Выжигая имя на сердце

      Холодная вода смывает остатки крови с рук, сминая своим напором хрупкие цветы. Хочется, чтобы эта боль исчезла или убила парня совсем. Жгучий запах табака распространялся по туалету, десятки видов смешались, но среди них выделяется один. Яркий, пьянящий, сводящий с ума запах, шедший из дальней части комнаты. Сквозь пелену серого дыма виднеется силуэт, который своими очертаниями манит Юнги. — Поделишься сигареткой? — просит Мин, подходя ближе. — Не дорос ещё, — направляя серое облако в лицо блондину, отрезал собеседник. — Вот и посмотрим, — подходя ещё ближе, почти вплотную, шикнул Юнги. Пак сделал глубокий затяг. Холодная ладонь легла ему на щёку. Непонятное, странное, абсолютно не знакомое чувство накрыло его. Он был не в себе, он не чувствовал отвращения или злости, а наоборот ладонь на щеке остудила его пыл, заставила присмиреть. Блондин приблизился к лицу Чимина и накрыл губами его губы, затягивая в горький поцелуй. Дым распространялся по лёгким, оставляя неприятное жжение. Но все это было не важно. Важно, что сейчас Юнги чувствует тепло Чимина и от этого на душе становится тепло.       Отстраняясь, Мин прошептал: «Я буду ждать тебя в студии 409 после второй пары, » — выходя из туалета и оставляя ошарашенного Чимина одного. Он поцеловал десятки женщин, но ни одна не заставила его чувствовать что-то подобное. Его чёрствое, холодное сердце растаяло на мгновение. Лишь на одно мгновение.       Лишь на одно мгновение Юнги смог почувствовать счастье, настоящее счастье, которое не испытывал ни разу в жизни. Его терпкий, горький, но в тоже время сладкий вкус, сводящий с ума. Вдохновение вернулось, снова вернуло его к песне. Но было лишь одно препятствие: пара по хореографии. Он хотел вернуться к профессору Киму, снова сесть за рояль, придумать ещё больше различных сложных и красивых переходов.       Юноша целенаправленно пошёл к профессору Наму, чтобы тот отпустил его с пары, ведь именно коллектив профессоров распределял пары. К счастью, его отпустили, и он вернулся в аудиторию, чтобы продолжить создавать произведение. Он чувствовал вкус бальзама Чимина на губах, слышал, как стучит его сердце — это заставляло двигаться в перед. Ему казалось, что цветы внутри него расцветали, они не делали больно, а наоборот, воодушевляли, создавая новые мысли, идеи.       Вторая пара подошла к концу, а мелодия была готова. Профессор Ким проводил юношу восхищённым взглядом, радуясь, что Юнги попал именно к нему. Мин побежал наверх, к аудитории. В руках он держал несколько листов с аккуратно выведенными нотами. В мыслях побегала лишь эта мелодия, а слова песни озвучивались лишь его голосом. Он действительно считал, что эта песня понравится Чимину, что тот заметит его талант, а не наглость, его упорный труд, а не легкомысленность.       Студия пустая и тёмная, освещённая лишь одним слабым прожектором, свет которого доносился из звукозаписывающей студии. Юнги чувствовал себя немного неуютно и неуверенно, но все равно разложил листы с нотами на подставке синтезатора. Он сел и положил тёплые руки на ледяные клавиши, которые никто, наверное, не трогал больше недели. С минуты на минуту должен был прийти Чимин, поэтому Мин очень нервничал, вспоминая горький поцелуй в туалете.       Дверь резко открылась, впуская холодные потоки воздуха, а Юнги, испугавшись этого, вскочил с места и развернулся навстречу сквозняку. Шатен вошёл, взъерошивая непослушную чёлку. Его взгляд был так холоден, безразличен, что у Мина мурашки пробежали по коже, заставляя вздрогнуть. Он был такой, как со всеми: ледяной, равнодушный, отчуждённый. — Зачем ты сюда меня позвал? — скрестил руки на груди Пак. — Чимин, — неуверенно начал Юнги, — я написал песню на конкурс, я хочу, чтобы ты её услышал и сказал, что нужно исправить, — говорил Мин, запинаясь на каждом слове, протягивая Паку слова. — Послушаем, что умеют делать первокурсники, — пренебрежительно бросил он, опершись о стол. — Я-я тогда в студию пойду, а ты надень наушники, — сказал Юнги, еще больше запинаясь и пятясь назад.       