Радужная изнанка неба

Реальность или нет? Руками ищу неосязаемое. Вслепую крадусь ощупью в тёмной пещере, полной хрустальных статуй. Не разбить, пройти. Снова, будто во сне. Мы сидим в моей комнате с Ирукой, беседуем об онанизме, а впереди маячит что-то неизвестное. Как неудобно уложенный член ненадолго замаячивший через трусы после Ирукиного прикосновения к моим губам. Он всё чаще бросает поблёскивающий взгляд туда. Делает комплимент, дескать, трусы мне идут, и красные кружочки на них похожи на маленькие шаринганчики. Бормочет что-то про мощное гендзюцу, скрытое за ними… Но нет. Даже если сон. Это никак нельзя назвать кошмаром. Я смущён. Пребываю в разрозненных смешанных чувствах. В непонимании. Чувствую привкус безумия, сон? Не важно. Это точно лучше опостылевшей реальности, и тем более — тех кошмаров. А ведь он симпатичный, Ирука… И всё это время… Сколько уже? Три года? Всё это время он был рядом, всегда поддерживал. Я не слышал от него ни единого упрёка или осуждения, он всегда был преданным, послушным и верным. Тихо всё принимал. Смирно терпел. — Ведь, ты же тоже чувствуешь, Какаши? — продолжая прижимать мою кисть к себе, свободной рукой он распустил свои длинные волосы. Тёмные локоны лоснящейся волной стекли по плечам, сделав его лицо каким-то совсем удивительно нежным и беззащитным. — Ты же чувствуешь так же, что я родной человек тебе? Мы как будто знакомы сотни лет, словно не раз встречались в иных мирах или временах, просто забыли. Умирали и рождались заново, засыпали и вновь просыпались, и неизменно находили друг друга, не помня ничего. Совсем другие, непохожие на себя прежних, — он перехватил мою руку, пальцы переплелись, ладони соприкоснулись. — И как эти руки, непременно соединялись в единое целое. Потоки нашей чакры вновь плели знакомые узоры и, так или иначе, сквозь время, прорастали, притягивались, сливались в единый орнамент. Вокруг меня вмиг будто лопнул огромный пузырь. Толстая, мутная упругая плёнка лохмотьями разлетелась в стороны. Цвета показались более яркими, воздух стал прозрачнее, звуки отчётливее. Водопадом нахлынули запахи — чая, шоколада, осени, чистых ирукиных волос. И всё моё существо устремилось в ладонь, в это, ставшее нестерпимо острым ощущение тёплой фактурной руки, слившейся со мной на периферии тела. И я уже не мог различить, где кончаюсь я, и где начинается он. Я чувствовал только само это прикосновение, но не мог уловить границ. Мы были единым целым. Такое было со мной впервые. Я не мог припомнить ни одного человека на своём жизненном пути, вызывавшего хоть немного похожие ощущения. Почему я заметил это только сейчас? Почему именно он? Почему я никого так не желал? Почему ни с кем рядом мне не было так хорошо и спокойно? Так несомненно и безоговорочно легко. Как будто, и вправду, наше знакомство длилось в разы дольше реального срока. Да какая вообще разница? Я понял о чём он говорил. Не имеет значения, кто мы, какие, кем являемся, где находимся и когда всё это происходит. Главное, что я чувствую что-то близкое и родное в этом человеке. Мне не страшно и легко. Я отдал всего себя во власть собственного сердца. Какаши Хатаке умывает руки и просто наблюдает за всем этим со стороны. Недоумевает, выпучивает глаза, вздыхает обречённо, но не вмешивается. — Да Ирука, чувствую, — прошептал я одними губами. Это уже говорил не я, просто воздух между нами своим колыханием констатировал неизбежность. И он больше не разделял нас. И не соединял. Он попросту тоже стал неотъемлемой частью нашего единого, новорождённого существа, которое постепенно приходило в слаженное движение. Неумело скользило дрожащими губами по губам, заползало похолодевшими руками к самому себе под тёплое кимоно, змеилось влажными языками; ворочалось, вздымалось двумя горячими, разгорающимися, растущими лепестками пламени… Испытывало удивление, волнение, любопытство. Что-то новое. Непривычно странное. И