Выжигая имя на сердце

Чимин ушёл, оставив Мина. Так легко, даже не подумав о задании, словно он его личная собачонка, которая выполняет любую команду. Но сколько боли и страданий может принести простая фраза. Даже не сама фраза, а её произношение и её создатель. Юнги стоял один в огромном коридоре. Его обдувал сквозняк, гуляющий по пролётам, пронизывал до костей. Но не холодный ветер заставил парня покрыться мурашками, а холод слов Чимина. В его душе отголосками раздавалось пение Чимина, пробирающее до самых потаённых уголков души, заставляя сердце трепетать. В его и так не очень интересной, холодной жизни появилась небольшая искорка, что заставила его снова захотеть жить, а не просто существовать. Но как больно, когда эта искорка сама не хочет гореть, сама старается потушить разгорающееся пламя. В горле запершило. Казалось, будто его царапают самыми острыми лезвиями, заставляя кашлять, вызывая еще более сильную боль. Юноша открыл дверь, ведущую на улицу, в надежде снова увидеть тёплые лучики солнца. Но его закрыли тёмные, тяжелые, падающие на крыши небоскрёбов облака. Мелкий дождь моросил, затуманивая видимость. Высотки, стоящие недалеко от здания университета стали ещё более серыми, в стёклах, на которых час назад играли солнечные лучи, отражались тёмные тучи. Юнги шёл вдоль шумных улиц, мимо проезжающих машин, велосипедистов. На душе было так же холодно, как и на улице. Наблюдая за парочками, гуляющими под одним зонтиком, парень чувствовал, как сердце сжималось непонятно отчего, а першение перерастало в настоящую боль. Юноше казалось, будто весь мир потерял краски, и чёрт его знает почему. Он вернулся домой. В, казалось бы, его личный, спокойный, умиротворяющий уголок, заставляющий его хоть на секунду почувствовать себя счастливым. Но даже это не помогло справиться с холодом в сердце. Он стащил с синтезатора пыльный чехол, который так давно не снимал, нажал на кнопку, и инструмент неохотно включился. Парень твердил себе, что нужна песня, что нужно что-то, чем можно удивить Чимина. Но каждая попытка начать играть хоть какую-нибудь знакомую ему мелодию, которую он не раз играл, проваливалась. Словно всё хотело, чтоб он проиграл в битве с самим собой. Абсолютно всё, что было в мире, было против этой песни. Блокнот с набросками, лежал на синтезаторе, Юнги схватил его, надеясь увидеть хоть какую-нибудь хорошую песню, что смогла бы быть исполнена ангельским голосом Чимина. Но всё, что было в блокноте, было ужасно, сейчас это казалось чем-то отвратительным, мерзким. Он нашел на столе ручку и хотел написать, но каждое слово, что он выводил на листе бумаги не хотело сочетаться с предыдущим. Им двигало незнакомое ему чувство: он хотел, чтобы Чимин обратил на него внимание, хотел, чтобы заметил, чтобы сказал ему ласковое и искреннее «спасибо»… Но с каждой минутой это желание становилось всё меньше и меньше, превращаясь в апатию, сжигающую его изнутри. Мин встал с пола и пошёл на кухню. Там он нашёл «ящик спасения», в котором всегда ждала его бутылка дорого виски, подаренная ему Чонгуком на совершеннолетие. Еще не открытая крышка треснула и вылетела из рук парня, освобождая дурманящий аромат, сводящий с ума. Он вернулся к синтезатору, где сел подле него и взял в руки блокнот с ручкой. Через два часа в дверь постучали. Но Юноша абсолютно не хотел вставать, поэтому просто продолжал сидеть, слушая надоедливый стук. Через пятнадцать минут дверь открылась и в квартиру вошел Чонгук, держа в руках пакеты с едой и напитками. Но увидев Юнги, сидящего у синтезатора с разбросанными вокруг него листами бумаги и пустой бутылкой крепкого напитка, он бросил все пакеты и подбежал к юноше, что был в полусознательном состоянии. — Юнги, — сказал он испуганным голосом, — ну же, приди в себя. Юнги… — Гуки-хен… а ты знал, что я ничтожество? — еле разборчиво ответил