Квартира под номером шесть

      Намджун открыл глаза с трудом, уставился на пустующую кровать.       «Какого чёрта я спал на полу?» — мелькнула в голове первая внятная мысль, но тут же исчезла. Он потянулся лениво, едва заставив себя подняться. Провёл ладонями по лицу, осмотрел комнату — со вчерашнего дня ничего не изменилось. На кровати лежала бита — неужели он её туда положил?       Солнце освещало комнату, делая знакомые до зубного скрежета очертания более приветливыми, деланно-уютными. Намджун сидел некоторое время, не двигаясь, не думая особо ни о чём. Мозг щекотала странная мысль, неспособная нормально облечься в слова. Он пытался за неё зацепиться и не мог. Что-то было не так, но что?       «Сегодня Они не приходили», — щёлкнуло осознание, и он резко поднялся, не веря.       Когда он в последний раз спокойно спал в этой квартире? Раз, два — не больше. С чего вдруг Они решили устроить затишье? Может, проход в кои-то веки закрылся, как вчера сказал Чонгук?       Вряд ли. Намджун хотел в это верить, но сомневался, что это и впрямь так.       Он открыл дверь, выглянув в коридор. Тихо, пусто — со вчерашнего вечера ничего не поменялось. Схватил биту с кровати, почему-то разобранной, обошёл квартиру, но ничего странного не увидел. Открыл окна, включил телевизор зачем-то — прежде давящая тишина его не напрягала. Он точно не делал этого раньше, но телик почему-то работал. Думать об этом не хотелось.       На кухне хотел покурить, дожидаясь, пока чайник закипит — но отложил пачку, не чувствуя привычной тяги. Не ощущал голода, хотя умом понимал, что нужно поесть. В кои-то веки утро было тихим, спокойным, но в глубине души он понимал, что его что-то беспокоило. Намджун сам не понимал, что именно. Оглядывался по сторонам, думал, вспоминал.       Что-то было не так.       Но что именно?       Наливая в кружку чай и заваривая лапшу, он прокручивал в голове вчерашний день. Что было вчера? Трудно было сказать наверняка. Чонгук, как всегда, ушёл в более безопасную квартиру, чтобы переждать там ночь, Намджун лёг спать и до утра не просыпался. Ещё в обед Чонгук рассказал ему, что удалось узнать от Хосока о Том Месте, но никаких планов по тому, что делать дальше, они так и не придумали. Намджун нахмурился, чувствуя подвох. Память подкидывала зрительный образ — Чонгук, сидящий рядом на лавочке и испуганно рассказывающий сведения, и… что-то или кто-то ещё. Чёрное пятнышко, как на повреждённой фотографии с выжженным на ней силуэтом. Мелкая деталь, которой не было — но в каком-то смысле она была. Потому и не давала покоя.       — Какого хрена…       Он сел за стол, слушая гул телевизора за стенкой, но мысли его были во вчерашнем дне. Последние несколько дней Намджун спал на полу, но почему, если кровать была свободна? До определённого мига даже не подозревал о существовании биты, и даже не находил её — в комнате она появилась будто сама собой. Книги, стоявшие на полках, ему не принадлежали. Компьютер — тоже. И немногочисленная одежда в шкафу, и несколько столовых приборов в шкафчике на кухне.       Чьё это? Тех, кто жил здесь ещё до приезда Намджуна?       Или (от этой мысли стало слишком дурно, нехорошо) — всё это принадлежало кому-то, кого Они смогли забрать к себе сегодня ночью?       Почему именно сегодня? Вчера этот человек ещё был с Джуном — он был в этом уверен, пусть и не помнил своего предполагаемого соседа, как не помнил ни его лица, ни характера, ни имени — ничего. Был ли он вообще — и в этом сомневался. Может, если Чонгук придёт сегодня, удастся что-то выяснить… если, конечно, мальчик осмелится прийти.       На его месте Намджун бы не осмелился.       Он посмотрел в окно, медленно жуя безвкусную пищу и запивая её противным на вкус чаем. Ел и не мог наесться. В какой-то миг промелькнула мысль — может, свалить отсюда раз и навсегда, вернуться домой, помириться с матерью и сестрой и забыть про весь этот кошмар напрочь?.. Даже самому рассмеяться захотелось. Дома его не примут — это он знал точно. Родственников у него больше не было, друзей, которые могли бы приютить у себя до переезда в другую, нормальную квартиру — тем более. Друзья… были ли они у него когда-то вообще? Своим другом с полной уверенностью Намджун мог назвать лишь мальчика-призрака, который был давным-давно мёртв и нуждался в помощи — а Джун понятия не имел, как можно эту помощь оказать.       