Он включил синтезатор, от чего тот недовольно буркнул, будто его разбудил надоедливый сосед. Мин снова сел за инструмент и, настроив его под себя, заиграл. Ноты вылетали из-под пальцев парня, сливаясь в одну невероятную мелодию; чувства сплетались, создавая новое неповторимое звучание. В ней чувствовались и боль, и счастье, и грусть, и радость. Первая часть песни была очень тяжёлая для восприятия: распевная, грустная часть, будто рассуждение. К кульминации произведения скорость возрастала, создавая интригующую атмосферу, будто подготавливая слушателя к чему-то. Сердце Юнги билось в бешеном ритме, он чувствовал, как пульсировали вены, как тяжело ему было выдохнуть, с каким трудом он вдыхал, не дышал временами, проигрывая невероятно сложные и восхитительные партии. Но мелодия подходила к своему концу, всё сильнее наращивая темп. Несмотря на скорость в мелодии не просматривалось суеты, не было страха, а наоборот, это был размеренный полёт мысли, разлетающийся в тысячи уголков мира.       Когда Юнги закончил играть, то выдохнул, переводя взгляд на Чимина. Выражение лица Пака очень изменилось: глаза его округлились, а скрещённые на груди руки опустились. Он был поражён талантом первокурсника, никто с его курса не играл так, как играет он: чувственно, живо и с какой-то пронизывающей музыку эмоцией, которую Чимин так и не смог разобрать, но эта песня отпечаталась, как клеймо в его сердце. — Ну, как? — спросил Юнги, подходя ближе. — Как твой поцелуй в туалете. Терпкий, сладкий и нежный, — делая шаг навстречу, ответил Чимин и положил руку на затылок, зарываясь пальцами в блондинистые волосы.       Юнги опустил глаза. Его щеки покрывались румянцем, руки дрожали, а ноги, казалось, вот-вот отпустят это хрупкое тело. Стаи мурашек блуждали по телу Юнги, следуя за руками Чимина, словно тысячи иголок вонзались в кожу. Пак одним толчком прислонил Мина к стене, а сам ушёл к двери, закрывая ее на несколько оборотов. Бледные руки расстегивали пуговицы на рубашке Юнги, одну за одной, оголяя белоснежную грудь. — Ничего не говори, — прошептал Пак, обжигая шею горячим дыханием, — я и сам не знаю, что делаю, — укусил белоснежную кожу на шее парня он. Слабое шипение раздалось в студии. Чимин поднимался выше, оставляя красные следы. У обоих сносило крышу. Они будто погрузились друг в друга, чувствовали каждый миллиметр тела. Чимин посмотрел в непонимающие глаза напротив и, накрывая губы Юнги своими, снова почувствовал этот привкус сладкой мяты, смешанной с табаком, и потерял голову. Чувствуя вкус крови на языке, он улыбался, слыша стоны, вырванные его касаниями, он ухмылялся, ещё больше разжигая непонятный огонь в своём теле. Температура их тел росла с каждой минутой. Чимин взял Юнги за руку и, отрывая от стены, повёл в звукозаписывающую комнату, кидая свой джемпер как что-то тёплое между телом и полом. Шатен навис над Мином, его тело уже блестело от капель пота, а глаза — от желания. Он провёл тыльной стороной ладони по щеке Мина, которая стала ещё более красной. Взгляд Юнги был испуганным. Тот, кого он полюбил с первого взгляда теперь рядом с ним, целует его шею, блуждает руками по телу. Это чувство было ему чуждо, он не знал, как себя вести, что он должен делать, а что не должен. Боль в груди ушла, оставив лишь комок внизу живота. Рука Чимина потянулась к ремню и ширинке джинс, желая освободить возбужденный орган. — На колени, — сказал Пак, поднимаясь на ноги. Блондин неуверенно встал. Чимин провел рукой от скулы до подбородка и прошептал: «Открой свой ротик, малыш.» Юнги покорно выполнил приказ. Чимин вошёл на полголовки, заставляя Юнги подавиться. — Так я у тебя первый что ли? — усмехнулся Чимин, отпуская подбородок парня, от чего тот снова опустил взгляд. — Посмотри в заднем кармане, — сипит Чимин. — Готовился? — спрашивает блондин. — Всегда готов, — усмехается шатен, — а теперь ляг на стол, — приказал Пак.       