в то же время — естественное, органичное и самобытное… Единственно правильное. Внезапная мысль заставила меня немного прийти в себя. Я отстранился от губ Ируки, продолжая гладить его тело под распахнутым кимоно. Его ладони лежали на моём лице, пальцы впились в затылок. Мы тяжело дышали, намертво сцепившись взглядами. — Ирука, а как мы… — я пытался выровнять, успокоить дыхание, но сердце уже стучало где-то в горле, пытаясь выпрыгнуть наружу, и не давало дышать размеренно. — Это же, наверное, неприятно и больно? — А ты никогда не пробовал вставлять себе пальцы, принимая ванну? — он так же часто и тяжело дышал, руки его медленно поползли вниз, лаская моё тело. — Пробовал пару раз. Но немножко. Так, ради интереса, — в смущении пробормотал я, сбрасывая ненужную одежду с его плеч. Через складки упавшей ткани любопытно выглядывал, словно проросший из-под земли к свету стебель невиданного растения — этот наглец пришёл без трусов, в одном кимоно! — Но это был лишь палец. Да и не больше фаланги. Было. Странно. Ни приятно, ни неприятно. Странно. Я глубоко не лез. Пугался, да и нелепо как-то, — я издал нервный смешок. — А я по-разному пробовал, и даже как-то с учебным резиновым кунаем пару раз, не волнуйся, — он пытался спустить с меня трусы и я приподнялся, помогая ему. — А ты опытный шиноби, с тобой не страшно в разведку, — улыбнулся я, и с осторожностью, кончиками пальцев дотронулся до его члена. — Давай разведывать, тихо ты! — простонал он, и тоже устремился рукой к паху. Обхватил меня нежно и начал медленно двигать кистью, то немного сжимая пальцы, то расслабляя. Сладкое мучительное чувство начало распространяться волнами по телу от его руки, заставляя меня вздрагивать. Я со стоном снова неловко прильнул к его неумелым губам, мой таз сам начал двигаться в такт с его кистью. Зарылся рукой в складки сброшенной одежды и осторожно обхватил его мохнатые горячие яйца, бережно поглаживая их пальцами. Я пристроил другую руку на затылке Ируки, по пути убрав волосы с его лица. Гладкие локоны ласково опутывали пальцы, текли, извивались меж них. Его свободная рука гладила мои щёку и шею. Я, смакуя, целовал его губы по очереди, подцепляя их языком. В то время как Ирукин ловкий ужик постоянно пытался проникнуть глубже ко мне в рот, сталкивался, сладостно извиваясь, с моим, скользил по зубам и нёбу. Я, последовав примеру товарища, сжал его затвердевший пульсирующий член. Немного подождал, прислушиваясь к ощущению в ладони. К теплу. К этому биению жизни. И в унисон с ним начал двигать своей рукой. Я ещё не успел разобраться в происходящем. А нужно ли разбираться? Казалось, что весь мир сжался в точку и вспыхивал то тут, то там, каждый раз заново рождая целую новую вселенную локальными большими взрывами. Слишком много и слишком мало. Не хватает восприятия. Весь мир — это мы. Захлёбываюсь чувствами, задыхаюсь их обилием, но хочется ещё больше, за гранью этого мира, он слишком мал для нас. Я даже не понял, правильно ли я все делаю, приятно ли моему привередливому педанту… Всё произошло в одну секунду, одновременно — скрученное, застывшее время, вдруг размазалось, растянулось, взвизгнуло, распрямляясь… Что-то горячее потекло по моему сжатому кулаку, Ирука застонал и начал всхлипывать, вздрагивать всем телом, распахнув рот. Вибрация его голоса срезонировала, словно пройдя через всё тело в ещё больше напрягшийся член, пронзив мою руку мурашками до плеча. Большой тёплый цветок расцвёл кляксой на моей груди и медленно начал стекать вниз. Плоть у меня в ладони пульсировала реже, но отчётливее. Ирука непроизвольно, конвульсивно сжал свои пальцы на моих чреслах. Я взвыл. Со стыдом и беспокойством. Лишь бы он подумал, что это я от удовольствия! Не хотелось портить ему момент. Но он, казалось, совсем уже не замечает ничего вокруг. С облегчением я понял, что рука уже оставила мой член наедине с его болью, и вместе со своей