Разве что самому пойти Туда… но где вероятность вернуться обратно? А если проход закроется, пока он будет Там блуждать? Вдруг забредёт нечаянно на третий уровень, заблудится там и никогда не выберется? А если столкнётся с существами, от которых нельзя будет укрыться? А если… если…       «Трус, — внутренний голос оборвал его холодно, почти враждебно. Голос этот Намджуну не принадлежал. Напоминал кого-то, или что-то давно забытое, но хорошо знакомое. Где он слышал этот голос? — Только и можешь что трястись и жевать сопли. Не проще ли тогда просто оставить всё на произвол судьбы и броситься вниз башкой из окна?»       «Спятил? Я не хочу умирать», — ответил он мысленно, и голос невесело усмехнулся. Странное ощущение — будто кто-то подвинул разум своим, вселился в тело, но не брал бразды правления в свои руки. Одна из тварей? Или Намджун уже настолько спятил в этих стенах, что стал страдать раздвоением личности или попросту сошёл с ума?       «Но рано или поздно умрёшь, если так и будешь дрожать от страха словно маленькая девочка».       Намджун со стыдом понял, что и впрямь дрожал — пальцы подрагивали нервно, стоило только подумать о Том Месте. При мысли, что туда можно пойти самому и, что самое страшное, так и остаться там навсегда, не выбравшись, его и вовсе бросало в холодный пот. Сердце стучало как бешеное — будто пробежал марафон, но на деле даже не сдвинулся с места.       «И что ты предлагаешь мне сделать, умник?» — подумал он ядовито, но ответа так и не получил.       Голос затих — как его и не было. Снова голову стали переполнять лишь собственные мысли. Советчик хренов… как только задали насущный вопрос, сразу ушёл — мол, разбирайся сам. Моё дело только обзывать тебя трусом и толкать на верную смерть.       Кто же это всё-таки был? Очередная галлюцинация?       Намджун отодвинул тарелку и кружку — аппетит пропал совершенно. В пустых стенах не хотелось находиться, но и идти было совершенно некуда. Его бывшая комната — и шкаф тоже, — была заперта, и заходить туда он в ближайшее время не собирался. Утро только наступило, день только начался, а он уже чертовски устал.       Так сильно устал…       В полной тишине ему почудился звон ремня.       Намджун вскочил едва ли не с криком. Обернулся, через коридор глядя на входную дверь. Неужели они настолько осмелели, что начали действовать ещё и днём?.. Страшная мысль, мелькнувшая на секунду, заставила душу уйти в пятки. Джун покосился на биту и медленно потянулся за ней.       Спокойно, твердил он себе — по крайней мере, пытался твердить, — но спокойствием даже не пахло. Сердце гулко и быстро стучало в ушах. В какой-то миг он подумал, что вот-вот снова услышит позвякивание и дверь откроется сама по себе, являя взору высокий, грузный силуэт — как в ту самую ночь… И снова послышится плач матери из ванной, и пронзительный визг маленькой сестры. Снова Намджун превратится в семилетнего ребёнка, от страха писающего в штаны и не смеющего пошевелиться. Паралитический ужас. Хочется убежать — внутренний голос кричит: «Беги, беги отсюда, иначе он убьёт тебя!», но тело не может двинуться. Вообще.       Тишина. Намджун взял основание биты, медленно притягивая её к себе. Вряд ли она смогла бы что-то сделать, но с нею он чувствовал себя в относительной безопасности.       Молчание. Хотелось его нарушить, но подавать голос казалось неправильным. Чем-то слишком глупым, привлекающим внимание бродящего где-то вдалеке хищника, который пока не подозревал о добыче поблизости. Намджун не шевелился, не моргал, некоторое время даже не дышал — сидел на стуле с битой в руках и, не мигая, смотрел на закрытую входную дверь, молясь, чтобы она вдруг не открылась.       Шаги на лестнице, звон ключей. Он выдохнул — соседи пришли… Раздались голоса — настоящие, людские голоса, как давно он их уже не слышал? — стук закрывшейся двери — и снова всё затихло. Намджун бросил биту на кровать, провёл ладонью по лицу устало.       Вечная паранойя… как же она его достала.       Невозможность хотя бы пару минут посидеть спокойно и подумать о чём-то кроме квартиры и её особенных обитателей. Все мысли неизменно возвращались к этим стенам — даже воображение не было способно улететь за их пределы. Намджун моргнул, осознав, что несколько долгих минут просто пялился пустым взглядом куда-то внутрь себя, и малость почувствовал себя дураком.       Или параноиком.       Или дураком-параноиком, нервно дёргающимся от каждого лишнего шороха.       