взгляд, стыдясь его наготы.       Дио лишь усмехается и решает воздержаться от нижнего белья, носков и рубашки и натягивает на себя одни штаны. Он с интересом берёт очередную лежащую на столе книгу и думает, что же хочет сказать ему его же комната после того как он переспал с мужчиной, которого убил своими же руками.       Джоджо снова косится на него и опять заливается краской, когда Дио садится на край кровати и утыкается ногой ему в бок. Он зарывается пальцами в тёмные космы, и Джоджо тянется за этой лаской.       – И почему мы раньше этим не занимались, – размышляет Дио вслух. – Интересно, где бы мы были, сделай мы это в самом начале?       Наверняка там же, где и сейчас. Секс со своим названным братом, каким бы охренительным он ни был, не изменил бы его намерений заполучить богатства Джостаров и стереть их с лица земли.       Соблазни он его подростком, стал бы Джонатан относиться к нему по-другому? Смог бы тогда Дио плести из него верёвки? Возможно, это бы значительно облегчило ему планы, но опять же – их судьбы были решены в тот момент, когда они встретились. Если бы не подозрения Джоджо, он бы никогда не получил сил каменной маски. Если бы не его напор и сила, Дио не коротал бы сейчас время с его призраком. Что бы они ни делали, шестерёнки судьбы были запущены, и ничто не могло их остановить.       Совершенно не догадываясь о мыслях Дио, Джоджо вздыхает и кладёт голову ему на бедро, глядя снизу вверх.       – Интересно, у всех такая насыщенная загробная жизнь, или это только мне посчастливилось, что ты делаешь её такой же запутанной, как… при жизни?       Дио в отместку больно тянет его за прядь волос и убирает его голову с бедра, правда, гораздо мягче, чем он того заслуживает.       Если дать ему почитать «Грозовой перевал», он изменит свой взгляд на запутанность жизни и смерти? Хотя, он всегда был слишком собственническим по отношению к своим книгам, так что вполне достаточно, что их намёки понимает сам Дио. Поэтому он откладывает книгу в сторону и, доставая шахматную доску, расставляет фигуры.       Правда, на этот раз Джоджо настолько невнимателен, что даже шахматы кажутся мукой.       – Это всё потому, что ты без рубашки! – выпаливает Джоджо, когда Дио уже готов сорваться и выместить на нём своё негодование. – Я не могу сконцентрироваться и продумывать ходы!       Дио лишь усмехается и наклоняется поцеловать его.

