В плену у Крысиного Короля

Крысиный Король спал по-звериному чутко и очнулся еще затемно, встревоженно вздрогнув. Во сне за ним шла погоня и слышались людские крики с собачьим лаем — а в постели было тепло, уютно и покойно, а рядом с ним спал тот, кто почти что подарил ему освобождение от чар... Насколько Фриц казался ему надоедливым и несносным, настолько и притягательным. И его внимание ему льстило. Осознавать его было приятно. Правда, с другой стороны рядом чуть постанывал другой несносный мальчишка, принесенный сюда по прихоти первого, так что особо разлёживаться не стоило: чуть придет в себя, узнает в нем врага и поднимет крик. На что Фриц вообще надеялся, когда уговаривал его вернуть юного Дроссельмейера сюда? Такой несгибаемый, он до последнего будет считать его исчадием ада и ни за что не поверит мерзкой крысе... Что ж, с этим он разберется позже. И Крысиный Король блаженно потянулся, прижал к себе Фрица покрепче, чмокнул в щеку. — Нет... Позволь мне дальше спать... — пробормотал сквозь сон мальчик. — Ты спи, спи. А я пойду. А то твой друг проснется, увидит меня, и... И он поднялся, набросил длинное черное одеяние, надел все свои семь корон и вышел. В полутьме и тишине своих подземных чертогов ему показалось вдруг неожиданно мрачно и неуютно. Он добрался до одного из выходов близ сливной решетки, где стояла блестящим зеркалом мутная дурно пахнувшая вода. Здесь было светлее, потому что сквозь решетку в стене падал тусклый свет, стоял снаружи глухой серо-белый туман, но зрелище это неожиданно и остро напомнило ему прежнюю жизнь, а может, просто еле видный тусклый пейзаж и блеклыми красками не мог вызвать радости ни у кого, даже и у жизнерадостного человека, не то что у заколдованной крысы, перенесшей немало зла и несправедливости. Еще неприятнее Крысиному Королю казалась близость воды — не из-за инстинктивного страха, а из-за ненависти к себе и своей звериной морде. Видеть себя не хотелось до тошноты. Но повинуясь некому инстинкту самобичевания, он всё же подобрался к светлому поутру зеркалу воды и всмотрелся внимательно. Не могло там быть ничего, кроме уродливой звериной головы с длинными острыми зубками, маленькими круглыми глазами и округлыми ушами, и потому смотрел он заранее мрачно и строго... Тем сильнее оказалось потрясение. Он даже чуть было не свалился в воду: ахнул, покачнулся, падая вперед, уцепился острыми ногтями за скользкие стенки канала и выбрался кое-как, мокрый, но уже ничуть не злой. И если он вздрагивал, то не от холода, который пробрал тут же одежды, а от шока, овладевшего им. Едва выбравшись, он, не веря, смотрел на свои руки, снова гладкие, человеческие, с тонкими пальцами, бледные, с тяжелыми перстнями, с голубыми просвечивающими под кожей жилками. Кинулся к воде — но та была неспокойна после того, как он взбаламутил ее падением, и очертания лица казались неровными, сильно дробящимися среди бликов, так что оставалось отправиться назад — на розыски осколка одного-единственного оставшегося во всем крысином королевстве зеркальца. И когда поиски увенчались успехом, оторвался от созерцания он нескоро, раз за разом охватывая взглядом острый крючковатый нос, гордо поджатый тонкогубый рот, до сих пор темный от крови, и ярко блестевшие из-под низких бровей глаза. Оглядывал себя придирчиво, как иная барышня перед выходом в свет, рассматривая и проверяя. Вновь обретенные черты хотелось запечатлеть в памяти, чтобы не забывать уже никогда. В конце концов все в человеческом облике показалось ему вполне удовлетворительным и ровно таким же, каким он лишился его. Тогда он задрал нос уже чуть выше, довольно улыбнулся, что случалось редко, и вернулся в спальню. Вновь стать человеком было странно. Он хотел бы сказать, что это было прекрасно, но это было странно. А главное — он впервые обрел уверенность в том, что ему стоит делать. Этим же днем он, разыскав немного побитую молью меховую мантию, запылившийся бархатный камзол и туфли с серебряными пряжками, явился при всем параде в мэрию маленького княжества. Глаза его метали молнии, а голос грохотал, подобно грому. — Какое право имели вы развязывать многолетнюю травлю и вести войны против моего народа? Как допустили вы, что трон занял презренный наместник, позванный из соседнего королевства? Изгнать его немедленно! И он потянулся не то за шпагой у пояса, не то за магическим перстнем в карман. Чиновники, узнав короля-чародея, тряслись и кланялись. — Да, ваше сиятельство… Конечно, ваше сиятельство… Всенепременно, ваше сиятельство. Всё оформим… А когда он вернулся, то обнаружил, как вся величественная махина его дворца вновь поднялась из подземелий, и потемневшие от грязи пики вонзались в небо, а выцветшие флаги трепал свежий ветер. И теперь в полумраке родового замка было плохо видно. Но слуги быстро приводили всё в порядок. Снова загудел камин в хозяйской спальне, на кухне загремела посуда, в библиотеке убирали пыль. Маг холодно взирал на Фрица, который обнимал Щелкунчика и рыдал. Должно быть, мальчишка