Звон ключей и впрямь был похож на позвякивание ремня. Солнечный зайчик на окне напомнил блеск лезвия ножа. Пыльные разводы на стекле складывались в знакомые черты лица — черты, которые не вытравить из памяти ничем. Это лицо снилось по ночам, это лицо было подёрнуто странной тёмной дымкой, но видно было так отчётливо, что оставалось лишь беззвучно кричать, звать на помощь, оскорблять и обзываться, но никогда — противостоять.       В снах своих Намджун никогда не мог одолеть отца.       Как в реальности. Ни когда искусственная кожа ремня касалась его собственной кожи — настоящей, живой, — и рассекала её кровавыми бороздами, ни когда сильная рука занесла над ним, маленьким, жалким и дрожащим от страха, огромный нож. И голос, одно только звучание которого заставляло содрогаться внутренне и пытаться найти место, чтобы спрятаться, буквально прорычал:       — Только дёрнись — и я тебе глотку перережу!       И Намджун не дёргался.       Дёргается ли жертва в смертельных объятиях поймавшего её хищника? Яростного зверя, ищущего малейший повод, чтобы убить и сожрать?       Пытается ли вырваться, не терять надежду на то, что ещё можно увернуться, сбежать?       Он не знал. И знать, наверное, не хотел.       Стук в дверь — робкий, неуверенный, — показался в полной тишине ударом гонга. Намджун дёрнулся нервно, да так сильно, что едва не упал со стула. Какая-то часть его сознания догадалась, кто пришёл — более рациональная, или оптимистичная, чёрт знает, — другая же вновь заставила его схватить биту прежде, чем пойти открывать.       «Пожалуйста, — умолял он мысленно, но сам до конца не понимал, кого и о чём просил. — Пожалуйста. Пожалуйста».       Рука коснулась холодной дверной ручки — Намджун хотел посмотреть, не покрылась ли кожа инеем, но не стал этого делать. Потянул дверь на себя и медленно открыл, пряча биту за спину. По спине поползли мурашки, стало как-то слишком зябко, неуютно.       Чонгук смотрел на него снизу вверх — чёрными, пронзительными глазами, казавшимися чересчур огромными, будто нарисованными. Помялся на месте немного, ничего не говоря — Намджун тоже молчал, чувствуя себя идиотом. Конечно, это Чонгук — кто ещё может стучать так тихо? Вряд ли бы Они стали примерять на себя дружественный образ, лишь бы утащить — всё-таки у них были немного другие методы.       — Я… — мальчик запнулся, будто испугавшись на мгновение. — Можно войти?       «Что со мной, — без всякого вопроса подумал Джун, торопливо кивая и отходя в сторону. — Что со мной происходит».       — Конечно, проходи.       Чонгук покосился на биту, которую было бессмысленно прятать, но ничего не сказал. Осмотрел прихожую безмолвно, но осторожно, словно из любого угла на него могла прыгнуть какая-нибудь ползучая тварь. В возникшей неловкой тишине щёлкнула щеколда — мальчик вздрогнул и обернулся.       Намджун смотрел ему в глаза, стараясь как можно приветливее улыбнуться — и тут прямо в ухо кто-то (или что-то) шепнул едва слышно голосом, знакомым до истерической дрожи в руках:       «Убей его. Мелкий паршивец явно что-то скрывает, Джун-и. Ударь битой по башке. Один удар — и всё кончится».       — Всё нормально? — совсем тихо спросил Чонгук. Намджун кивнул, отгоняя странную, непрошенную мысль.       Но всё равно в глубине черепной коробки слабым далёким эхом отзывалось леденящее: «Убей его. Убей его. Убей его».       — Пойдём в комнату. Нужно кое о чём поговорить.       Джун заметил — Чонгук всё время осматривался по сторонам. Открывал было рот, словно хотел спросить что-то, но не решался. Мальчик явно что-то заметил — а это означало, что сегодня ночью действительно что-то поменялось. Что-то было не так. Намджуну хотелось бы, чтобы это было неправдой, но когда вообще обитателей этого места волновали его желания?       Он жестом указал мальчишке на кровать, и тот послушно сел, поджав под себя ноги и всё ещё оглядываясь. Сам Джун сел на стул, не выпуская биты из рук. Дверь комнаты он на сей раз закрыл — не хватало ещё лишних ушей.       Хотя, если подумать… вряд ли Их что-то остановит, если Они действительно захотят что-то подслушать.       Чонгук смотрел на биту в руках Намджуна долго, не мигая, но всё же отвёл взгляд. Осмотрел комнату раз второй или третий — очень внимательно, касаясь взором каждой поверхности, каждого предмета мебели. Будто что-то искал. Или кого-то?       — Что-то изменилось, так? — спросил Намджун, не выдержав этого безмолвного наблюдения. Чонгук кивнул рассеянно на первый взгляд, но видно было, что это — всего лишь видимость.       — Здесь до вчерашнего дня жил человек, — медленно проговорил он. — Но сейчас его здесь нет.       Джун не знал, удивили его эти слова, напугали или озадачили — казалось, он разучился что-то чувствовать в принципе. Может, и впрямь перестал чувствовать всё. Кроме, может быть, чего-то, чего раньше точно не ощущал.       Нежелания… быть. Существовать. Делать и думать, говорить и есть. Даже поднятие руки казалось невыполнимой задачей. Дыхание давалось с трудом. Сознание мутилось. Ни спокойствия, ни тревоги — сплошное чёрное ничто.       — Ты тоже не можешь его вспомнить? — спросил Джун наконец, зная, что должен хоть как-то поддерживать разговор, затеянный им же. Чонгук нахмурился.       — Имя как будто на языке вертится. И лицо вроде вспоминаю… отдельными кусками. Странно, — он вновь посмотрел на Намджуна. — До того, как перейти порог, я точно знал, кто он и как его зовут.       Ещё одна странность… в копилку к тысяче других. Странностей этих было столько, что оставалось только махнуть рукой и перестать задавать вопросы. Отвечать на них всё равно было некому.       — Он что-то оставил после себя?       Намджун пожал плечами.       — Одежду. Биту. Столовые приборы. В основном всё, что есть у каждого человека. Книги ещё, — его взгляд упал на выдвижные ящики письменного стола. — Хотя сюда я ещё не заглядывал. Может, найдётся что-то стоящее.       «Чего-то стоящего» не нашлось — куча каких-то тетрадок, ручек, покрывшихся пылью и давно не используемых. Канцелярия в основном. Одна особенно толстая тетрадь привлекла внимание — Намджун достал её, смахивая пыль. Твёрдый чёрный переплёт, пожелтевшие страницы. Похожа на ежедневник.       Он не мог сказать наверняка, что его так заинтересовало в этой тетради — может быть, большой объём, из-за которого он решил, что найдёт здесь что-то интересное. Чонгук рассматривал тетрадь с нескрываемым любопытством. Намджун открыл первую страницу и понял, что с ежедневником прогадал — это был, судя по всему, личный дневник. И вёлся он довольно-таки давно.       Меня зовут Ким Сокджин. Мне десять лет. Учусь в первом классе средней школы. Больше мне нечего написать.       Самая первая запись. Строгий, унылый, безэмоциональный тон. Чем больше Намджун читал, чем больше строк охватывал взгляд, тем виднее становилось, что подобным тоном написано здесь абсолютно всё. Короткие, не насыщенные на первый взгляд эмоциями записи, некоторые даже не датированные. Череда однообразных дней, не отличимых друг от друга ничем. Мальчик, это писавший, не испытывал ни малейшего отклика радости. Да что там радости — каких-либо эмоций.       — Что там? — подал голос Чонгук, до этого сидевший тихо.       — Дневник, — Джун положил-таки биту на пол и пересел на кровать, показывая записи мальчишке. — Некоего Ким Сокджина, десяти лет. Он почти полностью заполнен. Видимо, он вёл его почти всю сознательную жизнь.       Чонгук наклонился вперёд, и они с Намджуном полностью погрузились в чтение.       Джун читал бегло — редко задерживался на каких-то записях, быстро пролистывал, но вникал в суть. Дни Сокджина мало чем отличались друг от друга — школа-дом-прогулка. Изредка он писал об «интересной книге, которую взял почитать, пока всё нравится». Иногда — о фильме, который недавно посмотрел. Ни слова о друзьях и родителях. Ни слова о себе. Только однообразные: «я гулял, я читал, я ел, я был в школе».       Нудный, бесцветный тон повествования заставлял скучать. Дневник, конечно, не обязан был быть увлекательным романом — писался он в конце концов не для посторонних глаз, — но Намджун странице к десятой откровенно заскучал. Читал, практически не вникая в суть. Чонгук в строчки тоже не особенно вчитывался, поняв вскоре, что владелец дневника каждый раз пишет почти одно и то же одинаковым тоном. В итоге Джун взял обязанность читать сам, изредка произнося что-то особенно важное — такого почти не было, — вслух. Пятнадцатая страница, двадцатая — и всё занято почти одним и тем же. Трудно было сказать, писал ли Сокджин каждый день, через день или раз в месяц — записи отделялись друг от друга лишь большими разрывами и не были датированы. Ни рисунков на полях, ни наклеек, ничего — лишь по-детски неровный крупноватый почерк, чёрные, иногда синие чернила. Строгость, унылость, однообразность.       Намджун перевернул страницу, и взгляд упал на маленькую, в одну строку, запись — самую маленькую из всех. Её он перечитал несколько раз. Что-то в холодности писавшего это мальчика… напугало его.       