*/*/*

      Хоть на этот раз комната и подкинула что-то достойное его внимания, он никак не может сконцентрироваться на «Государе» Макиавелли. Он читает предложения, но их смысл никак не желает оседать в мозгу.       Его невероятно раздражает, что он не может залезть в голову Джоджо и прочитать его мысли. После той провальной партии они снова занимались сексом, и снова с его стороны не последовало никаких протестов и возражений.       Он должен был сказать мы же оба мужчины, Дио, мы не должны заниматься подобными вещами, Дио, я поклялся в верности своей жене, Дио, это ужасно, что я не могу сопротивляться твоему соблазну, Дио, ты Дьявол во плоти, раз втянул меня в такое, но целуй меня ещё, Дио, целуй меня до потери пульса, я хочу этого так, как ничего никогда не хотел в своей жизни.       Но он лишь немного смущается, а в остальном выглядит абсолютно спокойным и невозмутимым, как сейчас, когда он садится на пол, скрестив ноги, и начинает задумчиво передвигать фигуры по доске. Будто во всём свете у него нет другой цели, кроме как выиграть партию, хотя бы с самим собой.       – Ты точно идиот, – презрительно бросает Дио, захлопывая книгу.       – Я просто пытаюсь придумать новые тактики, – поясняет он, не поднимая головы.       – Я говорю не о твоих жалких попытках обыграть меня в шахматы.       – Тогда почему я…       – Тебе вообще плевать на то, что происходит?       – Эм, ты про комнату? Или про жизнь и смерть, или про…       – Секс, – сухо отвечает Дио, и лицо Джоджо приобретает насыщенный красный оттенок, лишь подтверждая его догадки о том, что тот только притворяется, пусть и ужасно, что ему нет до этого дела.       – Оу, это… ну, приятно. А тебе? А то было ощущение, что тебе немного... некомфортно, но в то же время тебе вроде и нравилось. Я тут понял, что здесь всё немного по-другому работает…       – Но почему, – прерывает его Дио, – тебя это никак не беспокоит? Ты же женатый мужчина. Был женатым, по крайней мере.       – Это другое, – он тут же становится серьёзным, и на его лице не остаётся и тени смущения.       – Потому что ты клялся пока смерть не разлучит нас?       – Я люблю Эрину, – твёрдо отвечает Джонатан, и Дио стоит огромных усилий, чтобы не вздрогнуть, – и что бы между нами сейчас ни происходило, ничто не изменит моих чувств. Но я хочу, чтобы она продолжала жить счастливо и без меня. Я и ты, Дио, мы вместе встретили свой конец. Или, по крайней мере, вместе находимся сейчас здесь. Это всё, что у меня есть.       Дио задумчиво смотрит на книгу у себя в руках. Мог ли Джоджо, наивный, глупый Джоджо, быть макиавеллистом? Как его мысли могли быть такими простыми и такими сложными одновременно?       – И каков же твой план? Собираешься сидеть здесь, вечно удерживая меня от мира? Пытаешься отвлечь от всего, что ждёт меня там? Хочешь запереть меня в этой комнате и брать то, что дают, даже если это идёт наперекор твоим моральным принципам? Каким-то образом ты ослабляешь своё тело и заставляешь его сопротивляться мне. Неужели хочешь заставить меня забыть о его существовании в реальности?       Всё это время Джоджо молча теребит белого слона в руках, периодически беря его кончиками пальцев, и смотрит на него так, будто тот вот-вот даст ответы на все философские вопросы мира. Когда он поднимает голову, его взгляд мрачен и спокоен.       – Я уже говорил тебе, Дио, что нам стоило вместе умереть на корабле. Я сделал всё, что мог, чтобы оградить от тебя мир, но в самые последние мгновения жизни я внезапно усомнился в своих действиях. Думаю, именно поэтому я и оказался здесь, с тобой. Тогда я подумал, что, несмотря на всё, что случилось, я люблю тебя. Что то, что ты сказал тогда про нас, – правда. Перед тем, как всё померкло, в моей голове были две мысли: я хотел, чтобы Эрина была в безопасности и продолжала жить счастливо, хотел, чтобы она забыла весь ужас, что пережила, даже если бы значило забыть и обо мне тоже. А ещё я хотел, чтобы ты обрёл покой. Чтобы смирился с нашей связью. Я до сих пор надеюсь, что и отсюда мы сможем пойти дальше вместе, как две половинки одного целого. Я также знаю, что ты ещё не готов к этому. До тех пор – я сделаю всё, что в моих силах, чтобы показать тебе любовь и нежность, на которую способны люди, и то, что они дают намного больше, чем могут дать сила и власть.       В голове Дио роилась куча мыслей в ответ на этот неожиданный монолог. Что в любви и нежности нет ничего хорошего и что они лишь делают человека уязвимым, что они сделали Джоджо уязвимым, что они подвели его в самый ответственный момент и стали причиной его смерти, даже после того, как он доказал свою силу. Что он презирает слабость, что не нуждается в его компании, утешениях или заранее обречённых на провал попытках сделать его счастливым и помочь обрести покой, удерживая при этом от его грандиозной цели. Что Джоджо мыслит, как слабак, и не осознаёт, что Дио давным-давно превзошёл всё это.       Но он молчит, потому что что-то в словах Джоджо заставляет его напрячься. На долю секунды он готов принять его любовь, но в голове тут же мелькают воспоминания обо всём случившемся и всплывают ждущие своей очереди планы, и это мимолётное чувство проходит. Его пробивает озноб, и он ёжится.       – Этого никогда не случится, Джоджо.       – Даже если так, я не уйду отсюда, пока отсюда не уйдёшь ты.

