Весь твой мир в моих глазах

Роджер притаскивался с учебы в час или два, если вообще бывал на ней, спешно готовил нам обед из всего, что найдет в холодильнике, так же быстро эту еду поглощал, и заваливался спать до самого вечера. Меня это уже не удивляло: Тейлор жил исключительно ночью, словно питался ее промерзлым воздухом. Обычно он укатывал на очередную вечеринку и мог вернуться под утро, но, надо отдать ему должное, всегда один. Видимо, он не привык приводить своих пассий к себе домой: для него это было всего лишь развлечение на одну ночь и ничего после. Я не осуждал, но где-то в глубине души не мог не сочувствовать ему. Этот выбор он сделал сам, а каждый творит со своей жизнью все, что заблагорассудится. А Роджер был не каждым. В нем засел какой-то острый осколок боли, который даже зрячему разглядеть было сложно. Я осознавал это, когда слышал его тяжелое дыхание, порожденное ночными кошмарами, раздражение в голосе при разговоре о личной жизни и семье, даже в его бесконечных придирках. Я понял это в ту ночь, когда мысли в голове были слишком громкими, и я пытался заглушить их включенным на кухне радио и кружкой чая. Кто-то попал в скважину не с первого раза, входная дверь громко хлопнула, и Тейлор возвестил о своем приходе падением на пол чего-то тяжелого и изощренными ругательствами. – Опаньки, а чего это мы не спим? – раздался с порога кухни его веселый голос. Я поморщился: парень был вдребезги пьян, от него за 3 метра разило перегаром. Отвратительная смесь дешевого виски и выкуренной пачки, это пахло не весельем, а какой-то улицей на окраине Лондона. – Бессонница, – буркнул я, уже намереваясь уйти и запереться в своей спальне. Роджер только хмельно рассмеялся и схватил за меня руку: – Часики-то уже пробили полночь, малышу Брайану пора в кроватку! – произнес он чуть ли не издевательски. Я выдернул свою ладонь из некрепкой хватки, давая понять, что разговор закрыт, а Роджер, пошатнувшись, едва не свалился на меня, я еле успел придержать его плечо. Он что-то просипел, а потом вдруг понесся прочь. В следующий момент его уже выворачивало наизнанку в уборной. Я стоял посреди кухни и слушал эти приторные звуки, пытаясь пересилить в себе отвращение. Запах от Тейлора, не его настоящий, а как будто вырванный из глубин моего прошлого, все еще стоял в моем носу, вызывая желание уйти. Но Роджер был моим другом, пусть и не самым приятным, а сейчас ему было плохо. Я нашел таблетки в шкафу — они теперь лежали у нас на самой нижней полке специально для моего соседа, налил стакан воды и отправился в ванну. В ней было очень тихо; Роджера перестало рвать, и теперь он сидел где-то, пытаясь справиться с алкоголем внутри. Я протянул руку со стаканом в темноту: – Вот, возьми, выпей. Тейлор не подавал признаков жизни. Осторожно пройдя вдоль ванны, я наткнулся на него, скорчившегося в самом углу, и присел рядом. Вложил ему в руку таблетки, а в другую впихнул стакан. Роджер только скомкано пробормотал "спасибо" и выпил. Я нащупал ручку крана и стал набирать чуть прохладную воду. Хотел было выйти, но решил, что нельзя оставлять Тейлора в таком состоянии, уснет еще и захлебнется. – А сейчас раздевайся и ложись в ванну. Тебе станет полегче. Я услышал легкий удар о каменную плитку: Роджер приложился лбом к холодной стене. – Почему тебе не плевать? – Ты мой друг. Знаешь ли, не хочу, чтобы ты тут помер, я тебя вряд ли откачать смогу, — я попытался свести в шутку оттенки жалости и заботы в своем голосе, но Тейлор не прореагировал. – Так что хватит убиваться и полезай в воду. Тот быстро скинул одежду и без пререканий опустился в ванну. Я все еще сидел на полу, привалившись спиной к бортику, и слушал плеск оглушающего водопада из крана. Тейлор молчал, даже не буркнул недовольно, что в ванной слишком холодно и что я достал его своими приказами. На миг мне показалось, что он отчаялся, все его существо сжалось в комок, а вода все хлестала и хлестала, билась о гладкую поверхность; и слова вырвались сами по себе, неконтролируемо и жестоко: – Зачем же ты делаешь это, Роджер? Зачем же ты делаешь это с собой? Я надеялся, что он не ответит, не расслышит за этим заполнившим все шумом, но он произнес с неприкрытым раздражением: – Заткнись, тебе никогда не понять. Таким святошам, как ты, никогда этого не узнать. Куда мне до тебя, такого маменькиного сыночка, который только и умеет, что осуждать. Мои-то проблемы — ничто, по сравнению с твоими! Мне стало неловко. – Я хотел помочь. – Убирайся, Брайан, – холодно произнес Роджер, и я вышел вон, оставляя его наедине с самим собой. И тут я начал что-то замечать. Тейлор стал относиться ко мне как-то по-другому. Наша ссора оттолкнула нас друг от друга, и в то же время очень и очень сблизила. Мы словно были теперь не соседями, мы были друзьями, и это было обоюдно. Роджер же был как всегда самим собой, таким же веселым и безбашенным. Конечно, он часто уезжал на свои тусовки и приезжал