Мама с папой поругались. Опять.       Опять.       Намджун стал читать дальше — и с этой записи Ким «Мне Больше Нечего Написать» Сокджин стал рассказывать о себе куда больше, чем сам, наверное, хотел бы.       Просто выговориться ему было некому.       Они орут за стенкой, как ненормальные. Я не хочу этого слышать. Уже почти утро, а я не спал. Утром мне в школу. Пусть они замолчат. Я всего лишь хочу поспать.       Намджун хмыкнул, вспоминая и свои крики за стенкой. Визг сестры, плач матери, неразборчивый голос отца… Какофония звуков, не дающих нормально уснуть. Голова разрывалась на части, глаза слипались, но провалиться в сон не получалось. Тело било неприятной дрожью, и даже под одеялом было слишком холодно. Сердце стучало как бешеное.       И мысли в голове: «Пусть они замолчат. Я просто хочу поспать».       Им нравится орать друг на друга. И обвинять во всех смертных грехах. У меня день рождения, а они сцепились из-за какой-то ерунды. Не хочу торт. Не могу есть. Не могу спать. Надоело.       Пятна, расплывшиеся чернила. Следы слёз, трудно не догадаться. Намджун задумчиво провёл по ним пальцем — что-то внутри закололо болезненно.       Следы эти ещё не раз появлялись на страницах. Сокджин рос, почерк мельчал, но ни тон рассказа о своей жизни, ни обрывочность, обрубленность фраз не менялись. Не было почти ни слова о повседневности, описанной ещё в самом начале — теперь страницы дневника Сокджина и его голову переполняли мрачные мысли, безысходные, серые.       Я попытался сделать ЭТО. Но у меня не получилось. Мне было страшно. Очень страшно.       Намджун не понял, что подразумевалось под ЭТИМ, но догадаться, в самом деле, было не слишком трудно. Думать об этом не хотелось.       Я хочу ЭТО повторить. Вернее, не хочу — думаю об этом. Пустота и полное забвение — не самое страшное. Есть что-то хуже.       Есть ли ещё кроме меня люди, ни разу в жизни не испытавшие счастья?       Я не хочу здесь находиться.       Намджун не знал — не хотел, может быть, — размышлять о том, что подразумевалось под этим «здесь»: родной дом, эта планета или собственное тело. Может, всё сразу.       Я слышал не раз, что по ту сторону каждого человека, в зависимости от его деяний, будет ждать либо рай, либо ад. Раньше, когда был поменьше, верил во всё это, но теперь могу сказать наверняка — после смерти каждого будет ждать только пустота.       Намджун задержался на последнем слове, как загипнотизированный. Не в пустоту ли превратилась его собственная жизнь? Не заполнила ли она его изнутри? Раньше он верил — надеялся, — что у него внутри осталось что-то, что может заставить его двигаться дальше, но теперь сомневался. Ни сил, ни желания бороться не было вообще. Энергии едва хватало, чтобы что-то проговорить или как-то подвигаться — и больше ни на что. Какой смысл — бороться? С чем? С силой, которую невозможно победить? С призраком отца, который никогда его не отпустит? С собственной матерью и сестрой, которые никогда не примут его обратно, даже если он захочет вернуться?       С самим собой — слабаком и трусом, неспособным даже собственную жизнь привести в порядок?       Джун моргнул, ощутив касание — маленькая бесплотная ладонь накрыла его собственную. Он уставился на бледную кожу, тонкую, открывающую взору сухожилия и бледно-синие линии вен. Она была настолько прозрачной, что, приглядевшись, можно было рассмотреть сквозь неё собственную ладонь.       Он старался не задохнуться — воздух от охватившего его ужаса перестал поступать в лёгкие. Глаза Чонгука были до страшного спокойны — взгляд понимающий, по-детски наивный и добрый. Пронизывающий до костей.       Чонгук таял с каждым днём. Как его тело где-то в глубинах Страшного Места. Скоро — сегодня, завтра, через месяц или несколько дней, — исчезнет и он. Ничего от него не останется. Мальчик, всеми силами стремившийся ему помочь, окончательно умрёт. В этих стенах не будет больше никого, кому ещё можно помочь.       — Если хочешь сбежать — беги, пока есть возможность, — прошептал Чонгук на грани слышимости. — Если останешься — Они не отпустят тебя. Никогда.       — Я не хочу убегать, — ложь, наглая ложь. Больше всего на свете Намджун хотел сбежать отсюда подальше и не возвращаться, но знал прекрасно, что так сделать уже не получится. Не выйдет выкинуть эту квартиру из головы, и всех её обитателей — живых и мёртвых, — тоже. Если он сбежит — никогда не простит себя за подобную трусость.       