*/*/*

      Когда они занимаются сексом в третий раз – следующей ночью, если бы тут существовало какое-то разграничение на времена суток, – они лежат на боку, и Джоджо проникает в него сзади. Слишком нежно и слишком глубоко на вкус Дио, но в то же время слишком крышесносяще, чтобы отказываться от этого лишь из-за не очень удобной позы. Если Джоджо не видит, как он краснеет, когда тот оттягивает его мочку уха, и не слышит, как грохочет его сердце, когда сильные руки прижимают его к разгорячённой груди, то и страшного в этом ничего нет, верно?       После того как Дио изливается Джоджо в кулак, а тот в облегчении рычит ему в ухо, они продолжают лежать в обнимку.       – Мне кажется, я здесь потому, что из всех людей ты нуждаешься во мне больше всего, – шепчет его любовник, но Дио притворяется, что спит, и поэтому имеет полное право воздержаться от ответа на эту чушь.

*/*/*

      Дио наконец решает переосмыслить ситуацию в целом. Чем дольше он не может выбраться из своей тёмной тесной тюрьмы, тем мучительнее ему в ней просыпаться: в яркой комнате с фаталистическими книгами и недвижным пейзажем восстанавливаться намного легче, и с этим фактом становится как-то неважно, что из этого реально, а что нет. С Джонатаном на удивление приятно проводить время, особенно с тех пор как они начали разбавлять свой репертуар из разговоров, книг и шахмат сексом.       Когда их состояние достигает слишком приторной кондиции, он просто провоцирует его на споры. У него в запасе целый ассортимент тем, которые могут довести Джоджо до разной степени бешенства, и ему интересно, как он отреагирует на каждую из них.       В худшем случае Джоджо просто-напросто отказывается с ним разговаривать. Ложится на другой бок, отворачиваясь от Дио, или утыкается носом в книгу и отрицает, что дуется, даже когда это написано у него на лице.       – Я не дуюсь, меня задевает это, – так он обычно объясняет своё состояние. Лично Дио не видит никакой разницы. Впрочем, из этого состояния он выходит практически сразу, потому что его стремление подружиться с блондином не позволяет ему долго хандрить и жалеть себя.       Но если Дио хорошо постарается, Джонатан медленно, но верно может начать выходить из себя. Чаще всего предметом их ссор выступают разные взгляды на жизнь и на человечество в целом. Никто из них не ожидает, что ему удастся переубедить другого, поэтому Джоджо говорит о своих несвершённых целях, о том, как собирался построить свою жизнь, о вещах, о которых сожалеет и которым оказался рад.       После этих разговоров Дио слегка подташнивает, отчасти потому, что эти долгие семь лет стоили ему неимоверных усилий эти самые вещи у Джонатана отнять.       Сам он также делится своими планами, которые обязательно претворит в жизнь, когда выберется отсюда. Иногда он откровенно наслаждается, иногда – не обращает внимания на либо возмущённую и полную скорби физиономию Джоджо, либо на его вспышки негодования, когда он особенно увлечётся, в подробностях описывая, как создаст новых пешек и соберёт армию последователей; как будет использовать и экспериментировать со своим новым телом, как того пожелает его душа – Дио никогда не страдал недостатком фантазии на этот счёт.       Он предпочитает не говорить о своём прошлом, но, когда Джоджо всё-таки спрашивает о нём, он с каким-то странным мазохистским удовольствием отвечает.       И вот это уже работает, как красная тряпка для быка. Смерть Дарио Брандо, смерть лорда Джостара, сгоревшая заживо шавка, жестокая судьба полицейского, которому не посчастливилось стать свидетелем обращения Дио в вампира, жителей захудалой деревушки Винднайт и пассажиров корабля.       