Квартира под номером шесть

      Они стояли так минут пять, пока из-за стены доносился постепенно утихающий крик мальчика. «Хосок-и! Хосок-и!» — чуть ли не плача. Намджун не шевелился, Джин смотрел в его лицо, но будто его не видел — глаза его были широко открыты, кожа побледнела, на висках выступили капли пота. Открытое окно джиновой комнаты чуть поскрипывало от порыва тёплого летнего ветра.       «Что здесь, твою мать, происходит», — спросил себя мысленно Намджун, грубо отталкивая соседа. Джин споткнулся о собственные ноги и зашипел как змея, глядя на Джуна озлобленным взглядом.       — Придурок, — сквозь плотно сомкнутые зубы прошелестел он. — Идиот, зачем ты это сделал? Детей нельзя пускать! Они используют их, чтобы открывать порталы! Кухня была безопасным местом, а ты!..       — Да что за херню ты несёшь! — крикнул Намджун, распахивая дверь, но Джин кинулся ему на спину, ногой пытаясь её закрыть. — Отпусти, мать твою!       — Они всё ещё там!       Намджун, с трудом стряхнув его с себя, резко распахнул дверь и вышел в коридор — там ничего не изменилось. Он выдохнул и решительным шагом направился в кухню, не обращая внимания на проклятия и оскорбления Сокджина за спиной, но… на кухне никого не было. Вообще.       Только окно было распахнуто настежь, и тоже поскрипывало слегка от ветра, а пчела, которую он наблюдал ещё вчера вечером, одиноко ползала по стеклу, не издавая ни звука.       Намджун вернулся в коридор и прошёл к входной двери. На лестничной площадке никого не было. Вернулся в кухню и выглянул в окно, осматривая двор и детскую площадку. Ни одного следа пребывания странных детей. Шагов не было слышно. Какого чёрта?       Он вернулся к уже закрытой комнате Джина и ударил как следует по деревянной поверхности — так, что она опасно задрожала.       — Пошёл вон отсюда! — донеслось из-за двери хрипло и озлобленно.       — Отвечай мне, какого чёрта здесь происходит, мудила, — на удивление спокойно потребовал Намджун, прислонившись ладонью к косяку и глядя себе под ноги расфокусированным взглядом. — Это что, прикол такой? Обряд посвящения? Или ты просто с катушек съехал? Да, скорее всего ты ненормальный. Несёшь тут херню какую-то, но зачем тебе это?       Дверь открылась так резко, что, казалось, вот-вот слетела бы с петель. Сокджин стоял напротив и прожигал его взглядом, полным ненависти.       — Знаешь, что? Мне надоело, что все, кто сюда со мной селится, считают меня психом. Как вы все не понимаете — здесь опасно, мать вашу. И если ты этого ещё не понял, то милости прошу, можешь валить отсюда.       — Что здесь опасного? Обычная квартира, и единственный, кто может быть опасен здесь — это ты!       Джин дёрнулся вперёд и схватил его за ворот рубашки, притянув к себе так резко, что они едва не стукнулись носами.       — Они приходят каждую ночь, — дрожащим голосом проговорил он, глядя Намджуну в глаза. Под его собственными глазами залегли глубокие тени, белки покраснели, будто все-все капилляры полопались к чёртовой матери, а бледное лицо выглядело болезненно-осунувшимся. Будто у него уже несколько лет нормального сна не было. — Из шкафа стучатся, иногда по коридору шастают. Возможно, они уже и в ванную пробрались, я не знаю. Они хотят забрать к себе. А знаешь, что будет, если они всё-таки заберут тебя? Если ты всё-таки исчезнешь?       Он склонился к самому уху Намджуна и прошептал так жутко, что у того холодные мурашки пошли по телу:       — Тебя забудут, блять. Да-да, ты сотрёшься из жизни, как тебя и не было, и после тебя останутся только вещи. У меня было несколько таких. Девчонка, два парня. Они не верили мне. Говорили, что я больной, прямо как ты орали тут, что я опасен для общества. Псих конченный! Идиот! Да как меня ещё в психушку не увезли?       