напарницей, они судорожно елозят по моей груди, лицу, волосам, невольно распространяя семена того дивного цветка. Я же пальцы и не собирался убирать — всё сдавливал мягко, и продолжал двигаться. После — просто стал нежно гладить ими по всей длине его мужественного отростка. — Кажется, зря я полагался на твой опыт, — прошептал я ему на ухо, когда мы немного отдышались, предавшись нежным ласкам и объятиям. Он, словно бы решив как-то доказать свою искушённость, сполз с кровати на пол и встал перед ней на колени. Без церемоний, нагло схватил мой член ртом и сразу принялся ритмично сосать его, то глядя мне в глаза, то блаженно щурясь. Я просто одурел от неожиданности и от нахлынувших разом ощущений. Но он слишком резво ринулся в эту атаку. Неумело и неосторожно заглатывая член, он внезапно закашлялся, выпустив свою добычу изо рта. — Чаинка попала, что ли? — заботливо спросил я. Его кашель преобразился в смех. И резко прервался. Он вновь цапнул меня губами за причинное место. Во рту у Ируки было почти горячо, но когда он соскальзывал, воздух холодил мокрую кожу. И снова. Жар и прохлада ритмично чередовались, блаженно завораживая. Изредка его зубы цепляли головку, но это лишь придавало остроты и пикантности происходящему. Ирука мычал и постанывал, отчего я возбуждался всё сильнее. Одной рукой он тискал и ласкал мою ягодицу, другой — нежно сжимал и теребил напряжённую мошонку. Я утробно стонал почти в исступлении и гладил его по голове, пропуская мягкий шёлк волос между пальцев. Он на мгновение оторвался от члена, сбив ритм, и заставив меня жалобно заскулить. Всё ради того, чтобы обслюнявить свои пальцы, тут же начавшие проникать ко мне в задний проход. Мягко, нежно, постепенно, но неумолимо. Ирука милосердно продолжил хлюпать ртом, а у меня закружилась голова от очередного обилия новых ощущений. Палец уже протиснулся достаточно глубоко, и где-то там, внутри, вызывал волны тугого наслаждения, сполохами пронизывающего насквозь всё тело. Я больше не мог сдерживаться. Из последних сил, на жалких остатках воли и сознания, я решительно вынул член из его рта, придерживая рукой и плавно подрачивая. Нежно, кончиком, провёл им по шраму на ирукином лице от одного края до другого, и только после этого кончил в беззвучном крике. Другая моя рука крепко держала его за волосы на затылке. Палец пропал, выпал из ануса, и обе руки, будто когтями впились мне в зад. Я ощутил, как тугая струя давно сдерживаемого семени ударила его в лицо. И ещё раз. И ещё… Ещё. Я шумно втягивал воздух сквозь крепко сжатые зубы и трясся в экстазе. Ирука даже не зажмурился. Смотрел прямо на меня, и по щекам его медленно стекали обильные потоки спермы, смешиваясь по пути с бегущими из глаз ручейками слёз. Я на мгновение испугался, что обидел его в своём внезапном порыве… Но… Он начал вылизывать мне яйца, обсасывал член со всех сторон, целовал его, водил по нему безумно мягким языком от основания до самого кончика. Вдруг, Ирука в одно движение поднялся и пленил меня поцелуем. Мы плавно повалились на бок, ни на миг не прекращая своих ласк. Ирука хрипло постанывал, воздуха катастрофически не хватало. Что-то звякнуло и мягко стукнулось об пол — видимо, он задел ногой столик, когда мы падали на кровать. Не важно. Важным было то, что я нащупал между его ягодиц, тут же вспомнив, про лежавший на прикроватной тумбочке крем для рук. Мой заботливый помощник принёс его ещё неделю назад и оставил здесь, строго наказав мазать потрескавушюся кожу два раза в день. Я, как всегда, проигнорировал эти указания. Просто забывал мазать. Но вот, дождался тюбик своего бенефиса, наконец. Какой же прозорливый человек извивается в моей постели! Свободной конечностью, приютившейся под шеей Ируки, я дотянулся до тумбочки и схватил крем, продолжая целовать податливые губы и массировать упругий строптивый анус. Моё, рассеявшееся было возбуждение, вновь возвращалось. Я обильно