Квартира под номером шесть

      — Давайте выйдем на улицу, — голос Чонгука не дотягивал даже до задушенного шёпота. — Они могут подслушать.       Намджун с Сокджином переглянулись напряжённо, но подчиниться пришлось. Возможность выйти из квартиры в самом деле радовала — как и то, что Чонгуку удалось вернуться целым и невредимым, как и то, что у него было что рассказать. Намджун смотрел на лицо мальчишки и ощущал, как постепенно наматывающийся клубок напряжения в груди начинал развязываться, оставляя место облегчению.       На улице почти никого не было — редко кто-то выходил из подъездов, торопясь на работу, учёбу или ещё куда-то. Детская площадка, пустая и будто давно заброшенная, встретила их утренней тишиной. Солнце светило ярко, приятно грея кожу — ощущение было странным. Намджуну казалось, что он вышел из тёмного промозглого подземелья впервые за много лет — может, впервые в жизни своей оказался на свежем воздухе. Присев на лавочку, подставил лицо тёплым лучам, наслаждаясь их ласковыми касаниями. Пока он мог себе это позволить.       Пока.       Сокджин встал напротив, замер, засунув руки в карманы. Выглядел он хреново — глаза красные, кожа ещё более бледная, чем обычно, припухшие веки. Спал ли он сегодня? Намджун скользнул взглядом по бесстрастному лицу, остановился на шее. Показалось? Нет… он точно помнил, что вчера этого красного следа на шее Джина не было.       Чонгук сел рядом с Намджуном — его ноги едва касались ровного асфальта.       Джун, не отрывая взгляда от шеи Сокджина, махнул рукой в его направлении.       — Это Они сделали?       Джин раскрыл глаза удивлённо, коснулся пальцами шеи. Кожа была стёрта, образовывая красную воспалённую окружность. Его будто… душили.       Намджун смотрел ему в лицо, дожидаясь хоть какого-то ответа, но Сокджин ничего не сказал — глядел в глаза упрямо, почти воинственно, как всегда до этого. Молчание затягивалось — Чонгук наблюдал за их переглядками, не осмеливаясь вставить ни слова, Намджун ждал хоть какого-то ответа на вопрос, но Джин его давать не собирался. Пальцы едва оторвались от красного следа — ровного, тонкого, аккуратного, — и снова спрятались в кармане мешковатых штанов.       Джин скривился презрительно. По отношению к себе или к кому-то другому?       — Может, сначала мальчика выслушаем?       Намджун выдохнул, не желая спорить. По крайней мере, не в этот раз. Им и впрямь нужно было выслушать Чонгука, и уже потом пререкаться.       Он повернулся к мальчишке, кивая, показывая: мы тебя слушаем, начинай. Чонгук помялся немного, глядя то на Джуна, то на Сокджина, опустил взгляд на собственные колени. Выглядел он… бледным. Весь. Солнце светило на него, но не освещало — на нём будто лежала неплотная тень. Чонгук выделялся из яркого окружения, как на цветной картинке мог выделиться монохромный элемент. Намджун глядел на него, дожидаясь, пока тот соберётся с мыслями, и думал: так ли выглядят для остальных они с Сокджином? Так ли они будут выглядеть, если попадут Туда, если станут призраками? Какова вероятность именно стать призраком, а не исчезнуть?       Какова вероятность вообще спастись от этого кошмара? Спасти Чонгука и его брата? Убраться подальше и больше об этом кошмаре не вспоминать?       — Ну, говори же, — тихо, но нетерпеливо поторопил Сокджин, и Чонгук, резко выдохнув, начал говорить.       — Я встретился с Хосоком, и он кое-что мне рассказал. Много узнать не получилось — за нами наблюдали. Подслушивали, — его передёрнуло. Намджун вспомнил обрывки сна — странные, тёмные, пугающие образы. Воспоминания о монстре, на которого нельзя смотреть. Бледное лицо мальчика, которого он когда-то уже видел. Что-то ещё, ускользающее из памяти подобно любому сну сразу после пробуждения. — Их мир — это другая реальность. Она похожа на нашу, только там совсем нет людей. Есть только монстры, которые питаются человеческой памятью, чувствами, эмоциями, а потом — жизнями. Пьют их, как вампиры — кровь. Забирают потихоньку — одного или двух человек им хватает надолго. Но Хосок сказал, что в последнее время ситуация изменилась, и им нужно больше… еды.       — Почему? — глухо спросил Сокджин.       — Он сам не знает. В последнее время проходы из Их мира в наш начинают закрываться, еда закачивается, им нужно больше сил, но на то, чтобы заманивать добычу, нужно слишком много времени. А силой они утащить человека не могут.       — Погоди, — Намджун выставил ладонь вперёд, чувствуя себя так, словно только-только проснулся. — Начали закрываться? То есть помимо нашего прохода есть ещё какие-то?       Чонгук кивнул.       — Есть, и их много. Очень много. Хосок не знает, как они открываются — скорее всего, в каком-то случайном порядке, но он не уверен.       — Не он ли занимается их открытием?       — Нет. Он лишь помогает Им захватить контроль над территорией. Как было с вами — вы впустили его в кухню, и она тоже стала местом Их обитания. Они посылают его в такие же квартиры, чтобы он позволил им контролировать и другие комнаты помимо тех, в которых открыт проход.       — А почему они вдруг начали закрываться, он не знает?       Чонгук помотал головой, переводя взгляд куда-то вверх. Он не прищуривался от солнечного света, будто того не существовало вовсе. Намджун разглядывал мертвенно-бледное лицо, глубокие тени под глазами, жилки и венки, выступающие под гладкой прозрачной кожей. Может, Чонгук и видел этот мир немного иначе, раз даже солнечный свет не мог заставить его зажмуриться?       — Без еды Они сами исчезают. Перестают существовать. Поэтому им нужно больше жертв, больше душ. Тех, что они припрятали в своих камерах, уже не хватает, — Чонгук помолчал немного, сфокусировав взгляд на солнечном диске, разглядывал его с пустым выражением на лице. — Может, есть ещё шанс их спасти.       — Как мы это сделаем, если даже себя защитить не в состоянии? — раздражённо откликнулся Джин. Чонгук нахмурился, посмотрел на него не по годам тяжёлым взглядом — давящим, как каменная плита, всепоглощающим, не дающим сказать ни слова. Намджун вздрогнул — так иногда смотрел на него отец. Чуть более пьяно, без признака разума. Покрасневшие белки глаз, мутная пелена, ничего не выражающее лицо — и наблюдение. Поиск причины, поиск любой мелочи, которую ты якобы делаешь не так, поиск «проступка», за который «нужно наказать». Под этим взглядом всегда хотелось спрятаться, перестать существовать. Исчезнуть, стать невидимым.       Жаль, это было невозможно.       Джин, встретив взгляд Чонгука, стушевался, заметно растерявшись. Секунда — и всеобщее наваждение схлынуло. Что взгляд Чонгука напомнил Джину? О какой части прошлого он снова решил умолчать?       Чонгук посмотрел на них спокойно, словно очнувшись. Выглядел он уставшим — плечи поникли, голова тоже. Глаза закрывались то и дело — можно было подумать, его клонит в сон. Но, ясное дело, спать он не мог. Мертвецы не спят.       Никогда.       — Хосок сказал, можно вытащить тела, — голос Чонгука казался шёпотом ветра, слышным едва-едва. — Если тело вернётся в нашу реальность, душа сразу к нему вернётся.       — А если вытащить мёртвое тело? — спросил Намджун.       — Тогда, возможно, призрак освободится. Его ведь только тело и держит — жизнь-то ушла.       — А что они делают с телами, когда в тех не остаётся жизни?       — Ничего. Сваливают в одно место, как на свалку. Тела постепенно разлагаются, — Чонгук помолчал немного. — Моё, вроде, пока не разложилось.       Сокджин и Намджун переглянулись. Намджуну показалось, что в глазах Джина он увидел нечто вроде проблеска решимости. Странной, дикой, порывистой. Ненормальной. Хотелось спросить, о чём он сейчас думает, но получит ли он ответ? Скажет ли Джин правду? Сейчас, когда он нервный и взвинченный — вряд ли.       Скажет ли в другой обстановке, других обстоятельствах?       Намджуну захотелось рассмеяться. Будут ли вообще другие обстоятельства? В ближайшее время — очень и очень вряд ли.       — Ты сказал, что Их реальность похожа на нашу, — Джин опустил взгляд, носком кеда стараясь протереть дыру в асфальте. — Чем она отличается?       — В ней есть несколько уровней. Один — почти точная копия нашей реальности, только пустой. Второй, который ниже — не знаю, можно ли так сказать, там ведь не существует «пространства», — похож на огромный лабиринт. Там очень темно, холодно и сыро. По стенам зеркала развешаны, образовывая коридоры, в которые нельзя заходить. Есть камеры, в которых лежат живые тела.       — А мёртвые где находятся?       Чонгук нахмурился, обнял себя руками.       — Уровнем ниже.       Тишина. Намджун снова переглянулся с Сокджином — им обоим не нравился тон, с которым Чонгук это сказал.       — И что там?       — Там… очень страшно.       — Страшно? — Джин невесело ухмыльнулся. — Ещё страшнее, чем на других двух уровнях, хочешь сказать?       Чонгук посмотрел на него широко раскрытыми глазами — лицо его исказилось в гримасе ужаса, и нервная улыбка Сокджина тут же пропала. Мальчику было не до шуток — третий уровень Их реальности пугал его даже сильнее, чем он мог показать.       Не пугал — ужасал. До нервного дрожания рук, до ещё более болезненной бледности, почти до слёз.       — Ещё страшнее. Ещё хуже, — голос его сорвался. — Пожалуйста, не заставляйте меня идти туда!       И Чонгук… заплакал. Крупные капли покатились по белым щекам, всхлипы рвались из горла. Намджун, не выдержав этого зрелища, придвинулся ближе и обнял, позволяя мальчишке уткнуться лицом себе в грудь. Сокджин смотрел на обоих со странным выражением на лице — смешались в нём и полная растерянность, и страх, и… снова что-то вроде решимости пополам с бессильной злобой. Намджун погладил Чонгука по волосам, лёгким, не имеющим ни плотности, ни какой-либо температуры. Как пытаться погладить воздух — не ощутишь практически ничего, кроме слабого дуновения.       — Тише, тише. Мы не заставим, успокойся, — проговорил он как можно мягче и снова уставился на Сокджина — но тот на него уже не смотрел. Взгляд его устремился на открытые окна квартиры — и взгляд этот явно ничего хорошего не предвещал.       — Ты никому не нужен. Бесполезный. Никчёмный. Зачем ты вообще существуешь? Зачем живёшь?       Джин и сам не знал. Существование казалось ярмом, с каждым днём тяжелеющим всё сильнее. Невидимый груз давил на плечи, обрывки мыслей забивали голову, но, как всегда — ничего конкретного. Он начинал думать мысль и не заканчивал её. Говорить не хотелось, дышать тоже. Единственное, чего хотелось сильнее всего на свете — закрыть глаза и уснуть. Безболезненно, не думая о том, что будет после пробуждения. Будет ли само пробуждение. Будет ли вообще хоть что-то.       Будет ли?       — Мир ничего не потеряет, если ты исчезнешь. Ты ничего не потеряешь. Твои родители не потеряют. Есть ли смысл бороться?       Раньше казалось, что был. Раньше не было так трудно просыпаться утром и не вздрагивать от каждого шороха. Раньше он ещё как-то уговаривал себя продолжать жить, несмотря ни на что. Раньше он ещё лелеял надежду на то, что всё рано или поздно закончится. Раньше…       Это было, чёрт возьми, раньше.       Мало кто сталкивается со смертью лицом к лицу в раннем возрасте — мало кто сам хочет приблизить её приход. Сокджин не помнил, сколько ему было лет — тринадцать или четырнадцать, — помнил только одно: решительность. Небывалую смелость, отказ от сомнений, уверенность в том, что так будет правильнее. Для кого правильнее? — спрашивал он себя уже потом, но ответа не получил.       Было холодно — конец ноября, вроде бы. Весь день — как в тумане, где-то в своей голове. Казалось, мир находится за стеклом, мутным, грязным. Стены родной квартиры давили, голоса родителей в другой комнате казались белым шумом. Кажется, они ругались. Из-за чего? Трудно вспомнить — большую часть их ссор он научился пропускать мимо ушей. Книга в руках не увлекала — он прочитал половину, но так и не вник в сюжет, не запомнил ни единого героя. Перечитывал абзацы и предложения по несколько раз, не понимая смысла. Имена вылетали из головы, терялись между строк. Какое-то время проведя у себя в мыслях, Джин обнаружил вдруг, что пялится в одно слово уже минут пять бессмысленно, не понимая, какого чёрта он вообще здесь делает.       Зачем это. Для чего.       Он отложил книгу в сторону, вставая с постели. День клонился к вечеру, на улице темнело. С тёмно-серого неба опадали еле видные снежинки, оседая на невысоких сугробах. Джин подошёл к окну, разглядывая знакомый с детства двор. Кто-то из мальчишек и девчонок помладше играл в снежки, смеясь до упаду, толкая друг друга в снег. Люди постепенно готовились к приближающемуся Рождеству — празднику, для Сокджина не имевшему никакого смысла.       — Если бы у тебя хватило ума предохраняться, может быть, всего этого бы не было!       Отец. Джин даже вздрогнул — первые слова, полностью дошедшие до его слуха. Ему казалось прежде, что в ту ночь, когда он сознательно не вернулся домой, надеясь, что его будут искать, все его чувства кто-то выключил — и ничего не осталось. Теперь яростный выкрик резанул по внутренностям острейшим лезвием — горько, болезненно.       