В плену у Крысиного Короля

Гигантская крыса за его спиной никак не давала Фрицу покоя, но по мере того, как укусы прекращались, сменяясь вылизыванием, он успокоился и даже позволил повернуть себя на живот. Язык крысиный пробирался ниже, давая прочувствовать каждое движение, ласкал его медленно, и Фриц тяжело дышал, выгибаясь, — для него это было впервые, и он не без трепета открывал новые ощущения и удивлявшие его реакции своего тела. Но когда настойчиво тревоживший его кончик крысиного хвоста ввинтился слишком глубоко, и он понял, в каком именно смысле хочет воспользоваться им Крысиный Король, стало уже слишком поздно, и распаленный мальчик уже просто не смог прервать этих ласк, хотя до глубины души прочувствовал их порочность. — Не надо... — Тсс... — Больно! — вскрикнул наконец Фриц и сжался, отталкивая крысу от себя. — Когтями я и вовсе раздеру тебя. Но мой хвост... — заметил Крысиный Король, всё же пододвигаясь и впиваясь когтями не в нежные места, так хотя бы в талию. — Он колется! За спиной послышался скрежет, а затем он протянул ему хрустальный фиал с заточенной в нем золотистой жидкостью. — Тогда тебе придется сделать все самому. Фриц, поняв, чего от него просят, чуть не выронил красивый резной флакон, который до того разглядывал. — И будь послушен. Острые когти чуть вздрогнули, вновь впиваясь в бока и намекая, что глупить не стоит, и Фриц принялся размазывать масло по своей промежности, а жесткая сухая лапка крысы перехватывала его ладонь, направляя туда, куда нужно. — Небрежный, неаккуратный, неблагодарный, — скрежетали крысиные зубы за спиной. — Тебе будет больно, и только ты сам виной тому. И действительно, было больно. Но с каждой просьбой его отпустить, с каждым жалобным вскриком Крысиный Король прикусывал его сильнее за плечо, приговаривая быть послушным воле короля; скрежещущие звуки его речи сулили даже некое вознаграждение, но единственной и лучшей наградой для юноши сейчас было бы, если б крысиная хватка ослабла — но этого Крысиный Король не допустил бы. Вскоре началось то, в сравнении с чем касания и попытки проникнуть в него хвостом казались цветочками, милой безболезненной забавой, поскольку, как выяснилось, размеры крысиного полового органа в сравнении с телом были куда крупнее; непропорционально огромный, он словно обжигал болью, и Фриц отчаянно кричал, поскольку ему казалось, что его раздирают изнутри. А крысиный язык слизывал его слезы и кровь, и казалось, что долго так не протянуть, но, к счастью, Крысиный Король оказался по-звериному скор и излился быстро. Всё произошедшее казалось кошмарным сном. Фриц вздрагивал, его тошнило, но он никак не мог поверить в то, что с ним сотворили. В то, что он кончил от ласк мерзкой крысы, и в то как он, раздираемый гигантским, как ему казалось, органом, как он вопил выпустить его, но гаже всего было ощущение, когда крыс слизывал с его ягодиц кровь и шептал: — Какой сладкий, какой сладкий… Не хотелось открывать глаза, но всё равно пришлось. Король стоял рядом и шептал: — Не закрывайся от меня, мой сладкий, — и что-то менялось в его голосе. То ли дикция стала чётче, то ли другое. Нехотя продрав опухшие от слёз глаза, Фриц взглянул на короля... И не сразу узнал его. Ненависти не было, только опустошение. Глаза привыкли к сумраку и отрешённо юноша отметил, что у Короля в общем-то не маленькие глаза, да и зубы во рту вовсе не острые и не длинные, как кинжалы или стилеты, как он нафантазировал себе вначале. Обычные самые зубы, так же, как и ногти. И весь его облик враз будто лишился всего крысиного и приобрёл человеческие черты, хоть и не отличающиеся приятностью. Наверное, всё ему показалось в потёмках. Сейчас на него смотрел средних лет мужчина — глаза строго поблескивали из-под низко нависших бровей, но виделось в них и соучастие, даже удивительное для такого жестокого существа, каким Фриц привык видеть его. Губы чаще кривила злая усмешка, чем добрая улыбка — но все же сейчас на лице была именно последняя. Он словно бы осознал вдруг, сколько боли причинил, и извинялся за неё: — Что ты хочешь от меня, мой сладкий? — Щелкунчик... Я хочу сказать, племянник господина Дроссельмейера. Где он? — Его зовут Теодор, если хочешь знать. Зачем тебе этот избалованный мальчишка? Тут Фриц вспомнил, что все же дело имеет с врагом, и вновь уткнулся в подушку. — Хотел спросить. — Так проси! Хочешь власти? Золота? А генералом моей армии быть хочешь? — Где Теодор… И все кругом потемнело. Ответа он уже не услышал. Руки с длинными узловатыми пальцами и острыми узкими ногтями, и впрямь похожими на крысиные, убрали волосы со влажного лба, затем король перевернул его, устраивая поудобнее, принёс даже обрывок какой-то тряпицы и смочил ему лоб. Когда Фриц очнулся, над ним среди серой мглы нависало все то же нахмуренное лицо; оно было человеческим — и вместе с тем он твердо знал, что это и есть тот самый Крысиный Король, который мучил его недавно. Он посмотрел на него темными влажными глазами, а потом вновь вдруг взял его ладонь в свою и поднял вверх, чтобы коснуться ее своими тонкими, чуть теплыми губами. — Не плачь. — Солдаты никогда не плачут, — пробормотал Фриц, уязвленный, и отвернулся. — Но ты плакал во сне. — Это пустое... — стыдливо прошептал он и тут же встрепенулся: — Где он? Ты обещал мне вызволить его в обмен! — Хорошо. Как только ты сможешь встать сам. Он смог быстро — но не так быстро, как следовало бы. Лестница вела вниз. Новый подвал был куда более глубоким, чем тот, в котором держали Фрица. Здесь не было света, не было тепла. Крыса-тюремщик, которая выглядела как омерзительнейший полулысый гибрид человека и крысы, принесла бледно светящуюся гнилушку, а Король, поддерживая Фрица за локоть, привёл его в камеру. С потолка нескончаемыми каплями шёл ледяной дождь. Нет, над ними не нависало небо, и окон в потолке не было: просто влага скапливалась на сводах и капала вниз. Тонкие ручьи и набухавшие капли сползали вниз по стенам. И племянник господина Дроссельмейера, Теодор, был здесь. Точнее, то, что осталось от него. Измождённое тело, за запястья подвешенное под потолком. Плечи вывернулись, тело было в укусах, порезах и ожогах, но хуже всего в полумраке выглядела промежность. Стальная мышеловка пережимала его детородный орган, и было непонятно, как она ещё не отрезала его совсем. Пережатая мошонка отекла настолько, что была величиной с хорошее яблоко, член имел бордово-синий цвет, так что принц, скорее всего, стал уже евнухом. Фрица замутило. Он вздрогнул, заозирался, скорее отводя глаза от такого ужаса; Крысиный Король, меж тем, и глазом не повел, и стоял совершенно бесстрастно — а может, крысы просто не слишком склонны были к проявлению чувств Что ж — он обещал сполна расплатиться с двумя мальчишками за все страдания своего народа — и он выполнил его. Фриц скорее кинулся в ноги крысиному королю: — Пощадите его! Я всё для вас сделаю, только пощадите Теодора. Я на всё пойду. Тот кивнул, точно этой просьбы и ждал: — Хорошо. Щелкунчик даже не вздрогнул, когда его снимали с дыбы, он не почувствовал, как Фриц пытался поднять его на руки. — Глупый мальчишка! Только переломаешь ему все кости! — зло прокомментировал крыс и сам понёс Щелкунчика в ту же спальню, где размещался Фриц. Оба стояли над ним и смотрели: юноша с содроганием, старший спокойно, почти равнодушно, словно видел уже сотни и сотни казней, смертей и пыток — и это было правдой, ибо народ крысиный претерпел множество страданий от рук людских, и король когда-то давно скорбел по погибшим сородичам, но теперь скорбь эта сделала его сердце каменным. Глядя на ужасное зрелище, юноша не знал, как подступиться. А Король фыркнул и осторожно, ловкими пальцами, снял мышеловку, впервые вызывая стон. — Подайте макового отвара! — приказал он. Нож, пинцет и обрывки светлой тряпки замелькали у Фрица перед глазами, и он с содроганием смотрел на хирургическое действо, пока Крысиный Король, не приметив его бледность, не приказал увести его прочь. — Мальчишка слаб, его тошнит. Принесите нашатыря.

