Квартира под номером шесть

      В кафе почти никого не было — сидела парочка в дальнем углу, да какой-то приличного вида дед медленно ужинал, ни на что не обращая внимания. Джин с Намджуном уселись ближе к выходу у широкого окна. Последний сидел вразвалку, не в силах даже приняться за еду. Джин же набросился на принесённый ужин как оголодавший зверь на добычу.       Так они и сидели — Намджун молчал и пялился в полную тарелку, держа руку на животе, мышцы которого ныли от недавней истерики, Сокджин же торопливо запихивал еду в рот, будто боясь, что её отнимут.       Намджун поднял на него глаза. Боже, какой же он тощий.       — Полегче, — хрипло проговорил он, — не налегай так сильно. Желудок болеть будет.       Джин посмотрел на него исподлобья (как привычно), но всё-таки сбавил обороты. Тоже откинулся на спинку стула — держался он, правда, менее расслабленно, чем Джун.       — С чего это вдруг ты стал таким заботливым? — спросил он недовольно, будто ему не нравилось, что о нём… заботились. А Намджун заботился? Он как-то даже не задумывался об этом, если честно.       — Ты себя в зеркало видел? — спросил он в ответ, скрестив руки на груди. Сокджин посмотрел, нахмурившись, будто не доверял ему — хотя, так и было на самом деле, скорее всего, — посмотрел на свою руку. Запястье было таким тонким, что Намджун смог бы обхватить его своими пальцами полностью. Кожа — белая совершенно, венки проглядывают и сухожилия можно пересчитать с лёгкостью. Джин выглядел плохо — откровенно плохо, — но то ли сам этого не замечал, то ли не хотел замечать… то ли квартира помогала ему не замечать своего состояния.       Намджун всмотрелся в его лицо. Сокджин смотрел на свою руку секунд десять, потом поднял её и коснулся своего лица. Оттянул кожу в том месте, где у нормальных людей есть щёки. Но у Джина их не было — лишь скулы, плотно обтянутые кожей. Он не был анорексиком, но был близок к этому состоянию как никогда.       — Я… раньше не замечал, — прошептал Джин, выглядя так, будто только что проснулся от долгого сна. Проблема была в том, что он даже не засыпал. Намджун ухмыльнулся невесело.       — Таешь с каждым днём. Как можно было не заметить?       — Знаешь ли, у меня были другие дела. Не до себя было, — огрызнулся Сокджин, и они снова замолчали.       Ну вот, опять. Намджун поймал себя на мысли, что каждый их разговор либо состоял из перепалок, либо ими заканчивался. Сокджин был до ужаса нервный и раздражительный, с ним невозможно было нормально поговорить. Ни спросишь ничего, ни скажешь — сразу выпустит коготки и начнёт царапаться как злой котёнок. Но Намджун уже не чувствовал раздражения или чего-то наподобие.       А страх — ощущал. Такой же, растянутый ожиданием отцовского оклика и звука расстёгивающегося ремня. Или звука пощёчины из соседней комнаты и вскрика матери. Или странного отблеска, который оказался отблеском лезвия ножа. Это чувство пробирало до костей и возвращало к прошлому. К дому, который он покинул с намерением никогда не возвращаться. К семье, которую ненавидел и любил так сильно, что хотел похоронить эти чувства глубоко-глубоко. Как и воспоминания.       Он очень хотел забыть.       Очень.       — Почему ты смеялся? — тихо спросил Джин, вновь принимаясь за еду — теперь медленнее, чем до этого. Видно сразу, каких усилий ему стоило не запихивать пищу в рот как оголодавшему. Намджун вопросительно вскинул брови. — На улице. Почему ты начал смеяться?       — Не знаю, — он пожал плечами. — Может быть, от шока. Или у меня такая защитная реакция. Запоздалая. Но, как ты уже понял… этот смех явно не был весёлым.       Сокджин кивнул. Его брови постоянно были сдвинуты — и не болело ли лицо от того, что он постоянно хмурился? Намджун вдруг спросил себя: а как давно Джин улыбался искренне? Он вообще умел это делать?       — Я уже и не помню, когда я в последний раз смеялся по-настоящему, — сказал Джин, будто отвечая на его мысленный вопрос. Намджун не удивился — только выдохнул и прикрыл глаза на мгновение. — Это место высасывает из меня эмоции. Я только сейчас это понял.       — Когда ты выходил из квартиры в последний раз?       Сокджин задумался.       — Недели за полторы до того, как ты въехал сюда.       Боже.       — И часто у тебя бывает такое, что ты вообще не выходишь на улицу?       — Часто… — Джин стушевался. Это выглядело… мило.       — Ты вообще работаешь?       — Я фрилансер, — что ж, это и впрямь многое объясняет. — Денег, конечно, немного получаю, но на квартиру и книги хватает, а ем я и так мало, так что… Чего опять ржёшь?       Намджун и впрямь смеялся, опять невесело, но ничего с собой поделать не мог. Ситуация показалась ему до ужаса ироничной.       — Просто… извини. Просто подумал о том, что ты платишь за проживание в месте, в котором сходишь с ума. Спонсируешь собственное безумие.       Джин вдруг… покраснел почему-то. Смущённым он выглядел до ужаса очаровательно, и Намджун улыбнулся искренне на этот раз. Захотелось запустить руку в волосы и растрепать, но он не двинулся с места. Наверное, это выглядело бы странно.       Сокджин отвернулся к окну и сжался весь, будто вновь захотел исчезнуть.       — Только ты мог сморозить такую глупость, — сказал он, и они снова замолчали.       Он никак не мог уснуть, а ещё ему очень хотелось пить.       В квартире не раздавалось никаких звуков — будто всё кругом вымерло, и даже шумов с улицы не было слышно вообще. Намджун лежал и пялился то в потолок, то на шкаф, который у него сегодня хватило ума плотно закрыть. Он отчётливо понимал, что хотел спать, однако что-то не давало ему провалиться даже в дрёму — красной лампочкой мигало какое-то странное, тревожное чувство.       Он подумал о том, что если к нему сегодня ещё раз заявится та сволочь, принявшая облик Джина, он выпрыгнет в окно.       Однако сволочь не появлялась, но это отнюдь не успокаивало.       Чёрт, как же здесь холодно…       И глотку драло так, будто он несколько дней мотался по пустыне без единого оазиса в песчаных долинах.       Намджун закрыл глаза, но снова их открыл. Шкаф-потолок-дверь-окно. Сколько времени? Когда наступит рассвет? Минуты тянулись бесконечно, казалось, эта ночь никогда, чёрт возьми, не закончится. Они с Сокджином вернулись в квартиру около двух часов ночи, сытые в кои-то веки, и сразу же легли спать. Спал ли сейчас Джин? Или тоже ворочался с боку на бок и страдал от жажды, которую не утолить?       Больше, чем пить и спать, хотелось лежать на месте и не шевелиться. Намджун прислушивался к тишине напряжённо, беспокойно ворочался, отчего пружины кровати оглушающе громко скрипели, а потом снова наступала тишина.       Как же она давила.       К чёрту.       Он поднялся и едва заставил себя опустить ноги на пол. Ледяной… Намджун выдохнул резко, но пара изо рта не пошло, да и инея нигде не было, слава богу. Давай, это не так уж и сложно. Всего лишь метнись на кухню, выпей воды и бегом обратно. Как в детстве, помнишь? Нормальные дети боялись монстров из темноты, оживающих по ночам, а ты боялся, что отец проснётся от звука твоих шагов.       Мурашки побежали по телу. Намджун нервно повёл плечом и сделал всё-таки первый шаг. Это было просто, на самом деле — нужно только абстрагироваться от страшных мыслей, успокоиться и продолжать идти. Если в доме нет никаких звуков — значит, здесь на самом деле никого и нет?       Джун старался не думать о том, что подобная гробовая тишина могла быть всего лишь затишьем перед бурей… или каким-нибудь отвлекающим манёвром.       Коридор был тёмен и пуст — Намджун ощутил себя чёртовым ниндзя, осторожно открывая дверь и высовывая голову наружу. Он слышал только своё дыхание. Комната Джина была заперта, как и всегда, и только лунный свет из открытой кухни и чуть-чуть — из гостиной освещал узкое пространство коридора. Стены казались полностью чёрными. Джун вспомнил, что дома у него в коридоре стояло огромное зеркало, в которое можно было увидеть себя с головы до пят. Если бы такое зеркало находилось здесь, он бы в жизни мимо его не прошёл под покровом ночи. Кто знает, почему… может быть, всему виной был типичный людской страх перед зеркалами. Что-то в них, особенно в ночное время суток, пугало до чёртиков.       Он тихонько прошмыгнул в кухню, стараясь не оглядываться и не смотреть по сторонам. Кое-как в темноте нашёл стакан и налил воды из-под крана. Залпом выпил, не обращая внимания на неприятный, тухлый привкус. Всё это время он слушал безумно быстрые удары собственного сердца и поверхностное дыхание. Да, прямо как в детстве, когда он боялся даже сходить в туалет под покровом ночи, лишь бы не разбудить пьяное тело, спящее где-то в глубине квартиры.       Намджун поставил стакан в пустую раковину, повернулся лицом в коридор, готовясь дать дёру…       И замер.       