Пока не пойдём дальше

      Как оказалось, Джоджо также обдумывал их разговор, причём, если верить его словам, пока Дио спал.       – Мне очень жаль, – положа руку на сердце, скорбно говорит он, так, что любой бы на месте Дио счёл такую картину очень драматичной, – что у тебя не было шанса найти свою любовь.       – Что?! – гавкает в ответ Дио, на своё удивление делая очень неудачный ход на шахматной доске.       – Мне интересно, могло ли всё сложиться иначе, будь у тебя кто-то, о ком бы ты мог заботиться. Милая девушка, которую бы ты полюбил и которую бы взял в жёны.       Он грустно улыбается ему перед тем, как выдвинуть вперёд ладью.       – Ты совсем тупой? Мне никогда не было дела до такой бессмысленной вещи, как любовь, – закипая от злости, он снова делает необдуманный ход.       Пару минут они продолжают партию в полной тишине, пока Джоджо снова не поднимает на него взгляд, очевидно, изо всех сил пытаясь подобрать достойный аргумент.       – Ты бы не умер девственником.       Король выскальзывает из пальцев, когда Дио разражается громогласным хохотом. Он смотрит на Джонатана, который явно очень старательно обдумывал этот свой ход и чьё серьёзное выражение лица тут же тает из-за реакции блондина, сменяясь стыдливым румянцем, из-за чего Дио начинает хохотать ещё сильнее.       Когда от смеха на глазах проступают слёзы, он наконец успокаивается, глядя на красного, как помидор, Джонатана.       – Это было необязательно, – обиженно сопит Джоджо, и – чёрт бы его побрал! – Дио не видел, как он дуется, с тех пор, как им было двенадцать.       – Джоджо. Джоджо, – он всё ещё не может отдышаться, – а не слишком ли это громкие слова для человека, который имеет за плечами, даю руку на отсечение, единичный опыт? С тем, как трагично закончился твой медовый месяц, навряд ли был шанс для второго раза? Надеюсь, что хотя бы первый того стоил. Как долго ты пробыл внутри своeй драгоценной Эрины? Две минуты?       – Это не… Не говори о ней так…       – Но это ты поднял эту тему, Джоджо. Да брось. Ты призрак, тебе нечего стесняться. Так как долго? Три минуты? Две? Ещё меньше? – он расплывается в самодовольной усмешке, когда Джонатан закрывает красное от стыда лицо руками. – Ты вообще знал, как оно работает? Надеюсь, что у Эрины, если она и вправду выжила, как ты пытаешься мне доказать, остались хоть какие-то положительные воспоминания о вашем браке.       – Заткнись…       – Но мой дорогой Джоджо, мужчинам свойственно говорить о подобных вещах, а мы, фактически, братья. Какой смысл держать секреты?       Джоджо убирает ладони с лица и в упор смотрит на Дио, который натягивает свою самую невинную улыбку, на которую только способен.       – Вовсе необязательно говорить об этом так грубо.       – Тогда просто скажи, было хорошо?       – Да, Дио, было хорошо. Тогда, с ней, я был счастлив так, как никогда не был счастлив в своей жизни, и это продлилось всего день, пока не пришёл ты, не убил или не обратил всех в безмозглых зомби, и мы с тобой не взорвались на корабле. Пусть так, но того счастья тебе никогда у меня не отнять. Когда мы… после того как… у нас был второй раз, знаешь? И Эрина… после она положила руку на живот и сказала, что уверена, что у нас будет мальчик. Мне так жаль, что она оказалась втянута в то, что должно было остаться только между нами, Дио, но я счастлив, что она была моей женой, пусть только одну ночь и один день.       Краснота почти спала с его лица, и на щеках остался только едва заметный румянец. Он откидывается на спинку стула, немного резко, но скорее изнеможённо, и закрывает глаза, чему Дио только рад, поскольку не уверен, что смог бы скрыть это мерзкое, грызущее чувство зависти, которое вот-вот вывернет его наизнанку. Такое ощущение, что какое-то чудовище разрывает его изнутри, пытаясь выбраться наружу.       – Разве ты не видишь, насколько я милосерден? – хрипло произносит он. – Я мог напасть раньше и лишить тебя даже того единственного дня.       Как же он жалеет, что не сделал именно так. Не стоило, абсолютно не стоило позволять детской влюблённости Джоджо перерастать в такое сильное чувство.       Джонатан открывает глаза и снова грустно смотрит на него.       – Теперь всё в прошлом, Дио. Эрина… Надеюсь, она встретила кого-то, кого снова смогла полюбить, и счастлива с ним. Может, она уже растит нашего и её собственных детей.       – Разве тебе не хочется, чтобы она день и ночь вспоминала о тебе и больше никогда не смотрела в сторону других мужчин? – спрашивает Дио, потому что искренне не понимает хода мыслей Джоджо. Создавалось впечатление, что он хочет, чтобы Эрина забыла о нём.       – Дио, очень тяжело не отпускать тех, кого уже нет. Достаточно того, что меня не отпускаешь ты, и я надеюсь, что хотя бы Эрина будет умнее в этом вопросе.       – Я тебя не держу, – в сотый раз повторяет Дио, поднимаясь и подходя к окну. Он больше не в силах выносить пытливого взгляда Джонатана.       Джоджо лишь вздыхает, но не пытается что-то возразить в ответ.