Юнги послушно выполнил приказ. Чимин провёл холодной рукой по разгорячённым ягодицам. Он вошёл одним пальцем, заставляя Мина застонать. Пак медленно двигался, раздвигая стенки, от чего Юнги шипел то ли от боли, то ли от удовольствия. Шатен надеялся, что сможет сдержаться, пока не растянет Юнги. Но желание было сильнее, поэтому он ускорялся, добавлял ещё два пальца сразу, от чего Юнги изгибался, словно змея. Чимин чувствовал, как пульсирует его орган. Кратко спросив: «Готов?» — и получив в ответ приглушенный стон, вошёл лишь на половину головки. Юнги застонал, сжимая пальцы в кулак, ногтями впиваясь в ладони. Пак чувствовал жар и тесноту его тела, он не хотел делать ему больно, по крайней мере, сейчас. Парень аккуратно входил, растягивая узкий проход. Но нервы сдали, желание взяло верх.       Пак наращивал темп, ударяясь бедрами о ягодицы, из-за чего в студии раздавались звонкие шлепки. И без того худое тело, на котором проявлялся каждый удар, становилось похоже на бежево-красный холст, на который изредка попадала синяя краска. Ударяясь костьми о край стола, Юнги лишь приглушенно шипел. Он выстанывал имя Чимина, отчего тот сходил с ума. Голова шла кругом от этих стонов, разум уходил, оставляя лишь животные инстинкты. — Перевернись, — прорычал шатен. Мин крепко обхватил плечи Пака, цепляясь ногтями за оголенную кожу спины, оставляя красные следы, вдыхая дурманящий аромат его парфюма.       Резкими и короткими движениями Пак вдалбливал младшего в стол. Холодные слёзы скатывались по щекам Юнги, падая на горячую спину Чимина. А тот опрокидывал голову назад, закатывая глаза от удовольствия. Длинная челка на лице висела мокрыми сосульками, а капельки пота стекали вниз по шее. Горячая жидкость разлилась на живот Юнги, оставляя белые полосы. Пак тяжело дыша упал рядом с Мином, водя рукой по красным пятнам, оставленным им на груди. Юнги забылся, потерялся в себе, или другом мире. Его переполняли эмоции, но боль внизу живота была сильнее и выводила из транса. Он лежал и слушал дыхание Чимина. — Я буду ждать тебя завтра, здесь, — сказал Чимин, поднимая с пола пуловер, — мне нравится твоя песня, — договорил он, выходя из комнаты, оставляя Юнги одного, обессиленного, замёрзшего и опустошённого.       Юнги, надев рубашку и собрав свои вещи, подошёл к компьютеру, чтобы сохранить записанный им отрывок. Прослушав его полностью и убедившись, что таймер сработал и не обрезал композицию, сохранил её и ушёл, забирая с собой воспоминания, полученные в этой комнате.       Он поспешил домой, чтобы оказаться один на один со своими мыслями и чувствами. Парень забежал в квартиру, бросив у входа сумку. — Юнги, наконец-то ты вернулся! — крикнул Чонгук, поднимаясь с дивана, — Я волновался за тебя. — Я был с Чимином в студии, он слушал песню, — ответил Юнги, заходя в свою комнату. — Я так перепугался за тебя, что подумал, что некоторое время поживу с тобой, потому что ханахаки — очень непредсказуемая болезнь, я надеюсь, ты не против? — Оставайся, правда, я не думаю, что она снова вернётся… — выпалил блондин, закрывая перед носом Чона дверь, оставляя его с тысячей вопросов, на которые он хотел получить ответы. — Что? Как это? — кричал Чонгук, барабаня в дверь.       Горячие потоки воды заглушали весь шум, смывали всю грязь с тела Юнги, смывали все сомнения, всё то, что было внутри. Он был счастлив, что нежные лепестки эустомы больше не будут ранить его, что ледышка Чимин, больше не будет относиться к нему как к остальным, что он будет всегда искренним с ним. Его не интересовал окружающий его мир, люди, ничто и никто.       Выходя из душа и обтирая полотенцем мокрые волосы, он видел Чона, который что–то готовил на кухне. — О, ты вышел! Ну и ну, честное слово, как русалочка, — посмеялся он, — иди одевайся и давай кушать, я приготовил сладкую картошку и говядину, надеюсь, ты голоден, — брюнет улыбнулся своей кроличьей улыбкой.       