Весь твой мир в моих глазах

То, что я понял сразу — так это то, что Роджер был очень необычным юношей. Он одновременно был самым невыносимым и самым подходящим мне сожителем. Этот парень был до чертиков упрямым, я понял это на следующее утро, когда открыл дверь своей комнаты, и меня тут же обдало мощным потоком табачного дыма, шедшим явно не с балкона. Я только вздохнул и покрепче сжал зубы. И так мне приходилось делать довольно часто, ибо Роджер Тейлор был самим собой в любой ситуации и подстраиваться ни под кого не хотел. Конечно, он провожал меня на занятия или до магазина, но, как он говорил, от скуки и проветривания мозгов от учебы. Правда, от какой учебы тот проветривался, я особо не понимал — при мне он даже учебник ни разу не открыл. По рассказам его самого, в колледже они только курили или играли в какой-то молодежной группе. Была еще одна неприятная ситуация — телефон. В любое время суток в нашей квартире раздавался треск звонка, и если я подходил к телефону, то меня неизменно встречал еще один женский голос. Особа по имени Джулия/Анна/Тина/Крис/Макбета с придыханием или злостью вопрошала "Роджер?" и дальше могли последовать важные подробности о том, что Тейлор приглашен завтра на вечеринку; забыл у кого-то в спальне свой брелок от ключей; самый прекрасный и милый парень на свете; а также перечисление еще многих его достоинств, включая, кажется, нескончаемую энергию в ночное время и способность залезть всем этим девушкам под юбку в любом месте и на любой поверхности. Я обычно вежливо выслушивал всех этих ноющих по моему соседу девчонок на том конце провода и обещал, что все передам. Обычно я этого не делал: знал, что Тейлор никогда никому не перезванивает, а только ухмыляется или долго пытается сообразить, что за имя такое Макбета. Я долго ломал голову над тем, где Фредди мог откопать такого лентяя и волокиту, которого, похоже, ничто серьезное в жизни не интересовало. Роджер был человеком, забывавшим закрывать входную дверь и снимать с плиты кастрюлю, он мог нещадно шуметь в 6 часов утра от того, что у него весенний прилив сил. Я, честно, пытался быть с ним мягким, меня не так-то просто вывести из себя, но Тейлор взрывался от каждого слова, а я начинал заводиться следом. "Интересный какой" бурчал сосед, когда я просил захватить его мусор, а я хотел руками всплеснуть: ну неужели ему сложно пройти два шага до чертового ящика? Но, театрально помучившись, Роджер брал наконец мешок и убирался восвояси. Мы часто спорили о всякой ерунде, обычно камнем нашего преткновения становились его выпады и чрезмерная леность. Я почти невесомо провел рукой по гладкой поверхности зеркала. На пальце остался толстый слой пыли. Я в задумчивости сдул его, чуть было не закашлявшись, и вздохнул. Мы еще с самого первого дня договорились с Роджером, что уборка гостиной будет его обязанностью, но он, видимо, решил воспользоваться моим положением и проигнорировать данный пункт. Либо этот парень вообще не привык убираться. Я услышал, как в ванной открылся кран, и направился туда, как учитель, готовящийся отчитать мальчишку за невыполненное домашнее задание. Когда я открыл дверь, мальчишка ойкнул и хрипло произнес: – Твою мать! Тебя стучаться не учили? Может быть, я тут переодеваюсь или непонятно чем занимаюсь, а ты так вламываешься! – Да будь ты хоть голый, поверь, мне абсолютно все равно. – А я, знаешь ли, не привык своей задницей перед парнями крутить. Почему у вас нет замка? – Сломался, уже давно, да это и не важно. – Нихрена себе. Я нащупал тряпку на полке, попутно думая о том, что мой сосед собрался нежиться в ванне, а мне еще надо вычистить всю прихожую и кухню до ухода на занятия. – Роджер, ты не мог бы прибраться в гостиной? Там через грязь не пробиться. – А ты как узнал? Кажется, он очень удивился, и я усмехнулся: опять одно и то же. Когда же они все научатся включать мозги? – К зеркалу подошел и чуть не задохнулся от пыли. Протри его хотя бы. – Нахрена оно тебе-то сдалось? А меня лично вот здесь зеркало устраивает. Работы было еще много, а начинать день с перебранки я не хотел, так что бросил Тейлору: – Просто уберись в комнате, Роджер, это не так сложно. – Интересный какой, – пробурчал свое любимое парень. – Если так хочется, сам уберись. Я вышел, зная, что он подуется и рано или поздно сделает, что нужно. В этом был весь он — какая-то одному ему понятная маска хаоса, скрывающая под собой что-то по-настоящему важное, я никак не мог понять, что именно. Спустя время я стал привыкать к его штучкам, все лучше реагируя на очередные выпады и понимая, почему Булсара все-таки притащил его к нам в квартиру. Роджер принимал меня за равного себе. Он был человеком не слов, а действий. Он никогда не сидел около меня и не ругал Бога за мою ограниченность, как моя мать когда-то, не читал мне психологических лекций о прелестях жизни. Если мне действительно нужна была помощь, он делал, и делал быстро и хорошо. Молча отбирал у меня нож на кухне, когда я пытался нащупать край моркови, отталкивал от машины зазевавшегося водителя и помогал найти медиатор. Роджер не задавал глупых и неуместных, в моем понимании, вопросов, хотя, когда мы сидели с ним вдвоем, мне иногда казалось, что ему так и хочется спросить о чем-то таком запретом и