Заставил проснуться.       Сокджин подошёл к закрытой двери своей комнаты, прислушиваясь. Брань, брань, возмущения матери. Отец хлопнул дверью спальни, но продолжал ругаться через неё. Мать доказывала, что ему тоже нужно было думать, прежде чем предлагать ей беременной пожениться. Если бы не он, её жизнь могла сложиться куда лучше.       Джин слушал поток слов, а казалось, каждое колет его кожу ржавой иглой. Пускает по венам яд. Он, кажется, ощутил что-то на мгновение — боль, душащую, не дающую ни вдохнуть нормально, ни выдохнуть, — а потом снова щёлкнул выключатель, и он решился.       Запер дверь на ключ — вряд ли бы, услышав какой-то шум, кто-то из них вошёл бы, но всё-таки. Верёвка, оставленная ещё со времён прошлогоднего школьного похода, лежала в нижнем ящике стола под грудой исписанных тетрадок и каких-то черновиков. Движения Джина были дёрганными, нервными. Пару раз он что-то ронял, пару раз боком натыкался на угол стола, болезненно шипя, но не останавливался. Ни предсмертной записки, ничего. Мать за стеной крыла отца всеми возможными проклятиями — это был один из тех редких моментов, когда её голос обладал хоть какими-то эмоциями. Сокджин не слышал ничего — он хотел, чтобы всё поскорее закончилось.       Петля, неловко и криво сделанная, уже болталась на люстре. Выдержит ли она его вес? Джин надеялся, выдержит. Поставил стул, поднял ногу, встал на него. Это не так страшно и не так сложно. Кто-то вообще вешается на дверной ручке. Кто-то стреляет себе в лицо. Кто-то себя режет — но так слишком болезненно, он уже проверял. Кто-то прыгает из окна — если с верёвкой не выйдет, может, попробовать?.. В голове — полная пустота. Только сердце билось слишком быстро и взволнованно.       И было чертовски страшно.       От прикосновения верёвки кожа неприятно чесалась — он пару раз провёл ногтями под грубой петлёй, стараясь сгладить ощущение. Взгляд сам собой устремился в окно — кажется, на улице стало ещё темнее. Какой-то мальчик бежал по снегу и упал — шапка слетела, шарф развязался и длинной змеёй тянулся по земле к его шее.       Джин сглотнул. Грудь зашлась в неожиданном спазме — так ощущают сердечный приступ? Если это и впрямь он, может быть, всё наконец прекратится?       Капля пота стекала по виску. Джин впервые так остро чувствовал реальность. Его носки были очень мягкими, свет развешанных по периметру комнаты маленьких фонариков — тёплым, оранжевым, родным. На столе лежала кучка тетрадок со сделанным домашним заданием. Книги неаккуратными стопками лежали в кресле, и более аккуратно стояли на книжном шкафу. Как много он ещё не прочитал… а та, что он читал сегодня? Он ведь так и не узнает, чем она кончится.       Пара снежинок беззвучно ударили в прозрачное стекло. Цветы в горшках не двигались, но розоватый цвет бутонов показался ему насыщенным — более ярким, чем всегда. Где-то на верхних полках книжного шкафа лежали его детские раскраски — их так хотелось посмотреть… Старый дневник, который он не заполнял месяц или два, пылился на рабочем столе — Джин его никогда не прятал. Раньше надеялся, что найдут и прочитают, теперь — знал наверняка, что этого не случится. О чём он писал в последний раз? Кажется, о фильме, который посмотрел. О том, что так и не завёл себе друзей. О том, что девчонки не обращают на него внимания. О том, что чувствует, будто ему чего-то не хватает — и чувство это испытывает с раннего детства.       Почему так плохо? Почему так страшно?       Какого чёрта я здесь стою? Сделал шаг — и всё прекратится. Но что будет после?       А важно ли это?       Он решил сосчитать до трёх. С трудом раскрыл губы и прошептал: «Один». Мир за пределами комнаты перестал существовать — окно выглядело как большой экран телевизора, показывало реальность, настоящую жизнь, участником которой Джину никогда не стать. Он ни разу не играл в снежки с родителями или друзьями. Снеговиков лепил в одиночестве. Когда в последний раз его разбирал настоящий, искренний смех? Когда посещал не кратковременный, а долгий проблеск счастья?       Было ли оно?       «Два». Секунды растягивались в бесконечность. Капля пота скатилась по краю челюсти, замерла. Джин замер вместе с ней. Понял, что руки держит на петле, будто желая предотвратить давление на шею, и убрал их. Повисли, как безвольные тряпки. Через считанные мгновения он сам будет висеть так же.       