Ярость Джоджо – бомба замедленного действия. Он бы сравнил его с драконом – чудовищем, которого практически невозможно разбудить, но который сотрёт с лица земли каждую живую душу, если кто-то посмеет выдернуть его из сна. В первый раз он испытал это на своей шкуре ещё в детстве, когда поцеловал Эрину, в последний – в башне, когда его тело рассекло пополам, даже несмотря на постигнутые им к тому моменту сверхчеловеческие силы.       Здесь, в мире на грани жизни и смерти, сконцентрировавшемся в четырёх стенах, чувствовать на себе гнев Джоджо не так страшно, но в то же время не менее завораживающе. С их кидающимися из крайности в крайность отношениями подобные ситуации сводились иногда к неожиданной, но очень приятной развязке, намного лучшей, нежели тумасить друг друга или вспоминать о битвах на мечах. И это ещё одна причина, по которой провоцировать Джоджо на ссоры однозначно стоило.       – Да, – задыхается он, стоя одним коленом на кровати, а второй ногой упираясь в издевательски скользкий пол, тщетно пытаясь сохранить равновесие. Он хватается за простыни и выгибается дугой, когда Джоджо наклоняется и толкается в него зло и без привычной осторожности, заставляя мир вспыхнуть, а разум заволочь болезненно-сладкой дымкой.       Должно быть, он вскрикнул слишком громко, так что ослеплённый гневом и похотью Джонатан услышал его и сбавил темп, но тихого гортанного сильнее достаточно, чтобы он начал двигаться в нём с новой силой. Это азарт битвы, приправленный азартом секса. Он чувствует нарастающие эмоции Джонатана – отчасти потому, что его всегда можно было прочесть, как открытую книгу, его злость, отчаяние и это непонятное, пугающее нечто, что он называет любовью, – также, как чувствует тяжесть нависающего над ним и яростно вбивающегося в него тела, твердокаменную плоть, скользящую глубоко внутри, и сумасшедший пульс и срывающееся дыхание.       Темп такой бешеный, что он кончает, даже не притронувшись к своему члену. Его мышцы мощно сокращаются вокруг всё ещё двигающего внутри Джоджо, и ему кажется, что он сойдёт с ума, если возбудится снова, как Джоджо кончает следом и, шипя под нос что-то очень похожее на проклятия всего мира, обессиленно падает на него.       Дио смеётся. Его любовник, его заклятый враг, его вторая половинка, этот испорченный выходец из высшего света, этот закалённый воин и просто непроходимый болван сейчас раздражающе пыхтит ему в ухо, даже не подозревая об этом, а потом приподнимается на локтях и укладывается рядом, крепко обнимая его со спины.       Он постепенно успокаивается и вскоре расплывается в улыбке и удовлетворённо вздыхает, когда противное липкое ощущение от пота проходит, – спасибо комнате, которая убирает любые следы боли, крови, ран и прочих неприятных составляющих.       – Всё-таки это неплохое место, чтобы отдохнуть перед тем, как пойти дальше.       Может, он уже заснул, может, просто притворяется, но ответа от Джонатана не следует.

*/*/*

      Время идёт. Бесконечное, неуловимое, невозможное отследить время протекает сквозь пальцы. Дио научился не обращать на него внимания. Призрак и существо с вечной жизнью, им обоим некуда спешить. Он давно перестал задумываться о существовании этой комнаты вместе с Джонатаном; неважно, реальна она или лишь плод его воображения, пока он видит и чувствует всё то, что происходит в ней – она существует на самом деле.       Он заставляет себя не засыпать и оставаться в гробу хотя бы на пару мгновений дольше, чтобы окончательно не потерять связь с реальностью, пусть она и кажется теперь мутной и размытой по сравнению с комнатой. Он больше не пытается открыть гроб. Он выберется, когда придёт время. Теперь он точно знает.