в таком же помятом виде, и в принципе все оставалось, как всегда. Но что-то изменилось, и я никак не мог понять, что. Прошла еще неделя, и начался апрель. Мы с Роджером часто сидели по вечерам в гостиной, он смотрел телевизор, а я медленно падал в сон под звуки очередной перестрелки. Я играл на гитаре или учился, а Тейлор слонялся по комнате в поисках чего-нибудь интересненького или даже раскрывал свои конспекты, читая вслух латынь и пытаясь произвести на меня впечатление. Мы разговаривали обо всем: о музыке, скучной политике, астрономии, разных городах и странах, и в то же время —никогда о чем-то личном. Мне очень нравилось проводить вечера так, в неспешных беседах, Тейлор был не глупым, у него был острый ум, который затмевала его леность. А больше всего мне нравилось готовить вместе с ним, хоть я никогда этого не говорил. Повар из Роджера был ровно такой же, как из меня надсмотрщик, и съестным блюдо выходило только в половине случаев. Он плевался и ругался, и мы чаще ели мою стряпню. Роджер объяснял это тем, что все остальные органы чувств у меня развиты лучше, а ему хватит и глаз. Я смеялся, а он опять начинал злиться; он был просто веселым мальчишкой, которого жизнь нарядила в слишком тяжелый для него костюм взрослого. День начался как всегда — чаем, изучением очередной темы по коллапсу звезд и врубленной на всю квартиру пластинкой The Who с завываниями под нее видимо не отошедшего от вчерашней пьянки Тейлора. Через минут пятнадцать такой шумной жизни, я, не выпуская книгу из рук, распахнул дверь своей комнаты и окликнул прибывающего в экстазе соседа. – Роджер, ты не мог бы капельку потише, ты мне мешаешь заниматься. И окно закрой, тут же дубак. В следующую секунду в меня была кинута огромная диванная подушка, а мой учебник — жестоко отобран, и голос Тейлора с ужасом поинтересовался: – Боже мой, как ты это делаешь? – Что, читаю? О шрифте Брайля никогда не слышал? – Да нет, учишься, когда на улице так охрененно! Может, сходим погулять? Я обреченно вздохнул: экзамен надвигался, но был еще слишком уж далеко, чтобы паниковать, а Роджер всегда добивался того, чего хотел, так что пришлось соглашаться с надеждой на то, что сосед успокоится и по приходу просто завалится спать. Мы неторопливо шли по тропинке парка, и Тейлор не переставал болтать о какой-то чепухе, чуть придерживая меня за рукав пальто. Я практически не вслушивался, стараясь вдохнуть полной грудью воздух, наполненный недавно прошедшим дождем и травой, детским смехом и взмахами крыльев первых грачей в городе. – Боже, до чего классно! Прямо настоящая весна! Вот это да, Брай, радуга прямо в фонтане. Я первый раз такое вижу. Черт побери, ну и красотища! Стой, давай тут пока постоим. Мне не особенно хотелось торчать на одном месте, особенно когда мой нос учуял столь желанный запах выпечки, так что теперь живот справедливо урчал. Поэтому я без какого-то энтузиазма припомнил Роджеру отрывок из своего учебника: – Это же всего лишь капли, освещенные ярким источником света; в результате преломления лучей появляются цвета спектра видимого излучения. Я прав? Неужели в этом есть что-то необычное? К удивлению, Тейлор ответил как-то чересчур воодушевленно и по-детски обидчиво, словно защищал свою любимую игрушку: – Да ты что, она же появляется ниоткуда! Раз, и такое веселье в небе, только представь. – Не могу. – А ты попробуй! Такой резкий переход, точно вырезан. Сначала красный, потом оранжевый, даже считалочка такая есть... Я почти что закатил глаза к небу и нехотя перебил: – Роджер, я не знаю, что такое красный. Так что давай пойдем поедим. Мы спокойно двинулись дальше по дорожке, но я кожей чувствовал, как друг стушевался, так что теперь я просто молчал, давая ему время. Всем людям со мной непросто. Все они хотят перевести меня через дорогу и кормить супом с ложечки, а потом, поняв, насколько их смущает человек, прислушивающийся к каждому их движению, побыстрее удрать. С явным чувством выполненного долга и собственного достоинства. Только к черту мне сдалась их помощь. Тейлор справа от меня вдруг подал голос: – Ну а белый? Ты знаешь, что такое белый цвет? Я поджал губы - настойчивость этого парня уже начинала выводить меня из себя. Но злиться было глупо до невозможности, особенно когда сталкиваешься с таким каждый божий день, так что я просто ответил: – Нет. А должен? – Ну, я подумал... это ведь как черный, только совсем наоборот. Черный — это ничего, а белый — все. – Белый — все, — бесшумно повторил я и вдруг почувствовал, как Тейлор коснулся своей теплой ладонью моей и робко сжал, переплетая пальцы на несколько бесконечных секунд. – Осторожно, тут ступеньки, — было слышно, как он улыбается, и я так живо увидел перед собой смешливую изогнутость его губ, что чуть было не навернулся. Роджер только фыркнул и беззлобно пожурил: — Балда. Я ведь говорил. А перед тем, как он меня отпустил, я подумал о том, что на этот раз вовсе не хочу этого.