Голоса родителей доносились как сквозь воду — может, и впрямь стали говорить тише? Неважно, пусть делают, что хотят. Что они скажут, когда обнаружат, что Джин не вышел из комнаты? Долго ли будут не обращать внимания на его отсутствие? Взломают дверь, войдут, увидят — и что дальше?       Он не хотел представлять, но представил.       «Три». Хватит думать. Шагай.       Он шагнул.       Смерть раскрыла перед ним свою чёрную, бездонную пропасть. Падая туда, он не мог дышать, ничего не видел и ощущал, как лёгкие горят огнём, как кожа под подбородком сдирается до крови. И слышал… слышал…       Слышал страшный хрип и треск, с которым что-то оборвалось. А потом темнота рассеялась.       И он проснулся.       Колени заныли, напоминая о той боли. Джин не сразу понял, что уже открыл глаза. Очертания комнаты изменились — это была его новая квартира. Шестая квартира, знакомая до последнего штриха и ненавистная всей душой.       Ночь была на удивление светлой. Краем глаза он рассмотрел силуэт Намджуна, лежащего на полу. Только волосы торчали из-под плотного одеяла — он лежал к Сокджину спиной. Захотелось позвать, разбудить, убедиться, что он в реальности… в своей реальности… но из горла ни звука не вырвалось. Джин нащупал биту, лежавшую на кровати рядом. Осмотрел комнату, каждый угол которой освещался серебристой луной.       Кровать прогнулась под чьим-то весом — рядом с ногами. Сокджин не увидел никого — только смятую простынь и одеяло. Будто и впрямь кто-то сидел. Кто-то невидимый.       Кровь застыла в жилах. Джин прислушался к неровному стуку своего сердца, к тихому дыханию Намджуна. Кроме этих звуков не было слышно ничего. Звенящая тишина.       — Чонгук?       Он позвал, не узнав своего голоса — ни оттенков, ни эмоций. Коснулся холодной ладонью щеки — только кожа и кость. Казалось, рёбра могли порвать кожу — настолько он похудел. Как он не заметил этого раньше? Вспомнить было трудно, когда в последний раз он вообще испытывал чувство голода.       Или жажды.       Или какой-то потребности жить.       Никто не ответил — да и глупо было предполагать, что это и впрямь Чонгук. Джин приподнялся на локте, всматриваясь то в углубление на кровати, то туда, где должен быть тот, кто сделал это углубление. Обрывки сна ещё мелькали в мозгу с ужасающей отчётливостью — казалось, это произошло сегодня. Кожу на шее саднило болезненно, но касаться её и проверять, верны ли догадки о повреждении, Джин не спешил.       — Кто это? — спросил он резко, думая, будить ли Намджуна сейчас.       — Успокойся, — голос раздался неожиданно тихо, но он всё равно вздрогнул. — Я не причиню тебе вреда.       Воздух заколебался. Стало как-то слишком… холодно.       Стены, пол и потолок с немногочисленной мебелью начали покрываться инеем.       Джин не шевелился, не моргал, почти не дышал. Всматривался в постепенно проступающий прозрачный силуэт перед собой, но не мог понять, кому он принадлежит. Какая-то его часть уже догадалась, но прислушиваться к ней не хотелось. Очертания становились всё явственнее — показались и завязанные в старомодный пучок волосы, и приятное лицо, похожее на его собственное. Покатые плечи, стройная фигура. Мать всегда была высокой — Джину так и не удалось её перерасти, — и сейчас смотрела на него сверху вниз снисходительным взглядом.       Она улыбалась.       Тепло и ласково.       Джин ощутил мурашки, торопливо бегущие вдоль позвоночника.       — Уходи, — прохрипел он, намертво вцепившись в край одеяла. Но она не ушла. С места практически не сдвинулась. Несколько тонких прядок выбились из пучка, добавляя образу естественности. Гладкое лицо походило на маску.       Присмотревшись внимательнее, Джин осознал, что это и впрямь была маска, плотно сидящая на настоящем лице существа, по определению неспособного быть его матерью.       Она (оно?) посмотрела на спящего Намджуна — он был единственным в этой чёртовой комнате, кого не покрывала тонкая снежная корочка. Тёмные ониксы глаз снова вперились в лицо Джина — невозможно было определить, где заканчивалась маска, а где начиналась настоящая кожа существа. Была ли она вообще. Джину не хотелось заглядывать в его (её?) истинное лицо.       