непонятном. Но он явно сдерживался: не привык лезть в душу чужим людям. А самым необычным было то, что он забывал. Когда мы шли по улице, он обычно болтал о всякой всячине, а потом залетал в какую-нибудь лавку, оставляя меня снаружи, и только через несколько секунд тянул за собой. Иногда зачем-то предлагал посмотреть вместе с ним телевизор, а в подъезде один раз загляделся на девушку с нижнего этажа и, толкнув меня в бок, поинтересовался: "Ну не красотка ли, а, Мэй?". Но самым странным был тот раз, когда он, неделю копив деньги на, наверно, что-то важное, потратил их на какой-то невероятный пиджак. Он принесся домой, шурша оберткой и все бормоча себе под нос: "боже, он великолепен!" и целый день провел в ванной. Я ушел на кухню, пытаясь самостоятельно приготовить ужин, и в тот момент, когда я пытался по вкусу отличить два разных сыра, на всю квартиру раздалось его громкое восклицание: – Брайан! Брайан, иди сюда, скорее! Я, поняв, что с сыром вряд ли что-то выйдет, отозвался на его клич. Зашел в ванну, остановившись в дверном проеме и пытаясь понять, где находится Роджер. Тот выдал своим королевским тоном откуда-то со стороны зеркала: – Глянь-ка, он не очень топорщится сзади, а то как будто спина жирная. Я чуть дар речи не потерял, но тут же собрал все свое негодование и выпалил: – Ты что, дурак? – Ой, прости, забыл. Черт. – Я почувствовал, как Роджер подошел ко мне поближе и немного взволнованно принялся объяснять: – Ты просто всегда так смотришь внимательно, прямо в глаза, как будто... ну ты понял. Меня клинит иногда не по-детски, кудрявый, ты уж извиняй. Я только понимающе похлопал Тейлора по плечу, а тот вдруг потрепал меня за волосы, прямо как в нашу первую встречу, словно раскусил мой прием. Улыбка как-то сама собой выползла на мое лицо и оставалась там до конца дня. До-си-соль-до. Первый лад. Плавное замедление. Бас и первые три струны. Барре. И звенящий флажолет на последних нотах. Я еще раз любовно провел пальцами по дереву своей гитары и только тогда услышал негромкие хлопки, доносящиеся из дверного проема. – Вау, – восхищенно произнес Роджер и плюхнулся на диван рядом со мной. – Это было очень красиво. Ты классно играешь. Я неловко улыбнулся, поражаясь его неожиданному комплименту, звучащему так искренне. Мне стало очень приятно от того, с каким восторгом он отнесся к моей музыке. Для меня это было чуть ли не самым важным в жизни. Лишившись чего-то настолько необходимого, как зрение, люди обращают куда больше внимания на то, что увидеть нельзя в принципе. Это становится для них одним из столпов сознания. У меня была музыка, и пусть я никогда не знал, насколько красива моя гитара, ощущение того, как стройная мелодия льется на мои пальцы, забиваясь в каждую щелочку тела, с лихвой компенсировало это. Я мог творить, мог сделать с песней, что пожелаю, и быть ничем не хуже других - в такие моменты я чувствовал какое-то причастие ко всему миру. Тем временем я стал наигрывать что-то другое, беззвучно шепча слова себе под нос. Тейлор аж присвистнул: – Обожаю эту песню! – Правда? Ты любишь Led Zeppelin? – Да ты что, это же одна из величайших групп! Я все детство провел, пытаясь наиграть Whole lotta love на отцовской гитаре. Получалось, правда, не очень, все-таки барабаны — это моя стихия. Я чуть смутился: мне же с самого начала казалось, что Роджер с его выраженной агрессией долбасит по своей установке, производя на свет какой-нибудь второсортный панк, и об отцах рока он даже не знает. А тут он оказался их фанатом и даже пропел мне пару строк, стуча пальцами по подлокотнику: - Should I fall out of love, my fire in the night, To chase a feather in the wind? Я снова улыбнулся, заслушавшись его необычным голосом. Даже в нем было что-то бунтарское и выделяющееся среди других. – Ого, у тебя голос такой хрипловатый, прямо для хард-рока. Или блюза в пивных... Тейлор толкнул меня вбок. – Да иди ты! Я даже фальцет вытянуть могу, если хочешь, прямо сейчас продемонстрирую. Я вдруг испугался: – А может не надо? Поздно уже, соседи спят. Но Роджер не послушал меня и резко завопил, беря такие высокие ноты, от которых, наверно, вылетели бы стекла. Я перевалился к нему, пытаясь рукой найти его рот и заткнуть, но Тейлор вскочил и заносился по комнате, не прекращая горланить на всю квартиру: - 'О sole, 'o sole mio, sta nfronte a te, sta nfronte a te! Он пел и смеялся, а я все ходил за ним по комнате, следуя за чистым голосом, и, водя руками, пытался поймать парня хоть за что-нибудь и не захохотать вслед за ним. Все это походило на странную, какую-то печальную игру, замкнутый круг, но мне отчего-то было легко и весело. Роджер к тому же принялся стучать в такт своим завываниям по всем попадающимся под руку предметам: выходило что-то жуткое, но четкое до профессионализма. Я понял, почему Роджер выбрал для себя именно барабаны; энергия в тот день и в каждый последующий вырывалась из него фонтаном, он был наполнен жизнью до краев. Ему нужно было быть ураганом, поражающим своей игрой до самого основания. Кровь бежала по сосудам, разнося кислород по телу и производя эту бешеную энергию; у Тейлора чесались руки, и он брал в них палочки, виртуозно стуча ими по тарелкам в ритме ударов своего сердца. А сердце у Роджера билось быстро.