Он не хотел оставаться, но и бежать прочь не мог. Некуда было скрыться — от собственных страхов в первую очередь. Сбежав из дома и бросив мать с сестрой, Джун думал, что оставит всё в прошлом, что все проблемы забудутся как страшный сон и никогда не будут преследовать его. Знал бы он тогда, как сильно ошибался…       — Ты хочешь… пойти против Них? Победить? — на мгновение глаза мальчишки расширились от ужаса. Намджун, невесело усмехнувшись, покачал головой.       — Противостоять Им почти невозможно, — «как моему отцу в кошмарах». — Как победить Их и можно ли вообще это сделать, я не знаю. Единственное, что остаётся — спасти тех, кого ещё можно. Пока проход в Их мир не закрылся.       Чонгук смотрел на него, как на сумасшедшего — впрочем, его можно было понять. Намджун ощущал себя таковым (уже довольно долгое время), но иного выхода не видел. К чему бороться, если можно постараться спастись? Дать себе хоть какой-то шанс на светлое будущее?       — Ты не обязан идти со мной, — спокойно сказал Намджун, хотя у самого ледяные мурашки бежали по телу, стоило только подумать о том, что он полезет в То Место в одиночку.       — Не обязан. И не хочу. И вряд ли пойду. Но если пойдёшь Туда один, можешь не вернуться. Ты это понимаешь?       Намджун кивнул. Чонгук опустил голову, убрал ладонь с его руки — по ощущениям не изменилось ничего. Слабое касание прохладного ветра, ничего больше. Мальчик будто и впрямь стал ещё незаметнее, ещё бледнее, ещё прозрачнее.       — Я могу открыть проход, — произнёс нехотя, не глядя Намджуну в глаза. — Буду стоять на страже и ждать, когда ты вернёшься. Один или с кем-то.       — Хорошо, — выдохнул Джун едва слышно и вновь углубился в чтение дневника. Хотел что-то сказать, но не знал, что. Обрывки мыслей крутились в голове — ничего конкретного. Образы, давно забытые и вырытые из-под слоёв памяти, голоса, которые давно не слышал, лица, которых давно не видел. Полузнакомые черты лица — недовольные, резкие, почти враждебные. Кожа да кости, ходячий скелет. Мальчишка с жёстким лицом и несчастным взглядом. Мальчишка ли? Сразу и не скажешь, пять ему лет или двадцать пять. Парень неопределённого возраста. Его голос, который Намджун слышал где-то, но никак не мог вспомнить, где. На шее — красная светящаяся отметина, как от удавки. Имя… имя какое-то знакомое…       Я уехал. Забрал минимум вещей и свалил подальше. Мне восемнадцать, я уже взрослый. Сказал, чтобы мою комнату не трогали. Вряд ли они будут — наверняка о её существовании забудут через час после моего ухода. Я закрыл её на ключ и спрятал его. Там остались мои книги и старые вещи. Нужно забрать… Но это уже когда обустроюсь на новом месте.       Намджун читал и всем нутром чувствовал, что всё больше и больше узнаёт этого человека. Некий Ким Сокджин был в этой квартире, говорил с Джуном, знал его, может, был его другом… Но образ не желал складываться до конца. Отрывистые нотки голоса, усталые глаза с покрасневшими белками. Взгляд цеплялся то за одну деталь, то за другую, но, останавливаясь на одной, забывал другие. Как собирать мозаику, детали которой проявляются лишь когда к ним прикасаешься.       Квартира обычная на первый взгляд, но что-то с ней не так. Стены давят. Я ощущаю себя не как дома. Даже не как в гостях. Мне тут будто не рады, или рады, но как-то слишком уж злостно.       Словно меня хотят сожрать.       Глупое сравнение, но с каждым днём я ощущаю себя едой. Снятся кошмары про тот вечер, когда я «потерялся». Зима, холод, силуэт. За мной постоянно кто-то гонится. В кошмарах я зову родителей, но их либо нет, либо им на меня плевать. Просыпаюсь в слезах. Не могу больше уснуть.       Ночью кто-то скрёбся в дверь. По привычке запираю комнату перед сном, и, видимо, не зря. Я не знаю, что за херня тут происходит, но с этим надо разобраться как можно скорее.       У меня появилась соседка. В квартире есть комната ещё для одного человека. Девчонка чуть младше меня. Мы с ней обмолвились парой слов и больше не пересекались. Она наверняка считает меня странным, хоть и поглядывает с любопытством.       Жалуется на шорохи. «Тут что, есть крысы?» Какие к чёрту крысы?       Крыс нет. Я проверил раз пятнадцать. Хозяйка клянётся, что ни крыс, ни тараканов, ни прочей дряни тут нет и не было никогда. Мне хочется верить, что она лжёт, что ночные шумы и впрямь дело чьих-то мелких лап, но…       Голоса. Силуэты. Дети, появляющиеся из ниоткуда. Что здесь творится? Куда я попал?       