Он оттолкнул Намджуна с силой, и тот врезался плечом в стену, глядя на Джина широко раскрытыми от шока глазами. Тот немного успокоился, но голос его звучал теперь обречённо, будто он сообщал матери о том, что смертельно болен.       — Я-то, может быть, и конченный, — Сокджин ухмыльнулся по-больному, почти безумно. — Но их теперь не вернуть. Если бы я не записал их имена и не напомнил тем самым самому себе, что они вообще существовали… я бы даже не знал, что люди пропадают. А всё знаешь почему? Из-за детей. Дети заходят без спроса и вбегают в любую комнату. Один из таких давеча ворвался и залез в шкаф в твоей. Месяц назад приблизительно. Оттуда с тех пор стучат каждый раз, зовут. «Нам тут хорошо, Джинни! Мы тут все летаем!» — кричат. Иногда их голоса настолько влекут, что мне хочется плюнуть и пойти. Только я знаю, что пропаду тогда. Никто обо мне и не вспомнит, а что там дальше будет — чёрт его знает. Единственное, что меня останавливает, что даёт не сорваться и не открывать чёртовы двери — неизвестность и память о тех ребятах, что так и не вернулись.       Джин, посмотрев ещё немного в глаза ошарашенному Намджуну, отвернулся со вздохом и ушёл вглубь комнаты, не закрывая двери. Намджун на негнущихся ногах дошёл до своей комнаты, всеми силами пытаясь обмозговать происходящее, достал банку пива и сделал большой глоток. Надо было возвращаться к работе, звонить автору-мудаку, а у него даже мыслей об этом не было — в голове звучали слова, сказанные его больным (а больным ли?) соседом слабым дрожащим голосом. Его глаза были красными, лицо — перекошенным от боли или чего-то ещё… трудно было сказать. Он будто сам искренне верил в то, что говорил.       Намджун сел на кровать и уставился на шкаф. Створки дверей были плотно закрыты, здесь даже ключ предполагался, но Джин сегодня приставил к нему стул, как если бы не хотел никого оттуда не выпускать. Что за бред? В его шкафу — только одежда, и никаких детей или кого бы там ни было не было, нет и не будет. Все россказни Джина — чушь собачья; у парня явно проблемы с головой и со сном, его нужно лечить.       «Его-то лечить нужно, да только как ты объяснишь появление того мелкого в вашей кухне? Откуда он взялся? А куда они с братцем исчезли? Шагов не было слышно».       «Может быть, здесь стены плотные», — попытался он оправдаться перед подозрительной и верящей во всякий бред версией себя. Она в его голове рассмеялась почти артистично.       «Здесь слышно, как соседи в другой квартире чихают. И голос мальчика было слышно. Так что попробуй привести более веские аргументы, Намджун».       Но привести нормальные аргументы он не мог вообще — мозг отчаянно отказывался работать.       Через полчаса бесполезного сидения на кровати, он вновь принялся за пиво, включил ноутбук и решил заняться работой, чтобы отвлечься от странных происшествий, которых слишком уж много сегодня произошло. В гостиной включился телик, и это даже успокоило немного — тишина квартиры давила на мозг, заставляла мыслями возвращаться к той необъяснимой херне, что сегодня произошла. Намджун вновь покосился на шкаф — оттуда не доносилось никаких звуков, но стул стоял у самой дверцы и подпирал её. Это бесило — казалось, внутри и впрямь кто-то или что-то есть. Это было похоже на какую-то разновидность детского страха — когда ты подходишь к закрытой двери подвала или заброшенного дома и прислушиваешься, боясь услышать пугающий звук по ту сторону. Стон, скрип, тяжкий выдох или жуткое «иди сюда-а-а»…       Бред.       