смазал пальцы за спиной Ируки и продолжил свои изыскания. Он немного дёрнулся от прикосновения холодной смазки на моих руках. Я наглаживал его, помаленьку массировал круговыми движениями, продвигаясь вглубь. Палец легко скользил в эластичном кольце. Затем к нему присоединился второй. После — третий. Мы целовались и стонали в унисон. Я выдавил ещё крема на руку и в пару касаний обмазал им свой инструмент. Ирука сам встал на четвереньки передо мной. Сияющий в темноте белой смазкой член пытался с моей помощью проникнуть в недра распластанного чунина. Он то сморщивался, то гнулся под моим напором, отступал немного, и снова всё глубже погружался в желанное нутро. Устремлялся смело в тёмную неизвестность. И вот, он уже радостно скользит, словно катана в ножнах — заскучавшее без битв пыльное оружие. Чуть ли не звеня от возбуждения, едва не выпрыгивает с озорством, но вновь и вновь ныряет в глубину, на положенное ему место. Ирука натурально кричал, уткнувшись в подушку. Я крепко держал его за бёдра и нанизывал на себя. Шлепки, глухие крики, вздохи — всё слилось в единый гул. Само пространство дребезжало. Ирука уже в изнеможении положил голову на бок и ахал высоким голосом. В то же время, он рукой подталкивал меня за бедро к себе. Я задвигался быстрее и жёстче. Волна наслаждения начала подступать, зарождаться внизу живота, и, наконец, выплеснулась прямо в тёплого, уютного, родного Ируку. Внутри сразу же стало тесно, и я вышел, не прерывая протяжного стона. Ошибочно полагая Ируку измотанным, я даже не успел отдышаться. Недооценённый соперник внезапно оказался сзади, и я почувствовал, как рука, упёршаяся в спину, настойчиво склоняет меня к постели. Ну, вот и мой час пробил — думал я обречённо и заинтригованно, пока мой любовник орудовал кремом и пальцами. Было очень странно. Было волнительно. Больно не было. Горло перехватило — он вошёл. А я на мгновение вышел. Этот.. этот человек… Всадил мне, нет, не кунай… между… нет, не лопаток… в.. и не совсем в спину… И боль тоже была... Но это даже не было предательством, совсем наоборот.., а какое… Интересно, есть ли слово с противоположным предательству значением?.. Вернувшись из длившегося, как оказалось, пару секунд обморока… Я уловил, буквально жопой почувствовал, как он концентрирует чакру в своём члене и формирует её внутри меня. После этого происходило то, что невозможно описать, ибо я напрочь позабыл все слова. Я вообще перестал знать, что они существуют. Слова. Названия. Смыслы. Потерялось… Кажется, лишь одно слово с каждым выдохом вышёптывалось из меня, с каждым всхлипом тяжёлыми каплями, расплавленным металлом падало на и так уже искалеченную моими руками подушку: Ирука. Ирука. Ирука… *** Утреннее солнце пушистыми лучами заползает под веки. Ноги блаженно выползают из-под одеяла. Всё тело сладко ноет. И не только снаружи. Кое-где болит. Но нет этого вечного напряжения. Расслабленность, мурашки пробегающие снизу вверх. Воспоминания о минувшей ночи ласкают моё воображение. И даже хочется пойти на службу. Ируки нет рядом. Я не волнуюсь. Значит, скоро придёт с завтраком и новой историей. Предвкушаю. Я в очередной раз потянулся и отбросил в сторону одеяло. Кожу стягивало в разнообразных местах — ох, мы оба отключились в объятиях друг друга. Вставая, я пытался собрать воедино разболтанную память. А раздолбанное обнажённое тело всё так же сладко ныло. Даже не помылся вчера, подумал я, опуская взгляд вниз. Коричневые засохшие пятна… — Ой! — только и смог вымолвить я, глядя на корочку размазанного по полу шоколадного следа, уводящего под кровать. Принесённый и оброненный Ирукой ночной кекс. Хочу его, уверен, он мне не навредит. Я ощутил внезапный голод, и встал на корточки в поисках вожделенного шоколадного кекса. Краем глаза уловил засохшие пятна спермы по всей постели. Ещё несколько красовались аж на стене. Надо всё прибрать. Ах. Какая-то… Ритмично излитая нежность.