Квартира под номером шесть

      Джин, прислонившийся спиной к двери и сползший на пол, смотрел на Намджуна огромными от шока глазами. Тот продолжал лежать на полу в позе эмбриона и плакал, не переставая. Тихо, задушенно.       Кто-то бился о дверь, явно желая снести её с петель. Кто-то плакал. Что-то звенело. Джин не понимал, что происходит, и единственное, что осознавал отчётливо — он попал в галлюцинацию Намджуна. Значит, Они принялись за него — и, в отличие от Сокджина, не стали с ним церемониться.       Дверь содрогалась под чужими ударами, а он вжимался в неё, всеми силами стараясь сдержать сошедшее с ума существо. Тяжёлая поступь шагов, хриплое дыхание, и удары затихли. На секунду всё прекратилось. А потом кто-то ударил ещё раз — теперь уже ладонью, — и Джин отчётливо услышал низкий, пьяный мужской голос:       — Когда-нибудь я доберусь до тебя, мелкий ублюдок. И твоя шлюха-мамаша меня не остановит.       От угрожающего обещания в этом голосе Сокджин перестал дышать.       Он закрыл глаза, зажмурился до цветных пятен на внутренней стороне век. Намджун перестал плакать, лишь поверхностно, неровно дышал. Никто из них не знал, сколько точно прошло времени с той поры, как всё закончилось и наступила тишина.       Однако вскоре — минут через сорок полного молчания, — наступил рассвет.       Первые лучи солнца ударили в глаза Сокджину, и он распахнул веки. Намджун лежал к нему спиной, закрывшись руками и подтянув колени к лицу. Он был таким беспомощным. Глядя в его спину, Джин всё больше узнавал в нём себя.       Он нашёл в себе силы подняться и прислонился ухом к двери. Тишина. В квартире сверху раздались шаги — соседи вновь собирались на работу. Джин взял себя в руки и осмелился выглянуть в коридор — свидетельством недавнего безумия была лишь распахнутая настежь дверь ванной (которую он точно закрывал перед сном) и капли крови на полу. А ещё — запах рвоты и перегара, от которого хотелось скривиться.       Джин протянул руку в небольшое углубление между стеной и шкафом и достал бейсбольную биту, которую всегда там хранил на всякий случай. Перехватил крепко у основания и вышел из комнаты. Намджун не шевельнулся — может, он и вовсе отключился или потерял сознание.       На кухне было пусто. И в ванной, и в гостиной. Комната Джуна тоже была пуста — шкаф и окна закрыты. Никого. Всё закончилось. По крайней мере, до наступления темноты.       Джин, не выпуская биты из рук, пошёл обратно в комнату. Намджун всё ещё лежал — только дышал чуть ровнее, чем раньше. Сокджин присел рядом с ним на корточки и слегка толкнул его в плечо.       — Одевайся. Пойдём, — его голос был хриплым, потерявшим всякие краски.       — Куда? — без всякого выражения спросил Намджун.       — На улицу. Нужно прийти в себя. Давай, поднимайся.       Намджун поднялся медленно и, стараясь не показывать Джину своего лица, стремглав вышел из комнаты. Джин неспешно переоделся, сменив свои древние пижамные штаны с мятой футболкой на джинсы и рубашку, которая висела на нём, как на вешалке. Открыл окно, пропуская немного свежего воздуха в душное пространство. Открыл окна и в кухне, и гостиной. Включил телик, создавая хотя бы какое-то подобие шума. Каждодневный ритуал не был нарушен и сегодня.       В голове не было никаких мыслей.       В груди — болезненное, распирающее чувство. Ранящее по самому сердцу.       Намджун ждал его у входной двери. Джин рассмотрел его внимательнее — поникшие плечи, растрёпанные, грязные волосы, потухшие глаза. Он всё отводил взгляд и не хотел смотреть на него в ответ. От его былого спокойствия не осталось ни следа — только давящая, чудовищная апатия.       Сердце опять сжалось от тоски.       — Пойдём, — он позволил себе в кои-то веки взять ситуацию в свои руки. Намджун, послушавшись, открыл дверь и вышел на лестничную клетку, Джин вслед за ним. Мимо прошла пожилая соседка сверху и поздоровалась — оба ответили ей тихими, безжизненными голосами, но она будто ничего и не заметила. И так всегда — никто из живущих здесь никогда ничего не замечает. Как будто всё нормально.       Джин пошёл вниз по лестнице, игнорируя лифт, и Намджун не стал с ним спорить.       Утренний воздух приятно колол щёки. Джин вдыхал свежесть улицы и диву давался, как он мог не выходить из этой сраной квартиры неделями. Будто один поход в ночное кафе показал ему, что значит — быть свободным. Возвращаться в эти стены не хотелось. Скорее всего потому, что Их влияние на Сокджина ослабло — Они основательно взялись за Намджуна, возможно, посчитав его более лёгкой мишенью, или желая поиграться с новой игрушкой… кто знает. Но то, что произошло сегодня, выходило за рамки даже по Их меркам. Давно Они так не «развлекались» — видимо, решили скрасить чересчур долгое ожидание.       Джин пошёл в сторону автобусной остановки. Намджун покорно следовал за ним и не поднимал головы. Кажется, его мысли были совсем далеко отсюда. Не то чтобы Джин не понимал его — он пробыл в подобном состоянии целый год.       Автобус прождали около двадцати минут — ни один не сказал ни слова. Здесь стояли и другие люди, но никто не смотрел в их сторону и не обращал внимания, будто ни Намджуна, ни Сокджина, не существовало вовсе. Может быть, это тоже было одним из эффектов влияния квартиры — то, что происходило в её пределах, делало жильцов безликими для других, будто несуществующими.       Даже для самих себя.       Джин даже как-то не думал об этом. Когда в последний раз он вообще думал о чём-то кроме своего жилища и того, что происходит? Ни одна мысль не задерживалась в его голове надолго — он читал книги и не интересовался сюжетами, он смотрел телик, и ни один показанный фильм или программа не отзывались в его душе никакой искрой эмоции. Он и до заселения в это место бывал апатичен временами, но чтобы настолько…       И самое смешное — он только сейчас осознал это. Когда покинул квартиру по своей воле во второй раз. Не потому, что еда или книги заканчивались. Не по необходимости. Он впервые вышел на улицу только потому, что сам этого захотел.       Это место отнимало у него всё — мысли, эмоции, желания, потребности. Чёрт, да он даже перестал думать о том, как стремительно потерял вес, как довёл себя до состояния ходячего скелета и болезненной бледности! И только сейчас, глядя по сторонам, осознал как никогда отчётливо, что для других людей как будто… не существовал вовсе.       Кто-то смотрел на Джина, но быстро отводил глаза. Никто не задерживался на нём взглядом дольше пары секунд, а если и задерживался, то смотрел как на пустое место, как бы насквозь. С Намджуном было то же самое — их обоих попросту переставали замечать. Сокджин не знал, что напугало его больше всего — осознание того, что влияние этих тварей распространяется далеко за пределы их места обитания, или мысль о том, что он и впрямь может перестать существовать, даже не попадая Туда.       В почти пустом автобусе они сидели плечом к плечу и опять же не говорили ни слова. Джин смотрел в окно, Намджун — себе под ноги. Чёлка завесила лицо — при всём желании нельзя было разглядеть его выражение. Джин не пытался — он просто уводил парня подальше от этого места, подальше от травмирующих воспоминаний, подальше от галлюцинации, в которую утянули и его. Он слышал это — и визг, и это яростное «сдохни!» вперемешку с жуткими рыданиями, но как будто за стеклом. Приглушённо. Поглядывал на Намджуна, опустившего голову чуть ли не до груди.       «Как много тебе довелось пережить в прошлом?»       Довольно много, если судить по услышанному.       