*/*/*

      Иногда он поддаётся ласкам Джоджо вроде мягких объятий и целомудренных поцелуев, по большей части затем, чтобы посмеяться над ним или просто развеять скуку. Тем не менее, он не может отрицать, что такие моменты приятны и действуют поразительно успокаивающе.       Джонатан любит лежать, положив голову ему на колени и свесив ноги с постели, пока блондин сидит, облокотившись на изголовье кровати, и перебирает тёмные пряди на его затылке.       Иногда, когда он особенно щедр, он читает ему вслух. Джоджо нравятся незамысловатые книги, которые Дио всегда приравнивал к детским сказкам, наполненным приключениями; сказкам, в которых торжествует добро и справедливость или в которых трагически погибает главный герой, отдавший всё, чтобы сделать этот мир чуточку лучше. А ещё он любит слушать о всепоглощающей любви и бессмысленных смертях безмозглых влюблённых.       – Оловянный солдатик стоял, охваченный пламенем: ему было ужасно жарко, от огня или любви – он и сам не знал. Краски с него совсем слезли, он весь полинял; кто знает от чего – от дороги или от горя? Он смотрел на танцовщицу, она на него, и он чувствовал, что тает, но ещё держался стойко, с ружьём на плече.       Комната воспроизводит только те книги, которые Дио читал раньше, и это довольно логично: если это место действительно сгенерировано его подсознанием, то и показать оно может лишь то, что осталось в его голове, даже если воспоминания были давно отодвинуты на самые дальние закоулки памяти и уже практически им забыты.       Это сказку он помнит очень смутно. Где-то глубоко-глубоко он всё ещё хранит истории, рассказанные когда-то его матерью. У неё было немного книг, кажется, всего три, и все они были очень старыми и потрёпанными на вид, но хранимые с такой бережностью, будто представляли собой самое заветное сокровище. Дио было семь, когда человек, называвший себя его отцом, продал их все за гроши ради бутылки поганого второсортного вина, которое он продолжал вливать в себя до конца своих дней, что в последствии стоило его жене жизни, а ему самому – ненависти собственного сына.       Сборник печальных и мрачных сказок Андерсена был одной их тех книг. Дио не помнит, какую из них он любил больше, будучи ребёнком, потому что сейчас они не вызывают в нём ничего, кроме пустоты. Может, это спокойный, монотонный голос его матери придавал им красок, когда она читала ему вслух, снова и снова, пока он не заучивал сказки наизусть. Это позволяло ему на время забыть об отце, об их нищете и о плачевном состоянии здоровья его матери и вместо этого переключаться на трагические судьбы главных героев.       – Вдруг дверь в комнате распахнулась, ветер подхватил танцовщицу, и она, как сильфида, порхнула прямо в печку к оловянному солдатику, вспыхнула разом и – конец! А оловянный солдатик растаял и сплавился в комочек. На другой день горничная выгребала из печки золу и нашла маленькое оловянное сердечко; от танцовщицы же осталась одна розетка, да и та вся обгорела и почернела, как уголь.       Он раздражённо вздыхает, захлопывая книгу, и смотрит на кусающего губы Джонатана, который даже не пытается скрыть текущие из глаз слёзы.       – Ты чего ревёшь?!       – Это просто… так красиво и печально. Я никогда не слышал этой истории раньше.       – Серьёзно? – он никак не может понять, почему Джоджо так торкнула история о бессмысленной смерти двух беспомощных фигурок.       – Да… и мне понравилось, как ты её читал. У тебя красивый голос.       Довольный похвалой, Дио достаёт из кармана носовой платок и протягивает его Джоджо. Он прекрасно знает, что через несколько секунд платок будет чистым, но всё равно морщится, когда Джоджо изо всех сил сдабривает его содержимым своего носа.       – Если ты закончил… я могу продолжить?       – Кхм, да, спасибо.       Дио наклоняется и, невесомо чмокнув его в губы, зачитывает первые строки «Диких лебедей».

