Квартира под номером шесть

      Его подушка была мокрой от пота, его лицо — мокрым от слёз.       Намджун вскочил, ощупывая себя, проверяя на целость, и тяжко дыша. Открытое окно, закрытый шкаф, приоткрытая дверь комнаты. Телик работал — судя по звукам, показывали утренние новости. Джун провёл рукой по лицу, стирая пот и слёзы. Сон? Это точно не было сном — он наверняка помнил лишь то, что не спал вовсе. И странный, целующий его Джин, и полёт, и страх, и падение, так ничем и не закончившееся — всё это было по-настоящему.       Или всё-таки нет?       Намджун напялил вчерашнюю одежду, мятую ужасно, пригладил волосы кое-как и закрыл окно. Холодно было, как в аду, но не так, как сегодня ночью. Он подошёл к шкафу и прислонил ухо к дверце, надеясь ничего не услышать. И не услышал. Открыл двери, осмотрел внутреннее узкое пространство и вновь закрыл на ключ, приставив ещё и стул. Сейчас, после всего, что случилось ночью, ему вовсе не казалось странным собственное поведение.       Он летал сегодня, чёрт возьми!       Джин копался в своей комнате. Намджун постоял немного за порогом, наблюдая за тем, как он заправляет кровать, не обращая внимания ни на что другое, и направился в кухню, чтобы навести себе кофе и немного взбодриться.       Пчела — возможно, та же самая, что вчера ползала по стеклу, — жужжала громко и назойливо. Намджун косился на неё подозрительно, параллельно заваривая себе кофе и пытаясь придумать произошедшему ночью хотя бы какое-то нормальное объяснение.       «Сон. Реалистичный сон. Единственное, что может объяснить всю это чушь».       Да, сон. Если бы это был не сон — он бы разбился после падения. Утром рассказывали бы не о том, какая будет замечательная погода на этой неделе, а о том, что среди Сеула с неба упал молодой человек и разбился насмерть. Что за странный случай! Никогда доселе подобного не было! Самоубийца, спрыгнувший с многоэтажки? Неудачливый парашютист? Следствие открыто, проводится поиск подозреваемых, родственников и друзей. Звоните, если вам что-то известно.       Намджун вздохнул, мешая кофе звенящей о стенки бокала ложкой, и поймал себя на том, что занимается этим уже минут пять без остановки. Мысли сегодня были не здесь — на небе, были сосредоточены на той… твари, принявшей облик Джина, твари, выглядевшей слишком прекрасно в своей обыденности. Боже, да он думал, как какой-нибудь вдохновлённый поэт или кто-то типа того.       Но не-Джину удалось произвести на него впечатление — пугающее, странное, притягательное почти демонически; из головы не выходили и колдовские глаза, и звонкий голос, и кожа холоднее, чем все ледники мира. Намджун закрывал глаза и видел его лицо, и от выражения этого лица холодные мурашки бежали по телу. Пальцы начали дрожать, кофе в кружке едва не пролился на пол. Он схватился за неё как за спасательный круг и отпил немного.       И тут же выплюнул.       На вкус купленный вчера весьма неплохой кофе был попросту отвратительным. Пах соответствующе.       — Да, кофе дерьмовый. Лучше чай попей — он ещё более-менее терпимый.       Намджун повернулся резко и попытался не отшатнуться к окну, к пчеле поближе, может быть — вдруг защитит. Джин выглядел уставшим, бледным, но обычным совершенно — вполне красив, но если такого увидишь в толпе, не зацепишь взглядом. Может быть, так казалось только потому, что ночной Джин, ненастоящий, заметно выигрывал во внешности, пусть почти ничем и не отличался от «оригинала», но… ощущение тревожности не покидало разум.       Джин заметил его нервозность и желание свалить куда подальше, и улыбнулся слегка. Вымученно.       — Ты тоже видел… это, да?       Джун молчал, переводя взгляд с замученного лица напротив на отвратительную бурду в своей кружке, которую у кого-то хватило ума назвать кофе. Джин его молчание расценил по-своему.       — Ладно. Просто представь, что это был всего лишь дурной сон и забудь, если тебе станет от этого легче. Только не нужно снова орать на меня и обвинять в том, что я чокнулся.       — Это был не сон, — возразил Намджун, глядя в свою кружку расфокусированным взглядом. Мыслей в голову кроме «это был не сон» никаких больше не шло. Сокджин замер, глядя на него глазами почти растерянными. — Я не знаю, что это была за херня, но сном это точно не было. Полагаю, тебе виделось то же самое.       Он наконец поднял взгляд на Сокджина, и тот мгновенно покраснел, вспоминая.       — К тебе пришла моя копия и позвала летать с собой? — прохрипел он, и Намджун кивнул торопливо, всё-таки выплёскивая неудавшийся кофе в раковину. Джин следил за его действиями пристальным, пугающим взглядом покрасневших и опухших глаз. — Быстро они за тебя принялись.       — Что?       — Быстро принялись, говорю. Дальше будет только хуже — как по нарастающей, понимаешь? — Джин вздохнул, опираясь боком на холодильник и скрещивая на груди руки. — Серьёзно, я же предупреждал тебя, беги отсюда.       — Почему ты не бежишь?       Джин нахмурился так, словно ему в лицо нашатыря брызнули.       — Долгая история.       — Как я могу узнать, что сейчас ты — это ты?       Сокджин посмотрел на него взглядом из разряда «ты что, идиот?»       — Как я могу быть уверен, что ты настоящий? — спросил он резко, и Намджун вздрогнул. Да уж — в его голосе не было ничего общего с ласковым полушёпотом, похожим на приятную трель колокольчиков. Лишь хрипотца и грубость, подобие вызова. Мозг с утра не соображал должным образом. Напрягая память, Намджун не смог вспомнить своё падение. Может быть, всё произошедшее и впрямь было сном?       Мысль пришла как раз в тот момент, когда слепая паника начала отступать под натиском трезвого разума.       — Какая была кожа у меня в твоём… видении? — слово «сон» вертелось на языке, но словно само не смело произнестись.       — Холодная, как у мертвеца. Полагаю, у меня в твоём видении было то же самое.       — Ещё и иней везде лежал, — мрачно подтвердил Намджун, удивляясь спокойствию своего голоса. Джин пересёк расстояние между ними в считанные секунды и схватил за руку — пальцы были тёплыми, даже слегка горячими. Ким постарался сдержать вырывавшийся из горла испуганный крик.       — Настоящий, — бросил Джин так же резко и отступил на пару шагов назад, разворачиваясь и выходя вон из кухни. Намджун так и не понял, про кого из них он это сказал.       На этом их короткий разговор был окончен.       Чай, как Джин и говорил, оказался куда менее хреновым, чем кофе. Не шедевр кулинарного искусства, но пить, по крайней мере, было можно. Единственное, что удручало и вгоняло в ступор — Надмжун насыпал в эту жижу уже ложек пятнадцать сахара, но чай всё равно оставался пресным и совершенно безвкусным.       Как вода, начинавшая тухнуть.       В итоге он и его вылил, решив прогуляться в магазин и хорошенько обмозговать всё, что случилось.       В свою комнату было неуютно заходить. Намджун топтался на пороге, как идиот, то глядя на шкаф, то на дверь комнаты Джина, запертую, как всегда. Сам Джин сейчас как всегда сидел перед теликом (работы у него, что ли, нет?) с книжкой в руках и совершенно не обращал внимания на окружающую его обстановку, которая, мягко говоря, навевала отнюдь не радужные мысли.       Стены давили. Они — и потолок — выглядели совершенно обычно, однако на них не хотелось смотреть; будто сужались, рискуя перемолоть кости в труху, ничего после Намджуна не оставив. Казалось, потолок упадёт на голову и превратит стоявшего на пороге человека в кровавое пятно из внутренностей и обломков костей. Стены захлопнутся подобно капкану, сожмут в своих объятиях и никуда не отпустят. Или дверцы шкафа приоткроются, а оттуда…       — Сынок.       Он замер.       В принципе, он и не отмирал вовсе, просто этот голос из шкафа вогнал его в ещё больший ступор — не напряжённый, как до этого, а самый что ни на есть паралитический, когда ни одним мускулом своего тела не можешь пошевелить. Намджун попытался — не получилось. Сделать шаг вперёд и удостовериться, что послышалось. Сбежать нахрен, оставляя странного соседа на произвол судьбы. Но так же нельзя, Джун. Когда в фильмах кто-то кого-то бросает, ты всегда именно на стороне того, кого бросают. Потому что надо помогать, не оставлять наедине с опасностью. Потому что кидать людей — не по-человечески, верно?       