*/*/*

      Он не может выкинуть чёртову брачную ночь Джоджо из головы. Он почти убедил себя, что это беспокоит его только потому, что он поставил на кон слишком много в попытке отнять у Джоджо всё и вся, что было дорого его сердцу. Даже если Эрина действительно спаслась и была беременна, это не меняло дела. Он никогда не думал об этой женщине больше, чем о сошке, мешающейся на его пути и вселяющей надежду в Джоджо, который должен был навсегда оставаться ничтожеством.       Одна-единственная ночь и один – ну, ладно, может, два – захода сумбурного секса ничего не значило. Не значило. В голове всплывает сильное, желанное, разгорячённое после регби тело Джонатана, и он думает, что было невероятной потерей отдать его чёртовой сучке.       Он поднимает руки, касаясь всё ещё не зажившего шрама, соединяющего его шею с их телом. Он расстёгивает рубашку – когда он выберется отсюда и вернёт своё былое величие, первое, что он сделает, это найдёт себе одежду: ему осточертели эти грязные, пропитанные многолетней кровью тряпки, и был противен сам стиль – и дотрагивается до обнажённой кожи.       Какая жалость, что в этой кромешной тьме он не может даже мельком рассмотреть это тело.       Он уже достаточно овладел им, чтобы почувствовать приятную дрожь, когда его пальцы невесомо проходятся по крепкой груди, очерчивают соски, отвердевающие сразу же, как только он сжимает их подушечками пальцев.       Воздух в гробу, если таковой остался, затхлый и разреженный, и Дио бы давно задохнулся, будь живительный кислород ещё нужен для поддержания в нём жизни. Но его не требовалось, и поэтому он лишь в предвкушении вдыхает глубже. Украденное сердце учащает темп, когда ладони медленно спускаются ниже, к животу, запоминая каждый изгиб точёных мускулов.       – Джоджо, – выдыхает он, даже не осознавая этого в полной мере, когда его пальцы ныряют в брюки и зарываются в жёстких волосах в паху.       Он неосознанно вскидывает бёдра, когда принимается расстёгивать штаны, и отрубленная голова Джонатана, до этого покоившаяся на его коленях и о которой он давно успел забыть, откатывается в сторону и замирает у лодыжек.       В голове снова мелькает желание узнать, что от неё осталось. Сколько времени прошло? Он мог запросто протянуть руку и проверить, дотронуться до губ, или до же гладкого черепа, если плоть уже сгнила и развеялась в прах.       Но он не двигается. Возбуждение прошло, и он обессиленно опускает руки.       Джонатана больше нет. Почему-то именно сейчас эта мысль кажется до невероятного нелепой.