все еще не верил, что тот выживет... Или был зол за то, что его дуболомы так сурово обошлись с несчастным его другом. Что ж. Раз Королевство было возвращено, он более не злился на него. Тот, конечно, мог требовать сатисфакции... Как глупо. Царапнула совесть и снова пропала. Он подошёл к юному Дроссельмейеру, насильно оттащил всхлипывавшего Фрица от полуживого друга и помог сесть: — Я был груб, больше такого не будет. Как юноша умный, ты должен понять, что только ваше безрассудное нападение на меня и моих слуг всему причиной, — он обвёл глазами комнату и всё же полюбовался на свои человеческие руки, — но твои слёзы не помогут ему. Я сам им займусь, только вот осмотрю повнимательнее. А ты, пожалуй, не откажешься от горячей ванны. Фриц захлёбывался слезами, но ничего не мог поделать. Тело Теодора казалось жалким на фоне старомодного белья и подушек, король холодно взирал на страдальца, на ослабшего Фрица и пока ничего не делал, разве что позвал за лекарем, а потом и вовсе чуть было прогнал: — Твоё нытьё ему не нужно. Инструменты и повязки я принёс. Так что отправляйся прочь. — Нет! — Тогда не стони, как девица при виде мыши. Но Фриц был слаб, руки тряслись и коснуться воспаленного края раны, чтобы обработать ее, было совершенно невозможно. Теодор хоть и был без памяти, но при каждом движении мог вздрогнуть или дернуться, рука Фрица могла соскользнуть, и... Он просто боялся причинить еще больше боли и оттого не мог работать быстро и чётко, а Король, сидя рядом и скептически приподняв бровь, улыбался насмешливо и не думал помогать. Понимая, что помощи он не дождётся, Фриц не выдержал: — За что?! За что вы его так ненавидите?! — Не его, а исключительно его глупость и готовность броситься на защиту любого негодяя... А в особенности — старого короля, который, к своему счастью, давно умер. — Но как... — Моя мать, королева Крысильда, умерла из-за него! — отрезал король. — Но как? Это было давно, ваша матушка почила давным-давно, и... — Да, и именно он свел ее в могилу. Старый Король знал, что произойдет, развяжи он войну против крыс, знал, что крысиным народом правит король-маг и увидел отличный шанс избавиться от чернокнижника, — глаза мага зло сверкнули. — Вот только он не учел, что проклятье падет раньше всего на его дочь... У которой, как назло, объявился этот слабоумный защитник. — Но он же не знал об этом! Он не мог помешать гибели королевы Крысильды, а только помочь принцессе — и та его предала. — Да, а потом твоя сестрица спасла его и чуть не перешибла мне хребет своей туфлей. Одна радость — что прожила потом недолго. Фрица вновь начинали душить слёзы от обиды. — Как вы можете так говорить про Мари! А Теодор! Возможно, если бы он знал… Да что с вами говорить… Он махнул рукой и отвернулся, скрывая позорные для будущего офицера рыдания. Король не разгневался, он смотрел в окно, наслаждаясь светом и предвкушая нормальный ужин. Даже унылый дождь за окном казался ему чудесным. Прошло минут двадцать, прежде чем король ответил: — В твоих словах есть здравый смысл, я не хочу, чтобы ты тоже потерял всех, кто дорог тебе, и ожесточился, — тут он чуть было не добавил "как я", но продолжил: — Пожалуй, я помогу тебе. Фриц обернулся и снова поморщился от боли, но уже не от собственной, а от одного вида того, как холодные бледные пальцы дотрагиваются до кроваво-фиолетовых кровоподтеков, а острый скальпель рассекает края тех ссадин и ран, которые успели нагноиться из-за грязи и сырости, что стояла в темнице. Брезгливо кривясь, король осторожно поворачивал Тео, стараясь рассмотреть его как можно лучше и быстрее обработать те места, откуда могло пойти заражение. — Надо же, просто отёк. Евнухом он не стал, но болеть будет очень долго. Тонкие пальцы впились в мошонку (на самом деле маг очень осторожно ощупывал её, но из-за отёков Фрицу казалось, что король грубо мнёт её) и Теодор застонал. Впервые племянник господина Дроссельмейера осознал, что находится в светлом и теплом месте, а уже не в камере, попытался пошевелиться, но резкая боль в плечах, ногах, а главное — в паху дала о себе знать. В глазах плыло, после подвала ему казалось, что здесь слишком много света. На миг ему показалось, что он вновь видит перед собой крысиного короля, отшатнулся и вскрикнул. — Держи его, — приказал король Фрицу. Услышав незнакомый голос, Теодор вздрогнул. Прикосновения человеческих рук были приятны ему ровно до того момента, когда он смог скосить глаза вниз, увидеть собственное полурастерзанное тело с раной на самом позорном месте и осознал, в каком состоянии сейчас находится. Шок, стыд, боль охватили его. Фриц и этот добрый человек заботятся о нём? О, они просто не знают, какой он мерзкий. — Не надо об меня пачкаться, — прошептал Щелкунчик сиплым шепотом. Король не обратил внимания. — Надо его отмыть, а то воняет. Не переношу вони. Сюда холод, — он потеребил мошонку. — Здесь перевязать, — продолжил «крыс» рассматривая запястья. — Ну и кормить, кормить, и ещё раз кормить. И тебя, Фриц, тоже.