*/*/*

      Уставившись взглядом в деревянную крышку гроба, он понимает, насколько тяжело будет расставаться с Джонатаном.       Он привык к нему. Он чувствует, что провёл с ним очень много времени, даже несмотря на то, что в комнате, как и в этом ящике, где секунды могли растягиваться в вечность, отследить его течение просто не представлялось возможным. Может быть, когда всё закончится, он будет скучать. Самую малость.       Интересно, есть ли способ забрать его с собой? Каким-то образом запечатать дух Джоджо, его сущность, и пронести назад в реальный мир?       Его мысли снова возвращаются к лежащей в ногах голове, и он уже тянет к ней руку – но, как обычно, одёргивает её в самый последний момент. Он просто не выдержит, когда дотронется пальцами до гладкого черепа и скользнёт ими в пустые глазницы, а потом посмотрит в голубые, полные жизни глаза в комнате. На тело, о котором он уже привык думать, как о своём. Это было так странно – обнимать, ласкать его в другом мире и чувствовать его близость и жар во время головокружительного секса.       Всё-таки, когда-то это тело принадлежало Джоджо; что это по его венам когда-то разносило кровь лениво бьющееся сердце, которое Дио так стремился остановить.       Это были руки Джоджо, которыми он был готов отдубасить его при их первой встрече; эти руки сжимались в кулаки до хруста в пальцах каждый раз, когда им доводилось биться. Это были ноги Джоджо. Лёгкие Джоджо, спина Джоджо, его член, его живот, его мускулы, сухожилия, кости, ногти.       Как только он забрал это тело, он подписал договор о вечном единении с Джоджо, и иногда ему кажется, что он всегда будет рядом.       Раньше одна мысль об этом пугала его, но сейчас он лишь улыбается, внезапно понимая, что будет совсем не против. Осознание того, что Джоджо никуда не денется, убаюкивает.

*/*/*

      – Шах и мат, – непринуждённо говорит Джоджо, будто выиграть в шахматы всегда было для него плёвым делом. Дио круглыми, как блюдца, глазами смотрит на доску.       – Ты жульничал!       – Как вообще можно сжульничать в шахматах?       – Ты… ты нарочно отвлекал меня!       – Чем?       – Ну… ну…       – Это просто игра, Дио. Ты обыграл меня… раз сто, наверное? Просто на этот раз я постарался изо всех сил, вот и всё.       – Ты…       – Хочешь взять реванш?       – Нет! Ты снова будешь жульничать.       – Дио…       Он вздыхает и откидывается на спинку стула. Он не может поверить, что позволил Джоджо победить. Возможно, именно потому, что он выиграл у него с добрую сотню раз, он потерял бдительность и просто-напросто перестал думать о нём, как о противнике. И очень зря. В любом случае, он, Дио, как никто другой знал, что Джонатан никогда и ни за что не сдастся.       – Я разочарован в тебе, Джоджо. Надеюсь, ты найдёшь, чем меня утешить.       – Чем? – вопросительно смотрит на него Джоджо, не переставая убирать с доски фигуры. Дио широко разводит ноги и кладёт ладонь на пах.       – Но я победил, Дио. Ты всегда получал свой приз, когда выигрывал, поэтому я думаю, что…       – Неправильно думаешь. Давай, Джоджо, вставай на колени и заглаживай свои вину.       – Ты не умеешь проигрывать, – констатирует Джоджо, всё ещё стоя на коленях, хотя Дио уже полностью простил его и ни капельки не жалеет о таком проигрыше. – Но даже не думай, что в следующий раз я позволю тебе выиграть только из-за этого.       – Когда-то тебе не хватило ума вовремя остановиться и не вставать против меня, – лениво отвечает Дио, подбирая пальцем каплю спермы с подбородка Джоджо и слизывая её. Это удовлетворяет намного больше, чем просто наблюдать за тем, как комната сотрёт её.       – Ты помнишь, что согласился отвечать честно в случае моей победы?       – Это не считается, ты жульничал.       – Если я выиграю снова, ты расскажешь мне правду?       – Разве что ты не выиграешь у меня снова.