*/*/*

      Он прожигает взглядом лежащую на столе «Страдания молодого Вертера».       – Что-то не так? – раздаётся из-за спины нерешительный голос Джоджо, и блондин едва сдерживается, чтобы не запульнуть книгой ему в голову. В который раз он хочет выпытать из него, кто он, настоящий ли он, но понимает, что, как обычно, ничего этим не добьётся. Пауза затягивается, и он слышит, как Джоджо начинает нервно сопеть.       – Ты плакал, – наконец говорит он, с трудом заставляя себя посмотреть на Джоджо. – В башне. Когда отсёк мне голову.       Он старается придать голосу максимально обвиняющий тон, но Джоджо не обращает на это никакого внимания и лишь бросает на него грустный взгляд.       – Откуда ты знаешь?       – Я всё ещё мог видеть и слышать, знаешь ли. Я не был мёртв. Так ты и вправду плакал?       – Да…       – Почему?       – Тогда я сказал, что не буду сожалеть о том, что убью тебя, помнишь? Я был не прав. Мне было безумно грустно от того, что нам был уготован именно такой конец.       – Разве что это не было концом.       – Тогда я не знал об этом.       Дио садится на край кровати рядом с Джонатаном, чтобы как следует рассмотреть его лицо. Он выглядит таким молодым и полным жизни, что язык не поворачивается назвать его призраком. Всё-таки здесь, в этой комнате, он – настоящий.       Он не рискнул дотронуться до этих губ в гробу, поэтому рискует дотронуться до них сейчас. Джонатан лишь удивлённо моргает, но не отстраняется. Его губы полные, мягкие и очень тёплые, и едва ощутимое касание кончиками пальцев отдаётся сладкой, тягучей истомой внизу живота. Он хочет его поцеловать.       – Почему тебе было грустно? – шепчет он. – Я думал, ты ненавидишь меня и желаешь отомстить за смерть отца и друзей.       – Потому что, что бы ни случилось, я бы никогда не смог тебя возненавидеть. Тогда, в башне, я всей душой желал, чтобы ты не вынуждал меня сражаться. С самого начала я пытался понять, какой именно момент нашей жизни был переломным и что можно было бы сделать, чтобы избежать его. Я не отрицаю, что презираю твои поступки, но… похоже, что ненавидеть тебя я никогда не смогу.       – Даже когда я дал так много поводов для этого.       – Даже после этого. Как ты и сказал, должно быть, это и есть наша судьба.       – Да…       Он приближается настолько близко, что даже такой тугодум, как Джонатан, должен понять, что он собирается сделать. Но он не отстраняется даже тогда, когда пространство между ними исчезает вовсе.       Это даже с натяжкой нельзя назвать поцелуем. Просто лёгкое касание одних губ другими. Руки Джоджо покоятся у Дио на плечах, притягивая его ближе. Это длится всего минуту, и когда он отстраняется, Дио совершенно не готов его отпускать и утыкается лбом ему в шею, внезапно чувствуя себя до ужаса уязвимым в такой позе.       Всего секунду, говорит он сам себе, пока не пройдёт эта слабость.       – Дио… – произносит Джонатан, зарываясь в его волосы. – Дио, нам стоит остановиться на этом. Я мёртв, а ты… Думаю, тебе тоже было бы правильно принять свою смерть. Уверен, на том свете всё будет иначе, и нам…       – О чём ты говоришь? – резко поднимает голову Дио. Тёплое, умиротворённое чувство безвозвратно ушло, сменившись благоговейным ужасом, как если бы он загорал на солнце, и его внезапно окатили ведром ледяной воды. – Я бессмертен. Я буду жить вечно. И я не собираюсь на какой бы то ни было тот свет, ни с тобой, ни без тебя!       – Дио… – Джонатан хочет дотронуться до его лица, но блондин дёргается в противоположную от него сторону. – Я уверен, что мы здесь для того, чтобы разобраться. Между собой и в самих себя. А мир… мы больше не принадлежим ему.       – Это ты больше не принадлежишь миру, Джоджо, – вскакивает Дио, повышая голос, – потому что от тебя не осталось ничего, кроме жалкой тени, а я, Дио, выберусь из этой чёртовой тюрьмы! Пусть сейчас я заперт, я выберусь и буду жить и управлять людьми, и никто и ничто не сможет остановить меня!       – Дио, пожалуйста…       – Чего ты добиваешься, Джоджо?! Хочешь усыпить мою бдительность и утащить за собой в ад? Да кем ты себя возомнил, ты, придурок? Я выше, я сильнее тебя! Ты не сможешь держать меня взаперти вечно!       Он кричит и никак не может остановиться. Его трясёт от осознания, поэтому уж лучше отдаться ставшей такой родной ярости. Тогда… на мгновение… он чувствовал защищённость в объятьях Джоджо. Он чувствовал – любовь. Как глупо. Ему никогда не была нужна любовь.       Джонатан всё ещё тянется к нему, пытаясь усмирить, достучаться до него, но без толку.       – Убирайся, ты, чёртов призрак! Исчезни уже наконец! Оставь меня в покое и не смей возвращаться! Думаешь, я держу тебя здесь? Раз ты так считаешь – я отпускаю тебя! Убирайся!       Комната будто резко сжимается вокруг него. А может, ему просто кажется, но Дио всё равно шарахается в сторону. Что-то не так. Он может видеть сквозь Джоджо, его тело становится прозрачным, он будто тает на глазах. Страх сковывает его внутренности, и он зажмуривается, думая, что скорее останется навеки в том гробу, чем позволит Джонатану раствориться в воздухе.