Он даже не испытывал полноценного страха — весь ужас от осознания ситуации вытесняла всепоглощающая усталость. Тело ослабевало, переставало слушаться. Если лечь обратно и уснуть, проснётся ли он? Что эта мразь будет делать в таком случае? Может, этого и добивается?       — Ты не уснёшь, — голос её звучал как-то по-другому. Не так, как Джин его помнил. Словно пропущенный через уши других людей. Как стройная мелодия, в которой слышен навязчивый изъян, лишняя нота. — Я всего лишь хотела с тобой поговорить. Твоё дело — слушать меня или нет.       Поговорить? Это что-то новенькое. Они никогда не разговаривали. По крайней мере, обычным человеческим способом.       — Отвали. Я не знаю, как ты сюда проникла — но отвали, прошу тебя.       Она усмехнулась — но губы не пошевелились. Ни один лицевой мускул не дрогнул вообще.       — В твою голову я проникла очень давно. Мне нравится образ этой женщины — она твоя мать, верно? Не менее интересная, чем его отец, — существо махнуло рукой в сторону Намджуна. Джин посмотрел на биту. — Даже не думай. Ты сейчас даже руку поднять не сможешь, пока я тебе не позволю. Нам ничто не должно мешать.       Он хотел что-то сказать — и не смог. И, что странно — паники даже не было. Лишь усталость навалилась с новой силой — не физическая. Та, что сидела гораздо глубже, выжидая своего часа.       Существо подняло руку, скользнуло пальцами под маску — край приподнялся, не открывая того, что под ней пряталось. Джин хотел отвернуться, но не сумел. Зрелище было омерзительное.       Она лишь посмеялась, убрала пальцы — края маски снова вернулись на своё место под подбородком.       — Помнишь, ты в детстве хотел стать героем? Сначала кем-то вроде Супермена, потом, когда стал постарше — полицейским? — она усмехнулась презрительно. — А теперь посмотри на себя. Всю жизнь был бледной тенью себя самого, а сейчас даже этой тени не осталось. Ты ничтожество, милый. Знаешь это?       Знал. Уже давно знал. И не мог объяснить себе, почему мысленно соглашается с ней вместо того, чтобы послать подальше и ударить битой по башке. Но шевельнуть хотя бы какой-то частью тела не получалось, и вариант с ударом казался слишком призрачным, невероятным.       Глупым.       Она слегка наклонилась, положила руку на его колено — сквозь одеяло проник мертвенный холод. Джину хотелось отстраниться, отвернуться, зажмуриться, но он продолжал смотреть в знакомые глаза, искусственное лицо — будто сделали маску из настоящей человеческой кожи, маску, полностью копирующую лицо его матери, и натянули на своё. Если отвести взгляд и смотреть краем глаза, можно принять это лицо за настоящее.       Но Джин смотрел в упор и видел реальность. А она и не пыталась её скрывать. Скользнула пальцами под маску, показывая — да, милый, ты прав, я не она, но ты и так уже это знаешь, верно?       Чёртова сука.       — Ты пытался исчезнуть один раз, но верёвка оборвалась. Почему не пытался снова? Почему решил, что вообще достоин жить?       — Испугался, — хрипло выдавил Сокджин против своей воли. И ответил честно — она хмыкнула, губы не шевельнулись. Глаза не моргали вообще. Настоящие ли они?       — Испугался смерти, малыш? — он кивнул — снова того не желая. Ледяные пальцы гладили колено, казалось, вот-вот заморозят и одеяло, и пижамные штаны, и кожу. — Мой бедный мальчик. Испугался пустоты. Заглянул глазком за грань и решил оттянуть момент, правда?       Он снова кивнул. Эта мразь могла управлять его телом — осознание ударило не хуже биты, которой он хотел обороняться, но ужас от этого осознания притупился, мелькая где-то на грани сознательного и бессознательного, на грани разума. За пределами происходящего, на периферии.       — И даже живя здесь, ты продолжил бояться. Чего тебе стоило открыть окно и прыгнуть головой вниз? Или взять кухонный нож и искромсать руки? Было бы больно, конечно — я знаю, ты боишься боли, — но потом она бы прекратилась. Не лучше ли пустота, чем то, через что ты проходишь сейчас?       Так странно — видеть, как твоя собственная мать уговаривает тебя покончить с собой. Джин чувствовал себя как во сне — дымчатые очертания комнаты по бокам, невозможность пошевелиться, и единственное, что можно разглядеть отчётливо — тварь, притворяющуюся его матерью и не пытавшуюся это скрыть. Её голос звучал по-другому. Её глаза смотрели по-другому. Она говорила, но губы её не шевелились, храня впервые им увиденную ласковую улыбку.       