Намджун отодвинул стул и схватился за ручку шкафа, замирая на мгновение. Особой смелостью он никогда не отличался, но всю его привычную нерешительность всегда перекрывал железный скептицизм. С матерью они часто спорили насчёт паранормального — она говорила, что призраки так или иначе существуют, иначе почему её муж постоянно снится ей в день своей смерти и просит прийти на его могилу? Намджун утверждал, что она сама никак не хотела его отпускать, несмотря на то, что его смерть стала для них всех облегчением. Слушала ли она его? Конечно нет.       Она ненавидела, когда он напоминал ей, каким на самом деле уродом был его отец.       Сестра решила принять тактику молчания, и в споры никогда не вступала. Однако потом смотрела на Намджуна осуждающе, когда мать, отвесив сыну пощёчину, уходила в другую комнату и плакала навзрыд.       Ему показалось, что из шкафа донёсся её тихий плач.       Он распахнул двери, но на него пахнуло лишь запахом пыли и собственного одеколона, которым щедро была облита вся одежда. Вешалки в сторону, внутри — лишь одежда, эти самые вешалки и стенка там, где должен был быть портал. Ни плача, ничего. Сердце оглушительно билось в груди, пытаясь отказать в любой момент к чёртовой матери. Намджун провёл рукой по лбу — пальцы стали влажными от пота.       Бред. Какой же это всё бред.       Он оставил дверцы шкафа открытыми, однако сам старался в его сторону не смотреть. Открыл и дверь, чтобы лучше слышать звуки телевизора. Его успокаивала мысль, что за стенкой был кто-то ещё. Так он чувствовал себя… в безопасности.       — Намджун…       Шёпот был почти манящим и сопровождался тихими постукиваниями — будто били по дереву запястьем и нижней частью ладони. Джун не открывал глаз, и так ему казалось, что он всё ещё спит. Прохладный ночной ветер касался кожи открытых плеч, через закрытые веки пробивался лунный свет. Он был готов снова погрузиться в сон, однако вновь услышал знакомый голос.       — Намджун.       Приятный, высокий и мелодичный. Он открыл глаза и попытался вглядеться в очертания собственной комнаты. Всё на месте — и ноутбук на столе, и открытое окно, и шкаф, плотно закрытый… и Джин на его кровати, под чьим весом матрас почти не прогибался, хотя должен был.       Джун приподнялся, стараясь прикрыться одеялом зачем-то.       — Что ты тут…       — Тише, — Джин улыбнулся ласково и выставил вперёд ладонь в успокаивающем жесте. Его глаза были чёрными как оникс — казались совершенно колдовскими в лунном свете, заливающем всю комнату своим тёплым сиянием. Намджун поймал себя на том, что засмотрелся совершенно бесстыдно.       — Что ты здесь делаешь? — спросил он как можно спокойнее, вслушиваясь в стуки. Он не понимал, откуда они раздавались.       — Пришёл показать тебе кое-что. И извиниться за вчерашнее. Я был немного не в себе. В последнее время столько навалилось.       — Да ничего, бывает, — ничего не понимая, прохрипел Намджун и скользнул взглядом чуть ниже лица Сокджина. На нём были дурацкие пижамные штаны, которые вот-вот спали бы со стройных ног, и футболка, спадавшая с одного плеча, но всё это «великолепие» сидело на нём настолько правильно, что сил оторвать взгляда не было. Босые ноги, тощие руки, одна из которых коснулась его груди — прикосновение было холодным как северный ветер. Джун вновь поднял взгляд — Сокджин улыбался самой обольстительной улыбкой на свете.       — Я красивый? — спросил он шёпотом, и Намджун сглотнул, понимая, что его лицо уж слишком близко. Да, он с лёгкостью мог назвать Джина красивым даже без всей этой магической мишуры, окружившей его сейчас (может быть, магическим всё вокруг казалось именно потому, что ночью вообще всё представляется более волшебным, чем днём), и у него не возникло бы вопросов о собственной ориентации или чего-то подобного, но сейчас, глядя ему в лицо и не смея отвернуться, хотелось воздавать ему целые хвалебные оды.       Потому что он выглядел просто потрясающе.       Так потрясающе, что захватывало дух.       — Да, — выдохнул Намджун ему в губы, когда Джин приблизился настолько, что их стало разделять только дыхание. — Да, ты очень красивый.       Джин вместо ответа коснулся его губ своими, ледяными совершенно. Намджун поцеловал его едва-едва, в одурманенной каким-то сладким туманом голове проскочила мысль, что губы эти должны быть в разы теплее.       Джин отстранился. Волосы его были растрёпаны, несколько прядей падали на лицо, и их отчаянно хотелось коснуться. Намджун сам не понимал, что с ним. Просто Сокджина почему-то хотелось до дрожи в пальцах.       — Я покажу тебе кое-что. Вставай, — Джин сам поднялся очень грациозно и плавно, будто всю жизнь этот подъём репетировал, и Намджун без раздумий откинул одеяло. Пол был холодным, воздух был холодным. Он словно оказался на северном полюсе, разве что пар не шёл изо рта. Всё вокруг блестело, покрытое инеем.       Джин взял его за руку.       — У тебя кожа как у мертвеца, — поделился наблюдением Намджун. Сокджин только рассмеялся.       Они вышли в коридор, тёмный и холодный. Сквозняк касался босых ног, иней оставался на ступнях. Пальцы поджимались то ли в предвкушении, то ли в испуге. Джин прошёл уверенно мимо своей комнаты и вошёл в кухню, ведя Намджуна за собой. Окно кухни было открыто настежь, с улицы доносились звуки проезжающих по дороге машин. Огни блестели в глазах Джина, пронзительно-чёрных, когда он обернулся.       — Любишь летать?       — Что? — переспросил Намджун, не понимая. Джин схватил его за другую руку и сжал его пальцы в своих ладонях. Приподнялся чуть-чуть и вновь поцеловал — этот поцелуй был коротким, но упоительным. Намджуну казалось, что он сходит с ума — настолько нереальной казалась эта странная ситуация. Шёпот вокруг, доносившийся отовсюду. Холодные руки и губы. Сокджин, невероятный и прекрасный.       Что происходит?       — Я покажу тебе. Не бойся.       Джин, не отпуская его рук, запрыгнул на подоконник и потянул Джуна на себя. Тот неловко залез и покачнулся, едва не свалившись. Луна сегодня светила особенно ярко, везде горел свет. Небоскрёбы вдалеке и вовсе переливались едва не всеми цветами радуги. Было шумно, людно и красиво. Звёзды, обычно никогда ночью не видимые, светили так ярко, что от них слепило глаза.       Джин, держась за его руки, улыбнулся.       — Это самоубийство, — сердце Намджуна громко и заполошно билось от страха.       — Смотри, — сказал Джин и, подняв ногу, наступил прямо на воздух. Потом второй ногой сделал то же самое. Секунда — и теперь он парил на высоте третьего этажа, ветер трепал его волосы и несуразную одежду, невероятно подходящую ему. Его руки стали ещё холоднее, прикасаться к ним было физически больно. — Давай, Намджун. Ты всегда мечтал летать, когда был маленьким. Помнишь?       Намджун мечтал — кто на его месте не мечтал бы? Однако страх перекрывал всю сказочность момента, колени подрагивали, да и сама картина летающего Джина вводила его в ступор. Рациональная его часть хотела остановить весь этот цирк и вскричать «какого чёрта здесь происходит?», но слова предательски застревали в горле, стоило только поймать взгляд Сокджина, его улыбку. Он тянул его за собой, и в какой-то момент Намджун сдался, отодвинув страхи на второй план.       