*/*/*

      – Ты не нужен мне, – тихо повторяет он, пытаясь поднять крышку, – и никогда не был нужен.       Неважно, насколько нечеловечески он силён, она не поддаётся. Это тело было сильным под контролем человека и должно было стать ещё сильнее, перейдя под власть вампира. Единственной причиной его слабости могла быть только кровь, которую он не пил только одному Дьяволу известно, как долго. Океан не смилостивится и не ослабит своего давления.       Он пытается снова. И снова. И снова. Давит на края, наваливается на углы, долбит всю поверхность крышки в попытках найти хоть какую-то лазейку, царапает её ногтями, обрушивает на неё всю мощь своих кулаков.       – Исчезни, исчезни, – бормочет он то ли своей тюрьме, то ли Джоджо, который уже, возможно, сгинул. – Я всегда хотел просто избавиться от тебя. Признай, что я победил, и прекрати меня преследовать.       Должен, должен, отсюда должен быть выход. Он не может и не хочет принимать другого варианта. До сих пор он отрицал, что Джоджо манил его той светлой комнатой, теми книгами, шахматами и разговорами о глупых, бессмысленных воспоминаниях прошлого.       Его трясёт будто в лихорадке, хотя он прекрасно знает, что её не может у него быть. Он чувствует кровь – должно быть, прикусил себе язык – и практически сходит с ума, потому что терпкий стальной вкус только обостряет и без того невыносимую жажду испить жизненной силы другого человека.       – Выпусти меня! – орёт он, изо всех сил ударяя в крышку. – Да как ты смеешь, Джоджо, выпусти меня! Выпусти!       Он царапает её ногтями, пока не вырывает их под корень; ругается и кричит до тех пор, пока не лишается голоса. Бесполезно.       – Ты мне не нужен, ты слышишь меня?! Я тебя отпустил, теперь и ты отпусти меня! Джоджо!       Он едва не задыхается в этом приступе паники. Даже находясь на грани безумия, он понимает, что все старания напрасны. Он может винить Джоджо, сколько вздумается, но, даже если он и приложил руку к его заточению, его здесь нет, и он всё равно не сможет выбраться.       Из груди вырывает истерический смех, и он смеётся, пока по щекам не начинают течь слёзы. Он будет жить вечно – один. Вечно – в этом гробу, забытый всеми и погребённый беспомощным перед ним, но таким беспощадным течением времени. Ногти отросли, и он начинает в беспамятстве царапать себе лицо, но кровавые полосы моментально затягиваются. Ничего не изменится. Если он вырвет из груди своё бесполезное сердце – сердце Джонатана, – вырастет ли на его месте новое? Было ли оно вообще ему нужно? Был ли от него какой-то прок всё это время?       Он продолжает калечить себя, продолжает кричать, потому что ему больше не остаётся ничего, кроме как принять реальность.       – Джоджо! – выдыхает он, как мольбу или как проклятие, ему совершенно наплевать. – Джоджо, Джоджо, Джоджо. Джоджо! Джоджо!       – Дио!       – Выпусти, Джоджо!       – Дио! Дио, пожалуйста, проснись!       – Джоджо…

*/*/*

      – Дио, проснись! Ты меня слышишь? Открой глаза, Дио!       Он повинуется и, с трудом разлепляя веки, смотрит на статную фигуру Джоджо, которого, будто святого, с ног до головы окутывает свет из окна. На мгновение ему кажется, что он видит ангела, но тут же выбрасывает эту бредовую мысль из головы. Он снова в комнате, Джоджо снова в комнате, и точка. Он не сразу понимает, что мёртвой хваткой вцепился в рукава Джонатана, и отпускает его лишь спустя несколько секунд. Он рвано дышит, и его сердце всё ещё заходится в миллион ударов в минуту.       – Ты всё ещё здесь, – хрипит он осевшим голосом.       – О боже, Дио, ты так меня напугал! Сначала ты упал вот так, а потом я не мог тебя разбудить, и ты кричал, и ругался, и царапал себе лицо…       – Я же сказал тебе уходить. Почему ты всё ещё здесь?       – …и я запаниковал, что ничего не могу сделать, – продолжает тараторить он, не обращая на Дио никакого внимания, – чтобы… ну, разбудить тебя, но об этом я уже сказал.       