Даже ради спасения собственной задницы от… чёрт знает чего.       Он стоял и смотрел на шкаф до тех пор, пока оттуда не донёсся пьяный неразборчивый смешок, переходящий в кашель. Джун, раньше его слушая, думал иногда: «Вот бы ты поперхнулся и умер». Мать бы убила его за такие мысли, вот правда.       Когда за дверцами послышался звон расстёгивающейся пряжки ремня, он бросился прочь из квартиры, не думая уже ни о чём из-за охватившего его ужаса.       Лишь в окружении других людей, на улице, на подходе к магазину, если быть точным, Намджун наконец решил взять себя в руки. Мозг отчаянно хотел придумать нормальное объяснение всему происходящему, однако не мог, и Джуну на сей раз пришлось выкручиваться самому. Первым делом он купил энергетик и лапшу, потому что вдруг проснулся аппетит — в квартире есть почему-то было тошно, — затем, засунув всё это великолепие в рюкзак, взял пачку сигарет и пошёл «туда, не знаю, куда». Ему нужно было редактировать книгу от и до, беседовать с автором по телефону, но весь сюжет, который он и так помнил лишь урывками, испарился из головы окончательно. Ему просто не находилось там места. Единственное, что беспокоило — квартира, сосед и его сегодняшняя ипостась, никак не вязавшаяся с привычным образом. Полёт, от которого до сих пор перехватывало дыхание. И холодные руки, которые могли превратить его кожу в лёд.       И «сынок». Нет, даже «сыно-о-о-ок» заискивающим тоном, иногда «приятель, иди сюда» под аккомпанемент расстёгивающегося ремня и хлёсткого удара. После таких ударов лопалась кожа и сочилась кровь, но раны быстро заживали, как на чёртовой собаке. Да, его отец был настоящей мразью, но мать почему-то любила его таким и терпела. Подходила к Намджуну потом, прикладывая лёд к синяку и вопрошала:       — Ну зачем ты его разозлил?!       А он смотрел ей в глаза и думал: «Зачем ты с ним живёшь?»       Вслух он стал это спрашивать лишь после папиной смерти. Когда перестал бояться такие вопросы задавать. Его не ждали побои — подумаешь, пара пощёчин, раньше было куда хуже, да неодобрительные взгляды. Взгляды — не так страшно, как когда отец злился, а злился он постоянно, по поводу и без. Не так посмотрел — получи подзатыльник, от которого в башке потом неделю звенеть будет; мать приготовила не такой обед, какой он хотел — «нам с мамой нужно серьёзно поговорить». После этих «разговоров» она неделями из комнаты не выходила и постоянно плакала, пряча синяки на лице.       Намджун забрёл на какую-то остановку и присел, тупо глядя перед собой и не видя ничего вокруг. Сигарета, зажатая меж зубами, помялась порядочно, и он, только сейчас про неё вспомнив, удосужился её зажечь. В голове проскочила мысль позвонить матери или сестре и извиниться, просто поговорить, как ни в чём не бывало, однако он не решался этого делать. Он съехал от них быстро, без предупреждения, а они его и не искали особо — ни одного пропущенного звонка, ничего. Наверное, он был им не нужен. Что ж, так даже лучше.       Он посмотрел в асфальт. Раньше мать была худая до ужаса, её худоба походила на анорексичную — ходячий скелет, да и только, одни глаза светятся на бледном лице. Или тлеют, как гаснущие угольки. Это сейчас она поправилась, кожа её порозовела и приобрела здоровый оттенок, однако нервы до сих пор были ни к чёрту у всех троих, и после всего, что он с ними сделал, она скорбела по нему и любила его, похоже, ещё сильнее, чем при жизни! Ну как такое возможно, мама?!       Он не понимал и не хотел понимать. Где-то в глубине души он прекрасно знал, что всегда ненавидел своего отца и презирал его за то, что он с ними всеми делал; он всегда желал ему смерти, и, когда увидел, как тот повалился замертво, протягивая к нему руку (то ли ударить напоследок, то ли просто попросить помощи), Намджун расплакался не потому, что ему было грустно с ним расставаться. Он плакал от радости.       — Здравствуйте.       Намджун открыл глаза, так и сидя с дымящейся сигаретой в зубах.       Ребёнок стоял перед ним и смущённо мялся, не решаясь подойти ближе. Люди, стоявшие рядом, не обращали на него ровно никакого внимания. Джун почувствовал в этом некую… закономерность.       — Простите. За вчерашнее.       Намджун молчал, втягивая в себя дым. Пепел рисковал вот-вот упасть на чистый асфальт, но ему было всё равно. Он смотрел ребёнку в глаза, и какая-то его потаённая часть — ужасная совершенно и аморальная, та, которая всегда желала отцу самых ужасных мучений — осознавала, что это вовсе не ребёнок. И хотела ему мучений тоже.       — Чего тебе? — спросил он хрипло, ожидая, что на него кто-нибудь обернётся, но этого никто не сделал. На остановке было полно людей. Намджун поднял глаза — за ближайшей многоэтажкой его дома не было видно, но он стоял именно за ней, там, за двором с детской площадкой, окружённой кольцом из уютных новостроек.       — Вы оставили его одного, — проговорил мальчик, продолжая мяться и пряча маленькие ладошки за спину. — Ему там не нравится, поверьте.       — Чего. Тебе.       Мальчик насупился так… по-детски, что Намджун невольно себя устыдился. Это всё же был ребёнок всего лишь, пусть странный и потусторонний, но ребёнок, и вести себя с ним по-мудацки только потому, что ночка у тебя выдалась дерьмовая на редкость — идиотизм. Возьми себя в руки, Намджун.       — Я просто искал брата. Он постоянно бегает от меня и не понимает, что мне страшно. Здесь, на другой стороне, почти никого нет. Там, — Джун почему-то сразу понял, что мальчонка говорил о месте за дверцами его шкафа, — страшно и мрачно, и много монстров. Они злые до ужаса, но от них не сбежать. Здесь хотя бы есть люди, но меня они не видят.       — Почему я вижу?       — Вы жилец квартиры. Таковы правила. Можно узнать ваше имя? Я Чонгук.       — Намджун. Можешь звать меня на «ты».       Мальчик кивнул и, словно между ними упал невидимый барьер, подошёл и плюхнулся на лавку рядом, почти столкнувшись плечом. Посмотрел на сигарету и клубящийся дым.       — Почему вы курите? — спросил он, глядя очень любопытствующим взглядом. Намджун наконец стряхнул пепел и вновь затянулся. Сигарета казалась бесконечной.       — Нервы успокаиваю.       — А мама говорила, что это просто за-ви-си-мость, — последнее слово он выговорил по слогам, словно не зная точно, как оно произносится на самом деле. — Сначала просто балуешься, а потом жить без этого не можешь. Моя мама умерла от того, что курила.       Намджун проглотил вопрос, крутящийся на языке, и вместо этого задал другой.       — Кто за тобой присматривает?       — Хосок. Братик мой. Но он прислуживает монстрам оттуда, потому что боится, что они съедят его тело. Но они не съедят — оно очень, очень далеко, — Чонгук проговорил это с заметным сожалением. От его слов у Намджуна табун мурашек по спине пробежал. — К тому же, они питаются не телами, а памятью. Наверное. По крайней мере, я так думаю. Поэтому обо всех, кто пропадает из вашей квартиры, никто не помнит. А ещё они забирают радость и все хорошие чувства, вкус к еде и добрые сны. И влекут туда, в свой мир, где вроде как всё намного лучше, но на самом деле — нифига.       — Как много ты о них знаешь?       — Мало. Я им не служу. Я в квартиру боюсь заходить, а вчера зашёл только потому, что туда пошёл Хосок. Если бы я знал — рассказал бы больше.       Намджун вздохнул, думая, что это ему снится. Что всё это — какой-то тотальный прикол, где наверняка прячущийся в ближайших кустах оператор снимает всё на скрытую камеру, а по ту сторону экранов зрители паскудно смеются над его глупостью. Джин — приглашённый актёр с впечатляющим талантом. Определённо. А мальчика загримировали так, чтобы выглядел похожим на мертвеца, и сам он — тоже актёр неплохой. Может быть, Намджун даже видел его и прочих юных дарований по телевизору. Он вгляделся в чонгуково лицо — нет, не видел. Вчера он познакомился с ним впервые. Никаких юных дарований, идиот — суровая правда жизни.       — Джин вас боится, — сказал он, докурив сигарету до фильтра и выбросив её в мусорку.       Мальчик пожал плечами.       — Я бы тоже на его месте боялся, — помолчал немного. — Да я на его месте и боюсь…       Намджун, уловив дрожь в его голосе, неловко-ободряюще похлопал по плечу. Больше никто из них не сказал ни слова.