тот. — Вставай, давай, — Чонгук начал поднимать худое тело с пола, — кто тебе сказал? Это же неправда! — возразил парень, перенося друга на диван. — Я сам так решил… Я даже песню не могу написать… для него… — шептал Юнги, пока Гук пытался его посадить на диване. В это мгновение блондин схватился за горло, словно что-то ему мешало дышать, а затем начал кашлять, раздирая горло. Чонгук замер, он не знал, что должен сделать. А Юнги продолжал задыхаться от этих приступов. Через минуту он выплюнул белый лепесток, покрытый кровью. Тогда Чон и догадался, что происходит с его другом. Он сел рядом и взял его за руку. — Юнги, скоро всё будет хорошо… — неуверенно начал он, наблюдая за страданиями младшего. Мин продолжал кашлять, хотя боль от режущих цветов становилась всё меньше… Спустя полчаса дикий кашель отпустил юношу и он уснул от изнеможения. Чон сидел рядом, продолжая держать за руку. Но парень и сам, сказать, что был расстроен, ничего не сказать. Чон был подавлен. Человек, в которого он влюбился окончательно и бесповоротно, отдал свое сердце другому, тому, кто его совершенно не любит, кто растоптал его чувства, кто оставил его на пороге смерти. Он был готов уйти, оставить младшего, оставить одного, мучиться, но… он знает, что никогда ничего подобного не сделает, просто потому что он любит его … Любит всем сердцем, всей душой… Он отпустил руку Юнги и подошел к горе бумаг, скомканных и разбросанных повсюду. Он собирал их, складывая в одну стопочку, и увидел, что все тексты были почти дописаны, для окончания не хватает либо куплета, либо слова… Он прочёл несколько из них, и в каждой читались строчки нежности, теплоты, но, к сожалению, они посвящались не ему, а другому, тому, кто не посмотрит в сторону создателя этой песни. Вся квартира пропахла запахом табака с ментолом, всюду было так пыльно, будто здесь не убирали с самого заселения; нотки духов Юнги витали в воздухе, это был настолько тёплый и родной аромат, что хотелось никогда его не покидать. Сейчас Юнги спит. Его беззащитное, хрупкое тело такое уязвимое сейчас. И без того очень светлая кожа стала ещё белее. Даже во сне он не спокоен: то бровь дёрнется, то выдохнет тяжело, то содрогнётся, будто его ударило током. Чон хочет его обнять, скрыть за своими плечами, чтобы никакая тварь больше не сделала ему больно, чтобы он был только его, чтобы только его руки касались его кожи, чтобы только он мог сделать его счастливым. Витая в мыслях, он уснул, лежа рядом с парнем, уткнувшись в его шею и вдыхая запах духов, смешанный с ароматом ментола.

***

Раннее утро. Солнце только показалось из-за низеньких домов. Черное небо заиграло всеми оттенками серого. Юнги проснулся первый. Дикая боль в горле разбудила его, к тому же грудная клетка изнывала от боли. Он почувствовал тепло рядом с собой. Аккуратно встал, чтобы не потревожить мирно спящего Чона. Юнги налил холодной воды в стакан и залпом выпил. Эта вода была спасением для него, ведь пустыня во рту жгла так же, как и боль горле. Парень поставил чайник на плиту, а сам подошёл к окну, в котором солнце разрисовало небо всеми оттенками желтого и рыжего. Улицы ещё спали, тишину нарушали лишь деревья, шелестящие на ветру. Юнги вернулся в гостиную и увидел, что на полу больше не валялись его тексты, а были аккуратно сложены в стопочку на синтезаторе. В мыслях всплывали сцены вчерашнего кошмара, от чего боль в груди становилась сильнее. Юнги ударил себя по груди кулаком, будто хотел одну боль приглушить другой. Чайник на кухне приятно шипел, говоря о том, что он закипел. Парень подошел к стеллажам и взял две кружки. В обе он положил несколько ложек рассыпного кофе и залил их кипятком. Он поставил их рядом с диваном, где спал Чон, невесомо положил ему на плечо руку и, сев рядом, промурчал ему на ухо: «Просыпайся, Чонгук-хён.» — Не называй меня хёном, — прошипел