За ужином Чон не спросил ни слова о болезни, и почему Юнги считает, что она ушла, хотя любопытство одолевало его. Он лишь смотрел на него, и от этого на сердце становилось тепло. Мин уплетал говядину за обе щёки, в промежутках нахваливая навыки Чона в готовке, из-за чего тот краснея отворачивался.       До поздней ночи парни играли в приставку, радуясь маленьким победам друг друга. Уснули они они на диване: Юнги лежал на коленях старшего, а тот развалился, вытянув ноги вперёд.       Тёплые лучики солнца играли на волосах Чона, попадая в глаза, заставляя парня жмуриться. Юнги снова заварил кофе и стоял у окна, докуривая сигарету. Чон подскочил с дивана и, выхватив её, выкинул в окно. — Юнги, ты совсем страх потерял? Мелкий ещё для сигарет! — выпалил он. — Одинаковые, — прошептал Юнги, выдыхая серый дым, — пей кофе и поехали, до пар осталось не много времени.       Собрав все тетради и бросив ручку, Чон вышел из квартиры, забирая рюкзак Мина. Парни ехали в машине, разговаривая о конкурсе. Юнги рассказал, что вчера они с Чимином записали мелодию для их выступления. Чон не мог похвастаться такими же результатами, ведь все те два дня он ничего не делал, как и его напарник. Но сейчас любопытство Чонгука взяло верх, и он, прогуляв первую часть пары, отправился в студию, где был Юнги, чтобы послушать их песню. Он бежал туда, сбивая людей на своем пути. Включив компьютер, парень сразу увидел любимое имя — «Юнги», рядом с которым красовалось чужое. Он надел наушники и включил композицию.       Мелодия сразу увлекла его, он слушал её, восхищаясь талантом младшего, представляя, как его длинные пальцы перебирают по клавишам синтезатора; он ощущал те чувства, что хотел Юнги поместить в мелодии и песне. Песня подошла к концу и Чон снова хотел её включить, пока в наушниках любимы голос не спросил: «Ну, как?» Его поглотила злость и отчаяние, когда чужой голос сказал: «Как твой поцелуй в туалете. Терпкий, сладкий и нежный.» Он так разозлился, что ударил по аппаратуре, чем сдвинул запись на самый конец, он слышал, как его душа пошло произносила чужое имя, как он стонал, как просил о большем.       Пелена на глазах. Боль в сердце. Отчаяние в душе. Злость в разуме. Чон больше ничего не ощущал, он снова ударил по столу, от чего все данные стёрлись, и компьютер потух. Парень выбежал из студии, он хотел найти этого ублюдка, хотел разбить ему лицо, хотел, чтобы тот молил о пощаде, когда Чон заставит его плевать кровью. Он увидел, как Пак заходит в туалет, и поспешил туда. Чон закрылся в кабинке, оставляя парня и его друга у окна. — Ты трахнул этого первокурсника? — спросил басистый голос, будто не замечая запертые кабинки.  — Ты дурак о таком говорить? — прорычал Чимин, выкидывая сигарету и выводя парня из туалета. Чон последовал за ними и встал у двери, ведь он точно знал, о каком первокурснике идёт речь. — Да, я не знаю, что на меня нашло, но он был… Ащ, сложно, просто у меня встал, и понятия не имею почему. В голове что-то щёлкнуло, и на мгновение я забыл обо всём, — говорил Чимин, говоря вполголоса. — Да, парень, говорил я тебе не баловаться травками, а ты, видимо, перебрал. Вот и случилось такое. Будешь что-то говорить мелкому? — спросил его друг. — Он влюблён в меня, это видно, поэтому после концерта я присвою песню и пошлю его, на этом и закончим, — сказал Чимин.       Чон закипал от ярости, он хотел выйти и набить этому уроду морду, хотел чтобы он чувствовал ту же боль, что и он сейчас. Но больше всего ему было больно из-за Юнги, ведь тот ему ничего не сказал. Хотя в какой-то степени он понимал почему, но его одолевала ревность, поэтому даже мысль о здоровье возлюбленного не волновала Чона, а лишь то, что он больше не сможет быть с ним, ведь знает, что Юнги отдался другому.