Сначала он подумал, что ему показалось — что всему виной собственное живое воображение, подпитанное страхом, неудачная игра теней, или и то и другое, вместе взятое, однако, приглядевшись тщательнее, едва не отшатнулся.       Потому что в коридоре.       Кто-то.       Стоял.       Из-за теней, сгустившихся в самом его конце, у входной двери (и у двери комнаты Джуна, как назло), силуэт стоявшего было трудно разглядеть — но чем внимательнее Намджун вглядывался, тем отчётливее тот перед ним представал. Он казался… до боли знакомым.       Из ванной раздался тихий женский плач. Джун повернул голову, но взгляда от силуэта не отвёл. На миг ему снова стало семь или восемь лет. Руки панически задрожали, но тело отказывалось как-то шевелиться. Плач в ванной становился всё громче, отчётливее, знакомее. Из комнаты Намджуна донёсся пронзительный детский визг — так, будучи ещё совсем маленькой, плакала его сестра.       Эта ситуация была ему знакома. Так хорошо знакома, что от боли сдавило грудную клетку, и ком встал поперёк горла. Он помнил ту ночь. Очень хорошо помнил.       И плач запершейся в ванной матери, не желавшей открыть ему дверь или пойти успокоить кричащего ребёнка. И дрожь собственного тела, и горечь обжигающих слёз, катившихся по щекам. И мечущееся в собственной голове «нет, нет, мама, пожалуйста, нет!» И этот силуэт в дальнем конце коридора. И звук его дыхания. И тяжёлые шаги, звон расстёгивающегося ремня.       Только спустя несколько лет Намджун понял, что ремень ещё не был самым страшным, с чем можно было напасть на ребёнка. Но в тот миг ему было всего лишь семь или восемь — и тогда ему казалось, что хуже ремня оружия ещё никто не придумал. И этот звон был страшнее грохота всех бомб, когда-либо сброшенных человечеством на города своих врагов.       Теперешний, взрослый Намджун, постарался проглотить ком — и не смог. Он стоял на пороге кухни, смотрел на тёмный силуэт, слышал плач из ванной, крик из собственной спальни и переставал ощущать окружающую реальность. Силуэт не шёл к нему, не двигался. Просто стоял. На уровне его ног что-то поблёскивало — он уже снял ремень.       Сейчас папуля будет задавать порку непослушному сыну.       Намджун сделал маленький, просто крошечный шаг, не думая особо о том, что делает — тело двигалось само, против его на то воли. Он не хотел ни на сантиметр приближаться к тому, что (или кто) стояло там, в темноте. Он знал этот силуэт, но в голове не было никаких скептичных мыслей по поводу «а могут ли мёртвые восставать из своих могил». Кто их там знает. В пределах этой квартиры — возможно, могут.       Он сделал ещё один шаг — теперь уже в сторону. Он не моргал, не отрывал взгляда от силуэта. И он чувствовал каждой чёртовой клеточкой своего тела, что эта мразь пялится на него в ответ. И улыбается даже, может быть.       К звукам и видимым образам подключился запах — вспомнив, что не дышал всё это время, Намджун всё-таки сделал свой первый вдох. Кислый запах рвоты, вызывающий желание самому хорошенько проблеваться, перегар, водка, что-то ещё. Кажется, будучи ребёнком, он в этот момент хорошенько напрудил в штаны от страха — мать потом на него смотрела так, будто он сам был в этом виноват.       Но он ведь не был.       Не был же, правда?       Ещё шаг. Ещё. Ещё. Намджун трясся как припадочный, молился, чтобы это поскорее кончилось и наступил рассвет — однако тьма всё ещё окутывала окружающее его пространство, силуэт в конце коридора не растворялся, плач и младенческий крик не затихали ни на секунду. Пелена слёз застлала глаза — он тут же вытер её нервным, резким движением. Намджун знал — подсознательно, — что, если хоть на минуту прикроет глаза или позволит своему взору помутиться — ему точно конец.       Дрожащая рука нащупала дверную ручку. Наконец-то. Дело за малым.       Силуэт сделал один шаг вперёд, и его сердце чуть не остановилось. Мать в ванной задыхалась от истерики. Он легко воспроизвёл в памяти её лицо — опухшее, покрывшееся красными пятнами, отчаянное. Маленький Джун, пытаясь её успокоить, целовал её щёки и чувствовал эту соль на своих губах, противную и горькую. Его тело болело, а он успокаивал мать. Его душа болела, а он, пересилив себя, вышел из ванной и пошёл убаюкивать ревущую сестру. Отец к тому времени уже вырубился и валялся поперёк кухни, не подавая признаков жизни. Проходя мимо него, хотелось на него плюнуть и сказать: «Хочу, чтобы ты сдох, сволочь!»       