До Дио только сейчас доходит, что Джонатан навалился на него всем телом, бережно прижимая к себе. В другое время он бы возмутился, но сейчас был просто благодарен за то, что он оказался рядом.       – Я же сказал, что отпускаю тебя, – повторяет он уже спокойным голосом. – Так почему ты здесь?       – Я бы сказал, что ещё не время, – он пытается подняться, но Дио не отпускает его. Джоджо не сопротивляется, только чуть-чуть приподнимается, принимая свой вес на колени и локти. Его ноги покоятся по обеим сторонам от бёдер Дио, а их лица разделяют какие-то жалкие сантиметры.       – Чёртов идиот, который никогда не делает то, что ему велят, – бормочет Дио, но без намерения обидеть.       – Что случилось, Дио?       – Я не могу выбраться, – признаётся он. – Сколько бы ни пытался – не могу. Неважно, будь то отсутствие крови или целый океан, – мне нужно открыть гроб, – он чувствует, как внутри снова зарождается паника, хоть и не такая сильная, какая накрыла его в прошлый раз. Правой рукой он скользит по руке Джонатана и заводит её за шею, наклоняя ближе.       – Может, для тебя тоже ещё не время.       – Это всё твоих рук дело? – спрашивает Дио, повышая голос. – Ты сделал что-то, чтобы я не смог выбраться?       – Нет, – Джонатан осторожно дотрагивается ладонью до его щеки, – как бы сильно я ни хотел оградить от тебя мир, здесь я практически бессилен.       – Что значит практически, Джоджо? – шипит он, впиваясь ногтями Джоджо в шею. Он не может высосать из него кровь, не в этой комнате, поэтому этот жест едва ли можно считать за угрозу. Джонатан морщится, но с места не двигается. – Ты заставляешь своё тело восставать против меня? Это бы запросто объяснило мою слабость. Да как ты смеешь…       – Это тело навряд ли теперь можно называть моим, Дио. И мне правда не по себе, что ты забрал его… таким образом. Скажи, когда оно надоест тебе, ты избавишься от него так же просто, как и от других вещей, что одалживал у меня?       – Поверить не могу, что ты до сих пор печёшься о тех дурацких часах.       – Мне всегда казалось, что «одолжить» подразумевает попросить разрешения и в определённый момент вернуть.       – Не переводи тему, Джоджо. Позволь пояснить – я не одалживал у тебя тела, я забрал его на правах сильнейшего. Я подчиню его себе и буду использовать так, как мне угодно.       – Лучше бы ты не был таким фанатичным. Меня пугает то, что ты можешь натворить, если выберешься отсюда.       Он проклинает крошечное пространство между ними, поскольку его совершенно недостаточно, чтобы как следует замахнуться и ударить его в полную силу.       – Я выберусь отсюда, Джоджо! Что бы ты ни пытался сделать! – кричит он, снова нанося удар, на этот раз достаточно сильно, чтобы у Джонатана брызнула кровь из носа. В третий раз его кулак останавливает железная хватка, и он ударяет его в торс коленом, попутно пытаясь выцарапать эти чёртовы голубые глаза другой рукой.       – Дио!… Прекрати... агрх…       Джоджо резко откидывает голову назад, и блондину удаётся оставить лишь две красные полосы на его лице. Дио сыплется проклятиями, царапается, бьёт и кусает его, и, вместо того чтобы уворачиваться, Джонатан подаётся вперёд и пытается его обездвижить.       Дио неудобно драться лёжа; он до сих пор чувствует обволакивающую слабость и, в конечном итоге, сдаётся под натиском Джоджо. Тяжело дыша, он смотрит на него в упор. Левая сторона его лица расцарапана и болезненно пульсирует, и его всё ещё ведёт от последнего удара. Но синяков не будет; боль уже начинает проходить, а раны на щеке Джоджо – затягиваться, пока не исчезают вовсе, в очередной раз напоминая о том, что что бы ни случилось в этой комнате, это никак не повлияет на реальность. В голове вдруг что-то щёлкает, и он заходится смехом. Выражение полнейшего замешательства на лице Джоджо лишь заставляет его рассмеяться ещё громче.       – Ну и что смешного? – кажется, Дио вот-вот задохнётся под ним, если продолжит так смеяться, поэтому он, обречённо вздохнув, перекатывается на спину и укладывается рядом. Они лежат непозволительно близко – кровать Дио не такая большая, чтобы с лёгкостью уместить их обоих, – их ноги соприкасаются, разнося по телу приятное тепло. Дио хотел было съязвить, но вид нахохлившейся физиономии Джоджо заставляет его снова заржать в голос.       – Ты спятил, – бубнит под нос Джоджо, пряча лицо в сгиб локтя.       – Ты… и вся ситуация в целом. Но ты пока лидируешь, – говорит Дио, всё ещё не отойдя от истерики, а когда Джоджо собирается встать, удерживает его, хватая за плечи и усаживаясь сверху, и скользит руками к его груди, припечатывая к кровати своим весом.       Небесно-голубые глаза в удивлении распахиваются, на что Дио победоносно усмехается. Похоже, Джоджо тоже что-то решил про себя, поскольку не пытается сбросить его и лишь расслабляется под его весом.       Чувство контроля и власти опьяняет достаточно, чтобы вытеснить из головы все размышления о том, почему Джоджо позволяет касаться себя так вместо того чтобы ломать комедию. Мышцы напрягаются под прикосновениями, и, хотя он вдоль и поперёк изучил это тело в гробу, сейчас ощущения совсем другие. Кто бы мог подумать, что находящаяся на привычном месте голова Джонатана будет в корне менять дело. Это настолько глупо, что он не удерживается и снова прыскает со смеха.       – Пожалуйста, только не начинай снова, – устало говорит Джоджо.       – Боже, да заткнись ты уже, – и, чтобы наверняка, он подаётся вперёд и целует его. Возбуждение оседает в животе тугим узлом, когда Джостар целует его в ответ.       Сначала они целуются одними губами, сухо и почти невинно, как в прошлый раз, но вскоре Джоджо стонет ему в губы, когда язык Дио проскальзывает ему в рот. Одной рукой он крепко сжимает бедро блондина, второй зарывается в волосы, лаская и оттягивая, но не настолько сильно, чтобы причинить боль.       Это однозначно не самый лучший поцелуй, который был в жизни Дио, но неопытность Джоджо полностью перекрывается его напором, который, по идее, должен беспокоить: почему он целует Дио, почему даже не пытается сопротивляться, будучи женатым человеком и таким же мужчиной, как и он? Почему хотя бы не заявляет, что не желает творить подобное с убийцей – с чудовищем, – подобным Дио, ответственным за бесчисленное количество смертей, включая свою собственную?       Дио каждой клеточкой ждёт, что Джоджо опомнится, но в то же время надеется, что этого не произойдёт. Если у Джонатана и были скрытые мотивы – а паранойя Дио кричит о том, что их не может не быть, – он в любом случае не может заставить себя сейчас об этом думать.       Его пульс и дыхание учащаются, на этот раз вовсе не от паники, когда он расстёгивает рубашку Джоджо и дотрагивается до обнажённой кожи. На нём, как и на Дио, его старая одежда, а не та, в которой он умер в свой медовый месяц и в которой лежало в гробу его реальное тело. Она не запачкана кровью и сажей, лишь немного помята, впрочем, как и любая одежда Джоджо, который никогда не мог усидеть на месте и сохранить старания горничных дольше десяти минут.       – Дио… – со свистом выдыхает он, когда блондин невесомо проходится пальцами по мощному торсу, и Дио просто распирает от удовольствия от звучания собственного имени, произнесённого таким сдавленным, полным удивления и желания голосом. Он начинает нарочито медленно расстёгивать пуговицы на своей рубашке, одну за другой, пока второй рукой продолжает блуждать по телу Джонатана, исследуя, дразня, наслаждаясь, как затвердевают соски, когда он задевает их ногтями; скользит ладонью по его боку, по бедру и накрывает уже ставший очень заметным бугор на штанах Джостара. Ему приходится закусить губу, чтобы сдержать рвущийся наружу стон, когда чувствует, как сильное тело Джоджо содрогается под ним в предвкушении и нужде.       