тот, поднимаясь с дивана. — Доброе утро, — сказал Юнги и улыбнулся. — Ты как себя чувствуешь? — встревоженно спросил старший. — Хорошо, — ответил Юнги, отводя взгляд на окно. — Ты меня обманываешь… — сказал Чон. — Вот, — перевёл тему блондин, протягивая ему кофе, — выпей его. Прости, угостить больше ничем не могу, холодильник пуст… Чонгук взял кружку и выпил её буквально за несколько глотков, затем он забрал кружку у младшего, поставил посуду на стол, а потом схватил Юнги за руку и, взяв его ключи, вывел из квартиры. Он потащил юношу вниз, туда, где была небольшая кафешка, работающая круглосуточно. Мин еле успевал за страшим, ведь он был на порядок меньше него ростом, из-за чего шаги у них были разные, так что, когда Чон шёл спокойным шагом, Мин ускорялся. Сейчас Чонгук чуть ли не бежал, поэтому Юнги еле успевал за ним. Чон сказал ему сесть за дальний столик, а сам куда-то пошёл и вернулся через несколько минут с двумя коробочками готового рамена. — Ешь, — сказал старший, вручая Мину палочки. Юнги послушно взял палочки и подхватил часть лапши, жадно заглатывая ее. Чон тоже начал есть, но больше он наблюдал за Юнги, который уплетал самую простую лапшу, как что-то невероятно вкусное. Он сидел, смотрел на него и улыбался, а затем его выражение лица очень резко изменилось. — Если ты не будешь нормально питаться, тебя первым убью я, а не цветы в твоей груди… — на что Юнги опустил глаза. Когда они поели, пришлось вернуться в квартиру для того, чтобы собрать тетради. Юнги бережно сложил их и тексты песен, которые были вчера разбросаны по всей квартире. Когда они спустились вниз, к машине Чона, улицы уже ожили: все спешили на работу и учебу. Продавцы открывали магазинчики, школьницы шли парочками, что-то обсуждая, студенты не спеша плелись по улицам, зевая и потирая глаза. Парни вышли на парковке института, а Чон с тревогой поглядывал на друга, вид которого стал еще болезненнее, чем был раньше. Но тот забыл о своей болезни, потому что увидел, как пепельный спорт-кар подъезжает к универу. Его сердце снова загорелось ярким пламенем, которое не сжигает, а наоборот, согревает его замёрзшее сердце. Но шатен даже не обратил внимания на юношу. Он поприветствовал своего друга — Тэхена — который с самого утра был окружен миловидными старшекурсницами. Они обошли Мина, даже не поприветствовав. Чонгук видел, как опустились руки и голова Юнги, из-за чего закипел, словно чайник утром. Он видел, как парень ударил себя по груди, подавляя приступ кашля. Ему было противно смотреть на то, что делает Юнги — это его безумно злило, поэтому он просто пошёл вперёд, оставляя друга позади. Блондин поплёлся в здание университета, всё так же ударяя себя по груди. Первой парой был творческий класс, её вёл старичок, профессор Ким, с которым у Мина были хорошие отношения, ведь Юнги виртуозно обращался с фортепиано, за что и получил уважение преподавателя. Он показал ему несколько стихотворений, которые он написал вчера, для того, чтобы положить их на музыку. Профессор одобрительно кивнул и улыбнулся. Юнги показал, что примерно он хочет сделать, но преподавать вопросительно поднял бровь. — А сможет ли певец исполнить столь высокую партию? — Сможет… — сказал Юнги, продолжая наигрывать мелодию. Затем он записал мелодию в свою тетрадь. До конца пары оставалось буквально несколько минут, Мин так увлекся написанием песни, что совсем забыл о боли терзающей его грудную клетку. Но как только он покинул кабинет, боль вернулась с новой силой, ещё больше разрывая его на кусочки. Кашель раздирал горло. Металлический вкус крови чувствовался во рту. Все косо смотрели на него. Юнги с трудом дошёл до туалета, скрывая окровавленные лепестки. Кашель становился только сильнее. Приступ не прекращался, пока парень не увидел у себя в руках нежный, такой хрупкий, окровавленный цветок эустомы.