Вообще, такие выражения, вроде как, не положено знать семилетним детишкам вроде него. Но Намджун их знал. Может быть, потому, что и сам в свой адрес их слышал с тех пор, как родился.       Отец остановился и вновь начал наблюдать. Запах алкоголя ударил в нос резче, чем до этого. Как бы Намджун ни вглядывался, он не мог рассмотреть его лица. Он не хотел его рассматривать, но какая-то неведомая сила заставляла его делать это. Будто одного силуэта и этого ремня было недостаточно, чтобы воскресить в памяти те чувства, ту боль, ту ночь.       Намджун постучал по деревянной поверхности двери, молясь всем богам, чтобы Джин ему открыл.       Сестра завизжала так, что барабанные перепонки могли бы лопнуть. Рукой, вытиравшей слёзы, Намджун коснулся своих ушей, проверяя, не пошла ли кровь. Не пошла. Перед глазами всё плыло. Каждый орган чувств обострился до предела.       Он постучал ещё раз.       Резкий голос ответил прямо из-за двери, будто только и ждал такой возможности:       — Пошли прочь.       — Джин, — Намджун сам не узнал своего голоса — настолько он был писклявым, жалким, ничтожным. — Д-джин, прошу тебя… Впусти меня. Впусти, пожалуйста, иначе эта сволочь меня убьёт.       Молчание по ту сторону сводило его с ума.       — Думаете, я куплюсь на это? — силуэт отца сделал ещё один шаг. Намджун вжался спиной в дверь, стараясь с ней слиться или пройти сквозь неё — что угодно, лишь бы спастись. — Ещё раз повторяю: пошли прочь отсюда. Вам меня не заполучить, ублюдки.       Вопреки словам, его голос звучал очень слабо. Неуверенно.       Щёки обожгло. Намджун издал против собственной воли этот знакомый, пронзительный всхлип.       БАХ-БАХ-БАХ!       В дверь ванной постучались изнутри, так сильно, что она заходила ходуном. БАХ-БАХ-БАХ! Мамин плач не прекращался. Отец сделал ещё один шаг вперёд. Лунный свет, совсем слабый, осветил его ноги — эти ботинки Намджун бы узнал из тысячи.       — Джин, прошу тебя…       БАХ-БАХ-БАХ! И мамин голос, заикаясь и срываясь на хрип, произнёс сквозь плач:       — Сдохни уже, маленькая сволочь! Сдохни уже!       Такого мать никогда не говорила, обычно эти слова произносил отец… Но слова эти больно резанули по сердцу, оставляя глубокие борозды. Намджун плакал, как дитя — да он и был им в этот момент, — и умолял Джина открыть ему дверь, впустить его, не бросать. Пожалуйста. Пожалуйста!       — Лучше бы я сделала аборт, чем рожала бы такое ничтожество, как ты! — кричала мать, пытаясь выломать дверь, но та, хоть и шаталась, открываться не желала. Отец начал раскачивать ремень из стороны в сторону — металлическая пряжка поблёскивала во тьме. — Лучше бы тебя вообще не существовало! Сдохни, Намджун! Дай мне пожить спокойно, прошу тебя! — и её голос вновь сорвался на истошные рыдания.       БАХ-БАХ-БАХ! Джун ладонью стучал в дверь комнаты Сокджина и молил, чтобы ему открыли. Сердце выпрыгивало из груди, слёзы текли по щекам. Отвратительные запахи заполняли лёгкие, пытаясь отравить и тело, и душу, а крики и плач разрывали воспалённый недосыпом мозг. Он перестал осознавать себя и место, где находится. Прошлое и настоящее смешалось, объединилось в жуткую картину, движущуюся и меняющую очертания.       БАХ-БАХ! Дверь ванной всё-таки открылась — распахнулась, ударившись об стену. Мама вышла в коридор — белая, окровавленная, неестественно изогнутая. Голова опущена, волосы завесили лицо. Её плечи с выпирающими косточками дрожали — она плакала кровавыми слезами, водопадом тёкшими на пол. Белая сорочка, делавшая её ещё выше, чем она на самом деле была, и ещё тоньше, тоже была заляпана кровью. Грудь, ноги. Живот был раздут. Она выглядела как та, кто пережил (или готовился пережить) выкидыш.       — СДОХНИ! СДОХНИ УЖЕ! — завизжала она — и этот визг заставил Намджуна окончательно потерять голову.       Как только она бросилась на него, дверь позади открылась, едва не сбив Джуна с ног. Чьи-то руки схватили его за плечи и силой втащили внутрь тёмной комнаты. Он повалился на пол и завыл, истошно, болезненно. Дверь захлопнулась, раздался щелчок повернувшегося в замке ключа, и в этот момент тело его матери ударилось о деревянную поверхность с другой стороны.       Намджун закрыл голову руками и свернулся в жалкий, дрожащий клубок.       Ему и впрямь захотелось сдохнуть. Лишь бы не переживать это снова.