Вот так и бывает — за личиной обыкновенного парня, железного скептика, поначалу бесившего своим неверием, скрывался обычный недолюбленный ребёнок. Тот, кого родители не хотели — и это сказалось на всём его детстве, на всей его жизни.       Джин, в общем-то, и сам был таким. Нет, его родители не говорили ему таких ужасных слов, не били, не издевались. Они просто… вели себя так, будто его не существовало.       Он разорвал с ними все отношения, как только ему исполнилось восемнадцать, и уехал в столицу. Снял эту квартиру за копейки, поначалу радуясь тому, что избавился от этой гнетущей холодности, царившей дома. Это была одна из причин, почему он не съезжал, даже пережив здесь, мягко говоря, не самые лучшие деньки — просто не хотел возвращаться обратно.       Возможно, родители бы приняли его, решившего всё-таки вернуться домой. Он бы вернулся в свою комнатушку, заставленную книжками от пола до потолка. Но мать бы не улыбнулась ласково, не приготовила бы ужин, не поддержала бы, не сказала: «ничего, попытаешься ещё — мы поможем тебе в случае чего». А отец бы снова вёл себя так, словно Сокджина и впрямь не существовало.       Он ухмыльнулся — впервые за долгое время мысли о родительском доме зашевелили внутри что-то забытое, старое, болезненное. Невольно коснулся шеи — синяков тогда не осталось, ни следа от верёвки. Он не знал до сих пор, повезло ему тогда или всё-таки нет.       Многие дети и подростки кончают с собой именно потому, что родители не обращают на них внимания. Приходят домой — а там не с кем поговорить, не с кем обсудить прошедший день, потому что самым, казалось бы, важным для тебя людям в этой вселенной, тем, кто произвёл тебя на свет, тем, кто возложил на себя ответственность за твою жизнь, на тебя наплевать. Им не интересны твои оценки в школе, не интересно, сколько у тебя друзей и есть ли они вообще. Эти люди отмахиваются от тебя, когда ты бежишь показывать свой первый рисунок. Когда хвастаешься пятёркой, которую получил один лишь ты во всём классе. Этим людям всё равно, когда ты возвращаешься домой, где пропадаешь, что делаешь, чем увлекаешься. Эти люди должны быть твоими наставниками, друзьями, теми, кто о тебе заботится, но почему-то так случилось, что ты становишься для них чем-то нежеланным, неинтересным, пустым. Как зверушка, домашний питомец, который только раздражает.       В случае Сокджина даже раздражения не было.       Он хотел привлечь их внимание. Правда, хотел. Он видел, как в кино родители переживали за ребёнка, когда он терялся где-то, как искали его, поднимая на уши весь город, всю страну, если надо. А когда находили — что за чудесное воссоединение! И найдёныш прижимается к матери и отцу, радостный и счастливый от осознания, что его всё-таки любят, и плачущие родители, осознающие, насколько на самом деле им важно их собственное дитя. Сокджин хотел того же. Хотел увидеть улыбку матери и почувствовать её тёплые объятия, которых никогда не ощущал. Он хотел, чтобы отец погладил его по голове, покатал на плечах, почитал что-нибудь на ночь. Его одноклассники взахлёб рассказывали о том, как классно съездили куда-то в выходные, или как здорово провели время дома с родителями, смотря мультики и жуя сладости, а Сокджин смотрел на них, слушал их, представлял себя на их месте.       Спрашивал себя: «Чем я хуже? Почему у меня такого нет? Почему мама с папой такие холодные?»       Приходил домой — отец на работе, мать, у которой выходной, постоянно говорит с кем-то по телефону. Обед? Разогреешь сам. Поговорить? Не приставай, мы заняты. Упал, разодрав коленку? Прекращай реветь, голова и так раскалывается.       И так всегда.       Сокджин хотел, чтобы было как в кино — чтобы он потерялся, и его искали. Он хотел почувствовать себя важным и нужным. Хотел, чтобы эта каменная стена между ним и родителями пала наконец. И подумал однажды: если я не вернусь домой вовремя, они наверняка будут меня искать! И решил в этот день задержаться допоздна.       