Не трепетали ресницы, не шевелилась ни одна мышца лица. Гладкая, чересчур гладкая кожа, полностью лишённая пор и морщин. Ледяная ладонь на колене; пальцы уже не гладили — давили. До боли, ноющей, неприятной.       Сокджин хотел отвернуться, отстраниться — и снова не смог. Его парализовало.       Больно было где-то в груди.       Там, где, как он думал, никогда уже не будет болеть.       — Ты мог бы принести пользу, — продолжила она, наклоняя голову, гипнотизируя, заставляя слушать и соглашаться. — Но в итоге всё свелось к тому, что пользу ты принесёшь, убив себя. Не смотри на меня так — я знаю, ты согласен со мной. Я тебя насквозь вижу.       И она была права.       Он и впрямь с нею соглашался.       И впервые признавал это открыто, не прикрываясь ни страхом, ни отвращением к себе, ни надеждами на то, что вскоре всё наладится.       Один вопрос рвался из горла, и она позволила ему говорить.       — Если я умру, что будет с ними? С Намджуном, Чонгуком? Я не могу их оставить.       — Пустая отговорка, — она махнула рукой. — Без тебя им будет даже проще. Ты только и делаешь, что брюзжишь без остановки, раздражаешь, не соглашаешься, огрызаешься. Сказать тебе по секрету? Они тебя ненавидят. Но Чонгук слишком добрый, чтобы говорить об этом напрямую, а Намджун пока старается держаться. Ну-ну, дорогой, перестань плакать — это же тоже для тебя не новость. В глубине души ты всегда это знал, и всегда этого боялся.       Джин и впрямь плакал, но заметил это только сейчас — обидные слова о ненависти задели сильнее, чем можно было ожидать, и ком, вставший поперёк горла и снова мешающий сказать хоть слово, обратился в поток слёз, стекавших по лицу. Бесконтрольно. Слава богу, она позволяла ему плакать.       Позволяла делать то, чего он долгое время не позволял себе сам.       — И твои мать с отцом. Ты же всегда знал, что ты им не нужен, что они тебя не хотели. А в тот день, когда, ссорясь, они оба признались, что брак был ошибкой, что ты и твоё появление были ошибкой, просто в этом убедился. Я делаю тебе одолжение, говоря о ненависти Намджуна и Чонгука сейчас, чтобы ты мог не слушать этого от них. И не плакать при них же.       Она протянула другую руку к его лицу — отпрянуть не получилось, — и вытерла с одной щеки мокрую солёную дорожку. Нос заложило, грудь резко вздымалась и опускалась. Тишину нарушили едва слышные всхлипы и рыдания.       Джин впервые в жизни ощущал себя таким… маленьким. Ребёнком, который знает, что миру без него будет только лучше, напуганному и неспособному что-то с этим сделать. Как назвать чувство, которое испытываешь, осознавая, что тебя в самом деле не существует? Как?       Как?!       — Тебе больно, малыш? — он кивнул. — Это хорошо. Так будет вкуснее.       — Что? — прошептал он ошарашенно, прекращая плакать. Она посмеялась.       — Ты думаешь, зачем мы так мучаем вас перед тем, как забрать к себе? Чем больше у человека травм, чем больше проблем, тем вкуснее душа. Вкуснее он сам. Если бы ты был обычным парнем с любящей семьёй, без комплексов, без суицидальных наклонностей, без ненависти к себе — было бы куда труднее тебя к нам затащить. Да и пытаться было бы скучно — не за что зацепиться.       Она погладила его скулу — по телу прошла дрожь, неприятная и болезненная, как судорога.       — Я могу позволить тебе убить себя и покончить с болью. Встретиться с пустотой, упасть в ту пропасть окончательно. Раз и навсегда, — она приблизилась незаметно — Джин не видел, как она подвинулась. Не видел уже ничего, кроме её глаз, не ощущал ничего, кроме ледяных прикосновений, не чувствовал ничего, кроме боли в груди и отвращения к самому себе. Разум застлала пелена, мир вокруг рассыпался. Он ощутил себя тринадцатилетним подростком, неловко пытающемся покончить с собой под голоса родителей где-то там, за стеклом. И решительность, так долго прятавшая голову в песок, высунулась на поверхность на зов боли. Принюхалась. Откликнулась. — Но есть ещё один вариант. Он понравится тебе меньше.       — Какой?       Она отстранилась — и дышать стало легче.       — Ты отправишься со мной, а взамен я позволю всем им вернуться назад.       Он моргнул несколько раз — растерянно, не зная, что сказать.       — Чонгуку, Хосоку, Юнги. Помнишь Юнги? Конечно же нет, он полностью стёрся из этого мира, — она рассмеялась, будто сказала что-то смешное. — Твоя душа в обмен на три жизни. Две с половиной, если быть точной.       Он не верил ей, точнее — не хотел верить. Но какая-то его часть уже знала, что долго выбирать не придётся.       — Ты давно думал о том, чтобы всё это остановить. Ну вот, шанс появился — нужно только сделать выбор. Решить, умереть тебе и быть забытым всеми, либо быть забытым, но сделать что-то хорошее для других. Рано или поздно проход закроется, и мы оставим эту квартиру. Жаль, конечно, здесь было довольно весело… но с этим ничего не поделаешь, — беззаботный тон сменился на серьёзный, глаза её сверкнули в свете луны. — Решайся. Либо ты идёшь со мной, и я возвращаю в эту реальность три души, либо ты умираешь, и мы продолжаем делать то, что делаем.       — Откуда мне знать, что ты не врёшь?       — Могу поклясться. Заключить контракт или что-то вроде того. Дать честное слово. Но к чему всё это делать, если ты и так уже согласен? Я знаю, что согласен, твоя голова для меня — что открытая книга, — она поднялась с кровати лёгким, резким движением. Протянула ему руку, стоя полубоком — на миг её лицо стало совсем настоящим и голос теперь действительно стал похожим на голос матери. Джин моргнул, пытаясь рассеять наваждение, но иллюзия не растворилась — это и впрямь была она. Настоящая. — Пойдём, сынок. Это не так страшно, как ты думаешь — если хочешь, я погружу тебя в сон. А в нём ты забудешь о боли. Будешь счастлив — хотя бы перед тем, как окончательно нырнуть в пустоту.       Джин смотрел на её ладонь несколько секунд без единой мысли в голове — и взялся за неё, откидывая одеяло с ног и поднимаясь. Скользнул взглядом по спящему Намджуну, стараясь не прислушиваться к боли, к слабым протестам разума где-то вдалеке. Мама — как давно он не употреблял это слово по отношению к ней, — шагнула ему навстречу и обняла. Он обнял её в ответ. Ни тепла, ни человеческой мягкости. Будто обнимаешь камень или стараешься растопить айсберг. Бесполезно и бессмысленно, но когда он вообще в последний раз обнимался со своей матерью?       Трудно вспомнить. Наверное, никогда.       — Ты любишь её, — она выдохнула это так, будто даже для неё это было новостью. Для Джина, впрочем, тоже. Мать отстранилась, заглядывая ему в глаза — лицо и впрямь было настоящим, и даже глаза теперь моргали. Маска исчезла, слилась с настоящим обликом существа. — Мой милый, глупый мальчик… Такой наивный.       Джин не кивнул, не согласился, хотя хотелось. Наивным он себя никогда не считал, но теперь эта сторона собственной натуры вскрылась неожиданно, удивляя его самого.       Мама взяла его за руку и ласково потянула за собой. Он не сопротивлялся.       Тонкая корочка льда трескалась под ногами, мелкие осколки впивались в кожу, не тая от её тепла. Сокджин шёл по узкому коридору, ведомый рукой матери, и не думал ни о чём. Вообще.       И ничего не чувствовал.       Единственное, чего ему хотелось — чтобы всё это поскорее прекратилось.       Дверь, комната Намджуна. Они остановились перед шкафом, к которому раньше Джин боялся даже приблизиться. Мама сжала его ладонь — ласково, но обжигающе-холодно, — и посмотрела в глаза.       — Скажи, что согласен пойти со мной.       Джин немного помолчал. Он ничего не чувствовал. Не слышал своих мыслей — они будто тоже перестали существовать. Он сам скоро перестанет.       — Я согласен пойти с тобой.       Она улыбнулась и открыла двери. Скрипнули петли — и слегка покачивающиеся деревянные створки открыли его глазам бездонную пустоту. Как та, которую он уже видел. Краем глаза, как она сказала. Из глубины шкафа потянуло уже знакомым могильным холодом. Она посмотрела на Сокджина, не прекращая улыбаться.       — Пойдём, — шагнула вперёд, но Джин её остановил. Обернулась непонимающе, уставилась сверкающими в полумраке глазами. Такими знакомыми. Такими родными.       — Мам, — Джин не узнал своего голоса — редко когда он звучал так жалобно, так искренне. — Я люблю тебя.       Она улыбнулась опять — тепло, но искусственно. Ничего не ответила. Потянула за собой в темноту шкафа, откуда сквозило ледяным ветром, и он пошёл. Дверь за спиной скрипнули, закрылись. Джин шёл вперёд, задержав дыхание.       Другая реальность открылась его глазам. Чёрная.       Бездонная.       Бесконечная.