Он тоже сделал шаг, думая, что вот-вот грохнется вниз, сломав себе шею, однако воздух под его ногами сгустился, превращаясь почти в твёрдую поверхность. Земля с открытым окном стала отстраняться, луна манила к себе, и Джин манил — какими-то странными магическими чарами.       И улыбался, сволочь, так прекрасно, что в груди что-то болезненно щемило.       Они летали над домами, смотрели на город с высоты птичьего полёта. Намджун смотрел по сторонам с открытым ртом, глупо переступая ногами и пытаясь нащупать опору, но опорой был сам воздух, который подхватил их обоих, как пушинку, и стал уносить куда-то далеко-далеко вверх. Дышать было трудно, холод пронизывал до костей, земля отдалялась, а звёзды с луной наоборот становились всё ближе. Казалось, вот-вот обоих Кимов унесёт в чёртову стратосферу, но этого так и не произошло. Намджун поднял взгляд вверх — чёрные небеса пугали своими размерами, звёзды ослепляли, а Джин напротив, держащий его за руку, улыбался самой счастливой улыбкой в этом мире. Джун сделал попытку приблизиться, но парень отстранился игриво и рассмеялся — это был смех, похожий на звонкую трель чёртовых колокольчиков.       — Тебе нравится?       — Да, да, очень нравится, — хрипло выдавил Джун, потому что воздуха отчаянно не хватало, и зубы стучали друг о друга… но ощущение полёта того стоило. Ему не хотелось возвращаться на землю, ощущать землю под ногами — это было настолько упоительно и прекрасно, что он был готов провести всю жизнь в небе, лишь бы полёт никогда не заканчивался.       Джин приблизился и коснулся его лица — это прикосновение было похоже на укол снежинки.       — Хочешь, чтобы так было всегда? Хочешь исполнить свою детскую мечту, Джун-и?       Намджун, глядя на землю у собственных ног, готов был согласиться на всё, что угодно, лишь бы пьянящая эйфория полёта никогда не заканчивалась.       — Тогда откройся нам, слышишь? Откройся и будешь летать столько, сколько душе твоей угодно. Мы там все летаем, Намджун.       Мы там все летаем.       Магическая пелена спала с глаз, разум чуть прояснился, но вокруг всё ещё было подёрнуто странной светящейся дымкой. Он чувствовал себя влюблённым по уши, но сам не знал, в кого или во что влюблён. Остатки разума в голове запротестовали, подозревая что-то неладное. Он посмотрел на Джина снова — оттенок его кожи казался ему мертвенно-белым, и улыбка уже не так манила, пусть всё ещё и захватывала дух своей красотой. Поскорее хотелось ощутить землю под ногами, опору какую-нибудь, но под ним были сотни и сотни метров до асфальта, и это пугало теперь больше, чем что-либо другое в его жизни.       Больше, чем разъярённый пьяный отец, возвращающийся поздно домой и ищущий мать и спрятавшихся детей. Больше, чем кухонный нож, занесённый над его лицом, больше, чем запах алкоголя и перегара, отравляющий лёгкие. Больше, чем звуки из шкафа и рыдания избитой матери. Больше, чем ненависть родных, направленная в его сторону.       Джин смотрел на него так, словно всё понял, прочитал в его взгляде. Его взор стал враждебным — и это тоже напугало так, что стало трудно дышать.       — Отпусти меня, — шепнул Намджун сдавленно, не смея больше ни звука выдавить. — Я не хочу больше летать. Дай мне уйти.       Сокджин уже не улыбался. Мертвенно-бледное лицо перестало излучать странное подобие любви и исказилось ненавистью. Он посмотрел вниз, словно прикидывая расстояние до земли, его улыбка стала издевательской.       — Если ты этого хочешь…       Он оттолкнул Намджуна от себя, и тот полетел вниз, глядя вверх и видя, как бездонное небо отдаляется.       Собрав в лёгкие последние остатки воздуха, Намджун закричал.