После занятий десятилетний мальчишка не пошёл в сторону дома — пока было светло, побродил по городу, провёл время в парке, наблюдая за другими детьми и их родителями, за веселящимися подростками, за прогуливающимися стариками. Зима, январь. Было холодно — он даже достал из рюкзака вязанную шапку и тёплые перчатки, которые никогда до этого не надевал. Постепенно вечерело — Джин не знал, сколько было времени, однако выдыхал пар изо рта, стараясь согреться, и ждал, когда его начнут искать. Покачался на качелях, попытался дотянуться до турников — но они были слишком высоко, а он в то время был очень маленького роста. Люди из парка уходили, становилось всё холоднее и темнее. Захотелось есть, но обед он съел ещё в школе.       Пятница, завтра выходной… В пятницу он обычно нигде не задерживался, да и не с кем было. Приходил домой, садился перед теликом и смотрел мультики или фильмы. День давно подошёл к концу, но вокруг была тишина. Джин никуда не уходил — почему-то ему казалось, что его должны найти именно здесь.       Но народ из парка окончательно пропал, фонари вдалеке освещали тропинки и дорожки, заледенелые и присыпанные снегом. Он оглядывался по сторонам, громко урчащий желудок беспокоил всё больше, а ещё нарастал страх… кусты в вечернем мраке стали приобретать жуткие очертания — всё казалось, потянется к нему чья-то страшная лапа и утащит в темноту. Он слышал о маньяках, охотящихся за детьми. О чудовищах, бродивших поздно ночью и ловивших зазевавшихся прохожих. Он ждал, когда неподалёку остановится папина машина, откроется дверь, и из неё выбежит мать, чудом заметившая его, замёрзшего и одинокого, среди кустов на пустой детской площадке. Прибежит, накричит, потом обнимет. Они сядут в машину, отец будет ругаться, но в то же время радоваться, что ничего страшного не случилось. Дома его напоят горячим чаем, покормят хорошенько, накроют тремя одеялами вместо одного, поцелуют в щёку. «Никогда больше не убегай, Джин-и, — скажут, — мы ведь любим тебя и беспокоимся». Выключат свет, но останутся с ним, пока он не уснёт. А он будет засыпать медленно, с улыбкой на губах. Всё-таки им не всё равно. Всё-таки он им нужен.       Но шли минуты и часы, а родителей не было. Сокджина потряхивало от холода и страха. «Хочу домой, хочу домой, мама, папа, заберите меня отсюда, найдите меня!» — только это крутилось в его голове. Чтобы не замёрзнуть окончательно, он вскочил с лавочки и начал пританцовывать, но движения были слишком дёрганными, нервными. Будто бился в конвульсиях.       «Ещё немного, — успокаивал он себя, — наверняка они меня ищут. Может быть, сейчас приедет полиция и отвезёт меня к ним. Или сами приедут. Надо подождать только».       Но тишина улицы давила всё больше, темнота сгущалась, и звуки вдалеке проезжающих машин да вой холодного ветра заставляли его вздрагивать. Ему было страшно, холодно и хотелось есть. Но Сокджин был уверен, что его ищут. Что его ждут.       Треснула ветка где-то за спиной, и он резко обернулся. Воображение, разыгравшиеся нервы и возрастающий страх сыграли с ним злую шутку — показалось, будто из кустов на него движется огромный, враждебный силуэт. Задыхаясь от страха, Сокджин вцепился в лямки рюкзака и дал дёру, ничего не видя из-за подступающих слёз.       Так он и бежал, ничего вокруг не замечая — в голове громко орало: «домой, домой!», задеревеневшие ноги сами несли его вперёд. На ходу он кое-как достал ключи от квартиры. Остановился, уже оказавшись во дворе, чтобы отдышаться. Вот и дом. Знакомый двор, на котором сейчас никого не было. Во всём доме свет почти не горел — только в нескольких окнах. В окнах его квартиры было темно — может быть, родителей не было дома? Возможно, они всё-таки отправились его искать?       