*/*/*

      Дио оказывается прав: Джоджо больше ни разу не удаётся обыграть его. К слову, в шахматы они играли в последний раз.       Они разговаривают – почему-то о сокровищах Древнего Египта и о возможных открытиях археологов этого какого бы то ни было времени, – когда комната на мгновение содрогается. Удивление в глазах Джоджо ясно говорит о том, что у Дио не галлюцинации. Это повторяется снова; создаётся впечатление, будто кто-то несильно, но настойчиво трясёт их мир, как картонную коробку.       До Дио внезапно доходит, что дело вовсе не в комнате. Кто-то нашёл гроб и теперь пытается поднять со дна океана, где он наверняка пролежал долгие десятилетия.       Он встаёт, всё ещё не веря. Джонатан подскакивает следом и хватает его за плечи, резко разворачивая к себе.       – Дио! Дио, это…       – Пора, Джоджо.       – Дио… всё ещё не поздно. Ты можешь не идти.       – О чём ты говоришь?       В голубых глазах плещется грусть; Джоджо уже знает ответ, но всё ещё пытается.       – Ты можешь остаться со мной. Мы можем пойти дальше вместе. Мы можем навсегда остаться вместе.       – Нет, не можем, Джоджо. Меня ждёт новая жизнь. Я не умру никогда, а ты… Уверен, твои друзья и твоя жена ждут тебя.       Джонатан смотрит ему за спину, на что-то, что Дио не в состоянии увидеть, и трясёт головой.       – Им нужен другой Джоджо. Тот, кто был с ними в последний момент, тот, кого они помнят. А я…       Дио ныряет рукой в карман и достаёт часы; одинокая слеза катится по щеке Джоджо, когда он вкладывает их ему в ладонь и осторожно сжимает пальцы.       – Теперь я готов вернуть их. Готов тебя отпустить.       Джоджо целует его со страстью, граничащей с отчаянием; в последний раз поддаваясь этой слабости, Дио целует его в ответ. Когда они отстраняются, тело Джоджо уже становится прозрачным. Вся комната, вместе с книгами, кроватью, вместе с окном и шахматной доской, расплывается, теряя свои очертания и готовая в любой момент раствориться в воздухе.       – Я бы пожелал беречь себя и не причинять боль другим людям, но… это же будет бесполезно, правда?       – Прощай, Джоджо.       – Думаю, мы скоро встретимся. Я буду ждать тебя по ту сторону.

*/*/*

      – Ничего мы не встретимся! Что за бред, Джоджо?! Ты меня слышишь, Джоджо? Джоджо? Джоджо!       Ответа не последовало. Ни комнаты, ни Джонатана, ни даже намёка на их столь длительное пребывание вместе – как будто всего этого никогда не существовало вовсе.       У Дио нет времени паниковать из-за исчезновения Джонатана или удивляться, насколько реальным он всё-таки был. Он наконец-то выберется. Гроб содрогается, пока его рывками поднимают на поверхность воды, и он должен позаботиться о том, чтобы его не открыли при дневном свете. Он защищает его от солнца так же, как когда-то защитил от взрывов и от солёной морской воды, поэтому ему просто нужно дождаться, пока снаружи не воцарится тьма.       Он пробыл в залитой светом комнате слишком много времени. Теперь же в его распоряжении снова была только ночь.       У него тело Джонатана; он наконец сможет посмотреть на его голову. Он достанет новую одежду, он изучит новый мир, который, он не сомневается, успел измениться в его отсутствие. Но перед всем этим он наконец напьётся крови и наберётся сил.       Было так много вещей, которые он сможет сделать. Хотя, отныне он был волен делать всё, что он захочет.       Всё-таки, у него не будет времени на то, чтобы скучать по Джонатану.