***

Глаза Тео были открыты, но сам он смотрел в себя и не замечал никого вокруг. Неподвижно лежал в кровати и смотрел в потолок. Вправленные плечи горели огнём, запястья, изрезанные до кости были перевязаны тряпками, а Фриц, прильнув к его груди, лежал и рыдал, пока сзади в его протестующее воспалённое нутро толкался член, принося запредельное унижение и боль. Фриц всхлипывал, обнимал друга, но терпел. Крысиный король же двигался так, чтобы доставить боль юноше, хотя мог доставить и удовольствие. Сейчас крыс вспоминал свою жизнь, не эту, крысиную, а ту, давно забытую и похороненную. Маг и книжник, любивший затевать опыты и эксперименты. Что пошло тогда не так? Он не знал, но только и он, и слуги в его замке превратились в крыс. Сначала, он верил, что другие люди помогут ему снять проклятие, вернуть себя, но люди ставили крысоловки, привозили кошек, назвали место проклятым. Спешно пришлось покинуть привычный дом с его комфортом: библиотекой, камином, кухней. Спешно спасались и слуги, дворня, дальняя родня. Никто не пытался расколдовать его; прежние друзья гнали и натравливали кошек, не признавая в нем прежнего именитого чародея. Шли годы и он вытравил из себя человечность. Их хотят убить, значит он победит всех и будет править миром. Так что он снова с наслаждением и с радостью иметь близость с человеческим юношей толкался в Фрица, слушал досадливо его всхлипы и даже не знал еще, что глаза его стали не крысиными, а такими же чёрными, как и раньше, что другие крысы приобретали постепенно всё больше человеческих черт, а крыса повариха вдруг всплакнула да и выругала старого крысюка, что тот принёс объедки, а не сподобился утащить хорошего мяса, яиц и овощей. Зато остро захотелось ему вдруг узнать, что стало с замком, уцелел ли? Не разгромили ли его люди? Король толкнулся в последний раз, изливаясь, снова укусил Фрица в плечо и уснул, а юноша, всё гладил Тео по груди и шептал: — Прости.