Сокджин, вытерев слёзы — несколько капель замёрзли на щеках, — осмотрел парковку, выискивая автомобиль отца. Искать долго не пришлось — он был на месте. В груди что-то спёрло от страшной догадки.       Тем не менее, он стремительно пошёл вперёд — в подъезд, освещённый тусклыми, изредка моргающими лампами. Поднимался с трудом, тяжко дыша и ничего вокруг не видя. Вот и дверь, знакомая с рождения. Вокруг — оглушающая тишина.       Сокджин открыл дверь дрожащими руками. Зашёл внутрь, заперся. Коридор встретил его тишиной и темнотой — нигде не горел свет, мебель стояла на своих местах, мамино пальто висело на своём месте, рядом с ковриком стояли папины ботинки. Как здесь было тепло!       Не раздеваясь, Сокджин прошмыгнул по коридору к родительской спальне. Приоткрыл дверь.       Так и замер на пороге, во все глаза глядя на спящих по разные стороны кровати родителей. Часы показывали половину первого ночи. Они уже давно спали. Не искали его, не беспокоились, не ждали. Просто… спокойно уснули и всё. Когда он, их единственный ребёнок, шатался до ночи чёрт знает где и не возвращался.       Сокджин был в таком шоке, что не смог выдавить из себя ни звука. Отступил на шаг назад, закрыл дверь. Скинул рюкзак и верхнюю одежду, прошёл на кухню. Как всегда — не оставили ему еды. Он не пришёл со школы, пропадал невесть где, а они как будто и не заметили.       Он разогрел себе ужин, но не смог проглотить ни кусочка. Сидел и смотрел в тарелку пустым взглядом, не зная, как вести себя и что делать. Хотелось впасть в истерику, заплакать — но не получалось. В нём будто умерло что-то — что-то очень важное и дорогое сердцу. Было, жило, билось в его груди, а потом словно выключили его — и пустота. Ничего больше не осталось.       Только опустошающее бессилие и тихая ярость, не находящая выхода.       Джин, так и не прикоснувшись к еде, пошёл в гостиную. Включил телик — показывали ночной марафон рождественских комедий. Забрался с ногами на диван и пустым взглядом пялился в экран, пока не уснул. Как это назвать — ощущение, когда ты осознаёшь, что тебя на самом деле не существует? Вряд ли десятилетний может ответить на подобный вопрос.       Что уж там — даже столько лет спустя Сокджин не смог бы дать на него ответ. Он знал это ощущение слишком хорошо — жил с ним, считал его своей частью. И только сейчас осознал, насколько это всё неправильно.       Он посмотрел в окно автобуса, потом на Намджуна, и толкнул его в плечо.       — Приехали, — проговорил он хриплым голосом. Внутри, подогретое всплывшими на поверхность воспоминаниями, болезненно крутилось что-то, чему он не смог дать объяснения. Может быть, та часть, которая осталась обиженной и брошенной. Злой и беспомощной. Пустой.       А ещё шею заломило — будто фантомной болью.       Жаль, что верёвка тогда оборвалась.       Здесь всегда было не слишком людно по утрам. Джин любил приезжать на это поле с утра пораньше, чтобы посидеть спокойно наедине с собой где-то не в четырёх стенах, как обычно. Сейчас, будто после долгого сна, он осознал, что не был в этом месте уже месяцев шесть или семь.       Хотя до того, как квартира и её обитатели начали сводить его с ума, посещение футбольного поля было неким ритуалом, который он обязался исполнять, лишь бы проветрить голову и отвлечься от мрачных мыслей.       Трава, ровно постриженная, поблёскивала росой в первых солнечных лучах. Пустые трибуны, чистые и выглядящие так, словно их только вчера покрасили, ворота по разным концам поля, тишина и удалённость от центра города — всё было как обычно, ничего не изменилось с тех пор, как Джин был здесь в последний раз. Иногда вокруг поля бегали утренние «пташки», но редко когда можно было их застать — часто он приезжал сюда намного раньше, чем кто-то мог выйти на пробежку.       