Он встаёт на колени и принимается за свои штаны, – на что Джоджо гипнотизирует каждое его движение круглыми от шока глазами, – а когда Дио усмехается, глядя глаза в глаза, тот подрывается с места, и он не может остановить его так же, как не мог остановить его летящие в лицо удары, которыми они посыпали друг друга несколько минут назад.       Но сейчас он нежен, когда перекатывает Дио на спину и подминает под себя, осыпая поцелуями его шею, его лицо, и это так до безумия приятно, что Дио неистово впивается в его волосы и притягивает его ещё ближе, попутно вскидывая бёдра и утыкаясь своей всё ещё сокрытой одеждой эрекцией Джонатану в живот.       Он не помнит, как они избавились от остатков одежды. Джоджо гладит его, ласкает и покрывает поцелуями, Дио – царапает, кусается, тщетно пытаясь выбраться из-под Джоджо и усесться на него верхом.       Он уже чувствует, что готов закричать и разрыдаться от желания наконец кончить, но вдруг отталкивает Джоджо от себя.       – Ляг на спину, – приказывает он, и Джоджо, после секундного колебания, повинуется.       – Мне кажется, что будет лучше, если…       – У тебя же никогда не было подобного, или я ошибаюсь? Так что заткнись и хотя бы раз в жизни сделай так, как я тебе говорю.       Кажется, его слова не убедили Джоджо от слова вообще; он с опаской наблюдает, как Дио раздвигает бёдра и осматривается в надежде найти хоть какое-нибудь средство, которое бы могло сойти за смазку.       Но он никогда не держал ничего подобного у себя в комнате, так что и искать это что-то было абсолютно бесполезно. Что ж, сойдёт и слюна. В конце концов, здесь они никак не могут навредить друг другу, а любые раны всё равно затянутся через несколько секунд.       Он плюёт на свою ладонь и, полностью игнорируя гримасу Джоджо, размазывает слюну по его члену. Одного движения достаточно, чтобы ему сорвало крышу: Джоджо стонет в голос и запрокидывает голову назад, остервенело толкаясь Дио в кулак.       В любой другой ситуации Дио непременно бы поиздевался. Он бы медленно надрачивал ему, доводя до грани, заставляя содрогаться в сладких конвульсиях, и не давал бы кончить до тех пор, пока он не зарыдает о пощаде.       Но прямо сейчас Дио сам готов свихнуться от возбуждения. На периферии сознания мелькает мысль о гробе, о беспомощности, о полнейшей изоляции от внешнего мира, и по телу проносится волна облегчения от того, что Джоджо спас его от всего этого. Он был здесь, когда Дио приказал ему исчезнуть, но на этот раз он точно не собирается ругать его за непослушание.       Он хочет избавиться от липкого чувства страха и ещё больше – от неуместного чувства благодарности. Он хочет наконец потрахаться, он хочет – стать единым с Джоджо, и не так, как он сделал это в том гробу.       Он приподнимается и решительно направляет его плоть в себя. Джоджо выглядит так, будто хочет что-то спросить, но не может выдавить из себя ничего, кроме сдавленного рыка и оборванных полуслов-полувздохов.       Очень узко, медленно и больно. Джоджо большой, а Дио опускается на него сейчас сухим и абсолютно не подготовленным. Но, честно говоря, бывало и хуже; чаще всего его партнёры не заботились о нём так же, как и он не заботился о них, так что боль, нарастающую, пока он дюйм за дюймом вбирает член в себя, можно было вполне стерпеть.       Джонатан смотрит на него широко открытыми глазами, и это даже хуже, чем ноющая боль в пояснице. Он выглядит таким честным – таким невинным, – в то время как Дио скорее предпочёл бы видеть на его лице сладострастную гримасу, предпочёл видеть его жадным и уязвимым, какими и должны выглядеть мужчины в такие моменты.       Дио хочет, но понимает, что попросту не может закрыть глаза. Взгляд Джоджо гипнотизирует и пугает. Он никак не может понять, о чём он думает, зато внезапно чувствует, что больше не владеет ситуацией; что прямо сейчас он пропадёт так же, как когда опускался на дно океана, как когда его проткнул пик статуи в полыхающем поместье Джостаров, как когда его отсечённая голова летела в обрыв с той башни.       