Сказка Новейших времен

По мнению врачей, самый опасный вирус – вирус бешенства. Первые три дня вирус никак не проявляется. Первые три дня человек как ни в чем не бывало занимается своими делами. По истечении инкубационного периода, вирус бешенства практически невозможно остановить. Спустя семь дней человек погибает, в большинстве случаев. Вирус бешенства — самый быстрый на земле. По мнению тех же врачей, другой самый опасный вирус — ВИЧ. Именно эта заезженная аббревиатура, которая означает медленную смерть или смерть по пустяку. Имеются ввиду не те пустячные смерти, за которые номинируются на премию Дарвина и даже не те, которые принято называть среднестатистическими, будь то автомобильная авария, рак груди или яичек после 45. Вирус может не проявляться долгие годы. И вот однажды человек умирает от банальной простуды или еще чего проще. ВИЧ — своеобразный гурман, который предпочитает только иммунные клетки. Охотник, предпочитающий мясо другого охотника. Идея. Идея опаснее всех. Идея намного быстрее бешенства и неизлечима, абсолютно. Человек, подхвативший идею, уже никогда не избавится от нее. Идею можно купировать «кнутом и пряником». Но избавиться не получится никогда. Принято говорить, «мой дом — моя крепость». Это означает, что можно отгородиться от всего. Почти. Как бы не были высоки и прочны стены, идея проникнет внутрь. Самое опасное в идее, что, в отличие от своих органических коллег, она способна создавать нечто большее, чем копии. Мой дом — моя крепость. Мое зеркало в моей ванной комнате отражает мое лицо. Картина маслом. На кухне Лизавета натирает мясо каким-то смягчающим маринадом. Щеки совершенно красные. Я лихорадочно втираю смягчающий лосьон. В исступлении бормочу себе под нос что-то про реванш, про бесценность сотрудников, про мужественность первых мимических морщин. Натираю смягчающим лосьоном треснувшее эго, подклеиваю отколовшиеся кусочки и трещины. Шлифую противоречия и неровности. Позади раздается знакомый смешок. Волна холода пробегает снизу вверх по позвоночнику. В зеркале мелькнул силуэт, шаг назад. Неужели. Секунда падения, глухой стук. Темнота в глазах перетекает в ноющую боль в затылке. Липкое, теплое пятно. Цвет тёмно-бордовый, матовый. Я лежал, зажмурив глаза. Мурчанье, неестественно гулкое, больше походившее на работу тракторного двигателя на холостом ходу. Что-то сухое и теплое прикоснулось к кончику носа, затем гул приутих. Открыв глаза, я увидел огромного черного кота, сидящего на стиральной машине. Широко раздвинув лапы и задрав одну вверх, кот усердно вылизывал промежность, длинный пушистый хвост свисал чуть ли не до пола. Я начал отползать к стенке с опаской поглядывая на него. — Даже представить не могу, где она достала его, он же просто огромен. Откуда он вообще взялся здесь? — Недоумевал я, — Лиза, Лизавета! На какой помойке ты нашла этого монстра, он же нас сожрет, если голодным останется! Отрицание — сорт психологической защиты. И она громко отвечает из кухни: — Ты о ком? Я тебя не понимаю? Я готов верить, верить в Иисуса, верить в НЛО, верить в астральных паразитов, даже контентной рекламе. Этим копеечным семинарам на тему сиюминутного обогащения. Этим дедовским методам для создания идеальных кубиков пресса всего за два дня при помощи волшебных гомеопатических таблеток. Способ применения «per rectum». Этим, скрытыми врачами, простым методикам по удалению целлюлита с задницы по средствам активного натирания содой. И я говорю: — Ну как же о ком, о твоём коте! Я готов верить во все что угодно, кроме того, что это тот самый кот моей квартире. Лизавета отвечает: — Ты, наверное, головой ударился, я не брала никакого кота. Кот отрывается от вылизывания своей промежности и внимательно смотрит на меня, он говорит: — Чего уставился? У тебя на работе все только этим и занимаются, а у тебя лицо будто бы впервые видишь. Кот подмигнул. Я вскрикнул, кот рассмеялся тягучим смехом, он говорит: — Важный человек испугался? Впервые речь от кота услышал? Я прошептал в исступлении: — Я просто ударился головой, тебя нет. Быть не может. Коты не говорят. В ванную заходит Лиза и видит меня в углу, свернувшегося в позу эмбриона, нервно пялящимся в пустоту на стиральной машине. Ее дыхание дрогнуло, испуг, она говорит: — Что с тобой? И кот передразнивает, он говорит: — Да. Что с тобой? Мой взгляд перебегает то на кота, то на Лизу, и я шепчу: — Разве ты его не видишь? И кот снова передразнивает, он поворачивается к ней и говорит: — Да. Разве ты меня не видишь? Затем он поворачивается ко мне, выпучив глаза, шепчет: — Представляешь, не видит и не слышит. Он спрыгивает со стиральной машины, подходит вплотную и говорит: — А теперь послушай парень. Сейчас тебе лучше всего заткнуться и взять себя в руки, ты же не хочешь оказаться в психушке. Я стараюсь дышать глубже, поднимаюсь, не смотря Лизе в глаза, выхожу. Спешно обуваюсь, в первое, что попало под руки. Она говорит: — Куда ты собрался? Я — виноградная лоза, окунутая в жидкий азот, прикоснись — и я рассыплюсь. Она говорит: — Тебе нужна помощь? Я встаю, не поднимая глаз, отвечаю: — Нет. Помощь на женском языке означает сочувствие. Ох уж этот хороший для всех парень.