Намджун поднял, наконец, взгляд, и теперь осматривался по сторонам, медленно моргая. Видимо, начинал отходить потихоньку. Сокджин повёл его к трибунам, на которых раньше зависал сам в полном одиночестве. Сейчас было странно идти сюда вместе с кем-то. Раньше он представлял, как прогуливался бы здесь под ручку с милой барышней и вместе с ней же встречал рассвет.       Ха-ха-ха.       Очень смешно, мать твою.       Парни поднялись наверх и уселись рядом, почти плечом к плечу. Намджун не смотрел в сторону Джина — его взор блуждал по округе без всякого интереса. Лицо было каменным совершенно, и только припухшие красные глаза говорили о недосыпе и недавних слезах. Пятна сошли с побледневшей кожи, однако виднелись ещё небольшие покраснения в уголках глаз. Джин рассматривал его исподтишка, будто только сейчас увидев.       С любопытством, обычно ему не присущим.       Он не хотел ничего спрашивать — только поглядывал на лицо Намджуна и молчал, слушая молчание в ответ. Не хотелось донимать расспросами о причине таких страшных галлюцинаций. Раскапывать то, что уже раскопали Они. Ворошить чужое прошлое, да и своё, чёрт возьми, тоже. Между ним и Намджуном было больше общего, чем Джин мог представить — первые дни знакомства он считал, что тот — какой-то наглый, напыщенный индюк, не замечавший ничего вокруг. Ни того, что у еды нет вкуса. Ни того, что стены давят. Ни того, что из шкафа стучат — ничего. Сейчас впечатление немного сгладилось.       А ещё он благодарил свою интуицию — ну или что-то вроде неё, — за тот миг, когда осознал, что Намджун за дверью вполне настоящий, и что его надо спасать, а не стоять и ждать, когда очередная Их издёвка пройдёт. Если бы он всё-таки не открыл дверь, кто знает, что бы случилось…       — Я закурю, — голос Намджуна рассёк окружавшую их тишину словно лезвие меча. — Не против?       — Да нет, — Джин пожал плечами, отмечая, что ещё ни разу не слышал в человеческом голосе таких ноток.       Безжизненных.       Шея опять заболела.       Намджун медленно достал пачку, зажёг сигарету и затянулся сильно — в какой-то миг Джину показалось, что он подавится дымом и закашляется, но этого не случилось. Сероватое облачко окружило Намджуна каким-то потусторонним ореолом. Он смотрел куда-то вперёд и практически не моргал — только провёл пальцами по векам, когда дым случайно попал в глаза.       Джин вспомнил, что когда-то, в начале своего проживания в квартире, тоже курил. Потом перестал — не то чтобы он переживал за своё здоровье, нет, — просто вкус постепенно пропал даже у никотина. А зажечь сигарету и поднести её к губам казалось великим усилием. Почти невыполнимым.       Курильщики обычно страдают от недостатка своего наркотика, однако Сокджин оправился на удивление быстро, и уже давно даже не смотрел в сторону сигарет, не видя в них (как и в пище, развлечениях, снах и мечтах) ничего притягательного.       Намджун сгорбился, сжался весь, как пружина. Сокджин поджал под себя ноги и обнял колени. Утренний холод заставлял тело мелко дрожать.       — Как много ты слышал? — спросил Намджун безжизненно. В возникшем молчании его голос прозвучал так резко, что Джин даже вздрогнул слегка.       — Ну… почти всё, — честно признался он. — Не мог никак уснуть, хотя очень хотел спать, а тут — плач, детский крик и твой голос…       — Я тоже не мог, — прервал его Намджун спокойно. — Пить хотелось ужасно. Пошёл в кухню попить воды, а когда обернулся — там стоял он.       — Он?       — Мой отец.       Джин спросил просто по инерции, заранее зная, какой ответ услышит. Любопытство никогда не было его ярко выраженной чертой, однако сейчас в голове копилось много вопросов. Но он их не задавал — ожидал, что Намджун сам всё расскажет, если захочет, конечно же.       — Скажи — было ли у тебя в этой квартире такое, что мёртвые восставали из могил?       Джин нахмурился, вспоминая.       — Нет, не было. В моём случае Они паразитировали немного на другом.       — Вот оно что, — Намджун вновь затянулся. — И на чём же?       — На семье, конечно же. Кто же ещё может причинить тебе боль сильнее, чем близкий человек?       И впервые за всё это время Намджун посмотрел на него, не донеся сигарету до рта. Такая, вроде бы, простая и элементарная фраза — но смысл её был знаком им обоим не по наслышке. Их многое объединяло, на самом деле, несмотря на то, что любой их разговор либо строился на ссоре, либо ею заканчивался.       — Да… Ты прав.       Намджун не докурил — посмотрел на сигарету, как на что-то отвратительное, непонятно откуда в его руке взявшееся, и выкинул её к чёртовой матери. Джин опять вспомнил себя много месяцев назад — тогда он едва вытащил пачку из кармана, и уже через пять секунд она лежала в мусорном ведре.       — Прости, что не верил тебе, — проговорил Намджун, запустив пальцы в волосы и растрепав и так уже торчащую во все стороны шевелюру. Сокджин почти не удивился такому внезапному извинению — только приподнял брови слегка, глядя на Надмжуна и ожидая дальнейших слов. — Я всегда думал, что ничего подобного, паранормального, не существует и помине, но когда столкнулся с этим сам…       — Да ладно тебе, — прервал его Джин, махнув рукой. — Я тоже сначала не понимал, какого чёрта тут происходит. Только когда люди начали пропадать, а Эти добрались до меня, я наконец осознал, что никакого нормального объяснения всему этому не могу придумать. Лучше не тратить энергию, которой и так почти не осталось, на выдумывание всякой скептической чуши, а изучить этих тварей и придумать, как можно им сопротивляться.       — А можно — сопротивляться?       — Морально — можно. Они не могут утащить тебя Туда насильно, поэтому будут давить на тебя, пока ты не сдашься наконец и не пойдёшь с ними. Физически им не противостоять — девушку, которая жила до тебя, избили до полусмерти, и утром я нашёл её в ванной, едва живую. Той же ночью она пропала.       — Ты говорил, что когда люди попадают Туда, они полностью пропадают, и воспоминания о них стираются. Как ты тогда помнишь тех, кто здесь был до меня?       — Я стал вести дневник ещё когда только переехал сюда — просто записывал всё, что со мной происходит. В том числе информацию о соседях. Я ни с кем не мог найти общий язык — призывал их сматываться отсюда как можно скорее, но кто меня послушал? Рукой махнули, обозвали сумасшедшим, и всё. А когда поняли, что в квартире и впрямь происходит что-то неладное — уже поздно что-то делать. Они видят тебя насквозь, все твои страхи, обиды, желания, эмоции — и начинают играть на этом, завлекая тебя Туда.       — Если они завлекают… у них очень странные способы, — мрачно протянул Намджун.       — Чем дольше сопротивляешься — тем жёстче меры. Хотя они слишком быстро за тебя принялись. Сколько ты тут — неделю уже?       — Такое ощущение, что всю жизнь.       Они посмотрели друг другу в глаза.       — Как это остановить? — спросил Намджун с едва заметной надеждой получить ответ. Джин тоже был бы не против узнать, как избавиться от этого проклятия. Как сделать так, чтобы весь этот ужас прекратился.       — Не знаю. Если бы знал — ничего из этого с нами бы не случилось.       Намджун только вздохнул.       — Почему я хочу умереть? — спросил он и нервно рассмеялся, а Джин лишь пожал плечами. Он и сам хотел. Ещё сильнее, чем когда-либо в своей жизни.       Шея заболела. Джин провёл пальцами по коже и нахмурился — в последнее время она болела слишком уж часто. Не означает ли это, что Они вскоре примутся за него?