Джоджо вскидывает бёдра в тот момент, когда Дио опускает свои вниз, и внезапная острая боль рывком выдёргивает его из мыслей. У него кровь, но её совсем немного, и, зная это место, можно не сомневаться, что всё заживёт ещё до того, как они закончат. Она отлично заменяет смазку и облегчает Джонатану сделать следующие несколько толчков. Дио снова насаживается на всю длину; руки Джоджо крепко держат его за бёдра, в то же время позволяя ему двигаться так, как он захочет.       Он опускается под другим углом, и член внутри задевает какую-то точку, от которой мозг Дио взрывается калейдоскопом чувств и мыслей.       Ему хорошо, ему больше чем хорошо, ему прекрасно, даже несмотря на всё ещё присутствующую боль. А может, это именно она каким-то образом сейчас доводит его до исступления. Если боль – неотъемлемая составляющая их соития, пусть так оно и будет.       Если бог существует и управляет судьбами, на земле ещё никогда не было таких же запутанных отношений, как наши.       Толчки становятся более рваными, Джоджо вбивается в него, натягивая своими ручищами на член; Дио двигается на нём настолько быстро, насколько позволяет их поза, опираясь руками Джоджо на грудь, безжалостно впиваясь пальцами в каменные мышцы. Но похоже, что врагу всей его жизни сейчас точно так же наплевать на боль. И это распаляет ещё больше.       Мы две половинки единого целого.       Внутри снова зарождается смех, потому что до него только сейчас доходит второй смысл этой фразы. Он забрал тело Джоджо и наделил его вечной жизнью, а сейчас он соединился с этим же телом в этой комнате. Невозможно сказать, что из этого интимнее: безоговорочное владение этим телом в реальности или то, как Джонатан овладевает им сейчас.       Он не может отрицать, что то, чем они занимаются, – нечто большее, чем просто секс, хотя Дио никак не может понять, что конкретно это большее. Он видит понимание в глазах Джонатана, которое ненавидит по большей части потому, что оно смущает, проникает под кожу и что его смысл так и норовит от него ускользнуть. Разве не должно быть наоборот? Разве не Джоджо должен сейчас недоумевать, смущаться, не в состоянии сделать ничего в ответ?       Как ты и говорил, Дио, мы две половинки единого целого… судьбы которых наконец сплелись в одну…       – Что…? – с трудом выговаривает он, даже не до конца зная, что хочет спросить, и снова выпадает из реальности, когда тело смывает очередной волной наслаждения.       Джонатан садится и притягивает его ближе, и Дио окончательно оставляет жалкие попытки связно мыслить, полностью концентрируясь на ощущениях, на движении чужого члена внутри себя, на той чудесной точке, которую он задевает снова и снова, на мощных руках, крепко обнимающих его за талию.       Дио впивается в его волосы, чтобы не упасть, и начинает двигаться ещё быстрее; Джоджо целует его везде, докуда только может дотянуться, его шею, плечи, ключицы…       – Дио, Дио, я сейчас…       – Да… – шепчет он, также чувствуя близящуюся разрядку. Их тела так близко, что он с трудом протискивает между ними руку и дотрагивается до своей пульсирующей плоти. Нескольких движений достаточно, чтобы кончить себе в кулак, пачкая их обоих, и в тот же момент Джоджо содрогается под ним, изливаясь внутрь.       Если бы он не держал его за волосы, то попросту бы рухнул на постель и тут же растаял. Он слышит жалкое, тихое поскуливание и всей душой надеется, что этот голос принадлежит не ему, а Джоджо.       Не расплетая конечностей, они тяжело опускаются на кровать. Дио только для вида делает попытку отстранить от себя Джоджо, но тут же успокаивается, когда понимает, что такое слабенькое пихание навряд ли сможет его растормошить.       Ему следует сказать что-то обидное или колкое, чтобы всё вернулось на круги своя. Что у Джоджо мало опыта или наоборот, что это он слишком опытен по сравнению с ним, но всё, что он может сейчас сделать, – это широко зевнуть. Джонатан елозит и укладывает их удобнее, и Дио решает, что колкости могут вполне подождать до следующего раза.