Почему мне так страшно?       Меня куда-то кто-то зовёт. Которую ночь уже. Мне кажется, я скоро поседею.       Наён — моя соседка, — сегодня утром спросила, не слышал ли я ночью ничего странного. Значит ли это, что она тоже… замечает, что тут творится? Спросил, что слышала она — сказала, стук из шкафа в своей комнате. И чей-то голос.       «Крысы, наверное».       Нет тут никаких крыс. Крысы человеческими голосами не говорят. Человеческий — или получеловеческий — облик не принимают. Я не знаю, что здесь происходит. Да и не хочу этого знать.       Тот силуэт, который я видел тогда, в парке. Как вчера помню — он двигался из кустов прямо на меня. Здоровенный, враждебный. Он — настоящий? Не знаю, уже не помню. Когда проснулся и пошёл на кухню попить воды, в коридоре, возле спальни Наён, стоял ОН. Я выронил стакан — утром Наён даже не пожаловалась на осколки, будто их не заметила.       Она стала бледной. Раньше красилась много, но теперь косметикой не пользуется вообще. Пытался спросить, что с ней, но она не говорит. Круги под глазами, сами глаза красные. Осунулась, побледнела, поблекла. Как призрак. С работы возвращается поздно, огрызается, уходит в себя. Раньше трещала с кем-то по телефону до двух ночи, теперь же молчит. Тишина такая, что становится страшно. Я начал включать телевизор, лишь бы её разбавить, лишь бы появилось ощущение, будто рядом есть нормальные, живые люди.       Я не хочу выглядеть идиотом и параноиком — даже перед будущим самим собой, — но меня не покидает ощущение, будто квартира… живая?       Каждое жилище можно назвать живым существом. Не таким, как люди, животные, растения. Живым немного в другом смысле… не знаю, как объяснить.       Дома и квартиры не дышат, не говорят, не потребляют пищу — но в каждом есть свой характерный запах. Атмосфера. Ощущение, когда заходишь в дом к старику или старушке и чуешь душный запах старости, затхлости. Дом может отталкивать или привлекать. Принять тебя или выжить. Может, виной тому некие духи, живущие в каждом доме, наблюдающие за историей этих стен, вбирающие в себя энергию живших здесь людей.       Бывает, заходя в заброшенный дом, ты ощущаешь себя неуютно. Некоторые заброшки выглядят довольно приветливо, и находиться в них не страшно. К некоторым ты не подойдёшь и на расстояние пушечного выстрела. Некоторые вызывают у тебя чувство ностальгии, некоторые — опустошения.       А эта квартира… не отталкивает. Она запирает в себе, обездвиживает, отравляет волю. Сжимает стены. Давит. Заставляет ходить на цыпочках и разговаривать тихо-тихо, почти шёпотом.       Когда-то она была нормальной, но что-то случилось, и она перестала таковой быть. Я слышал о пожаре, здесь произошедшем. Погибла женщина, прямо тут, на полу, по которому я хожу. Соседи качали головой, об этом рассказывая. «Бедняжка, забыла потушить сигарету — и всё загорелось». По крайней мере, официальная версия была такой.       Намджун прервал чтение, уставившись на Чонгука — тот молчал, дожидаясь, пока дневник будет прочитан. Записи стали обрывочнее, короче — Ким Сокджин писал то по одному предложению на странице, то заполнял целые листы одним сплошным текстом, и понять, одним днём это было написано, или несколькими, было уже невозможно. Джун читал быстро, отрывками — первое, за что цеплялся глаз, становилось центром внимания.       Но от этой фразы…       «Забыла потушить сигарету».       Он вспомнил, как Чонгук не раз повторял — «мама умерла от того, что курила».       — Что такое?       Намджун немного помедлил прежде чем задать вопрос.       — Ты… с твоим братом и матерью… жил прямо здесь? В этой квартире?       Чонгук вздохнул глубоко — ему не обязательно было, но, может, дыхание было делом привычки, от которой даже после смерти не так-то легко избавиться.       — Жили. Мама снимала её. Сначала всё было нормально, но потом что-то случилось, и Они пришли из своего мира в наш. Проход открылся, и всё это началось, — он помолчал. — Мама думала, что так сможет избавиться от Них. Поджечь квартиру и всё закончить. Она курила много — и перед тем, как умереть, не перестала это делать. Ей нечем было дышать, но она не переставала — курила сигарету за сигаретой, пока пачка не кончилась. К тому времени горело всё. Я спрятался в шкаф. Хосок был в школе. Мама задохнулась — я слышал, как она упала на пол в коридоре, — хотел было выйти, но позади… открылся проход. И голос оттуда, страшный голос, пообещал, что вернёт мне маму и нормальную жизнь, если я соглашусь побывать на Той Стороне.       — И ты согласился.       — Конечно. Я ещё не знал, что Они — те ещё лгуны. Хосоку Они пообещали вернуть меня, если он станет Им прислуживать. Но это же тоже враньё — я умер ещё когда к ним попал. Я был мёртв с самого начала.       Намджун хотел что-то сказать, но не смог. Чонгук говорил спокойно, почти безразлично, но отстранённое лицо выдавало слабую тень истинных эмоций. Столько блуждать без цели, не знать покоя, зная, что твоё тело разлагается где-то в другом мире… можно ли пережить подобное, не сойдя с ума?       Он снова продолжил читать дневник.       К чему я… квартира — живое существо. Когда-то оно было здоровым, но что-то случилось — может, тот самый пожар, — и оно чем-то заразилось. Воздух здесь — спёртый, душный и отравленный, стены с новыми обоями отталкивают и давят, потолок выглядит так, словно на голову сейчас обвалится.       Ночью я слышал чей-то голос. «Полетай с нами, Джинни».       Я не хочу здесь находиться.       Наён сказала — к чёрту. Какая бы хрень тут ни творилась, она хочет этой хрени противостоять.       Глупая идея. Наён зла и испугана, потому и действует очертя голову, а я… я просто хочу найти всему нормальное объяснение. Хочу убедить себя, что все эти голоса, беготня, шёпот в стенах и стуки из шкафов по ночам — это всего лишь галлюцинации. Что с квартирой всё в порядке.       Она хотела бы свалить, но ей некуда. Дома — отчим, который домогается, и мать, которой на это плевать. Денег мало, друзей почти нет — и та единственная подруга, с которой она болтала раньше до ночи, живёт на другом конце страны, и недавно совсем перестала выходить на связь.       Я хотел бы ей помочь, но не знаю, чем.       Утром я нашёл её в ванной. Избитую, окровавленную. Она лежала в остывшей розовой от крови воде, лежала прямо в ночнушке, откинув голову на бортик, и смотрела в потолок. Я думал, она умерла, но нет — когда подошёл ближе, Наён моргнула и посмотрела на меня.       Я таких глаз ещё никогда не видел. Такого неподдельного страха и безысходности. Никакой актёр, даже самый талантливый, неспособен был бы это передать, а художник — запечатлеть. Она будто вернулась с войны.       Сказала, что терпеть всё это у неё нет сил. Я думал, она хочет наконец уйти отсюда. Потом решил, что она, как и я когда-то, решила убить себя. Но она помотала головой — нет, ни уйти, ни кончать с собой не собиралась.       Я стараюсь не спускать с неё глаз. Наши отношения дружескими не назовёшь, но в последние несколько дней мы чуть сплотились. Друга у меня никогда не было, я не знаю, как это — дружить, но если бы мне выдался шанс… может, мы бы могли стать неплохими друзьями?       Я уложил её спать и закрыл дверь. Слышу, как кровать в её комнате скрипит. Ни я не могу уснуть, ни она. Но я всё-таки постараюсь. Уже и не помню, когда нормально спал и не видел кошмаров.       Пусть с Наён всё будет хорошо. Пожалуйста.       Они не приходили.       Странно. Каждую ночь приходят, а сегодня не пришли.       Я пробежался глазами по дневнику. Здесь упоминается какая-то Наён, но есть одна проблема — я точно помню, что всё это время жил один. Ни хозяйка, ни соседи не помнят никакой Наён.       Почему тогда она упоминается здесь?       В той комнате, где стоит этот грёбанный шкаф, я нашёл вещи. Женские. Много вещей. Телефон, который не работает, куча юбок, футболок, блузок, лифчиков и много-много всего. Косметичку. Маленький блокнотик-скетчбук с набросками — среди последних был мой портрет.       Здесь кто-то жил. Девушка, очевидно, та самая Наён. Но почему я её совсем не помню? Почему?!       Хозяйка сказала, что у меня появится сосед. Пришлось перенести все вещи Наён-которой-не-было к себе в комнату и спрятать. Я не знаю, что с ними делать. Не знаю, где эта девушка и что с ней. Одно лишь знаю наверняка — это Их рук дело. Этих тварей.       Как много людей было здесь до меня? Все они исчезли, так? И когда исчезли, стали забыты для всего мира — для родных, друзей, для всех. Даже для меня — того, кто жил с ними бок о бок, общался.       Только вещи остались.       Я чувствую себя так, словно стал свидетелем или соучастником убийства. Соучастником, которому велено было припрятать вещи жертвы и сжечь их. Избавиться от улик.       Но никакого убийства в самом деле не было. Нет тела — нет дела.       Была ли Наён? Существовала ли?       Я не знаю. Я вообще ничего не знаю.       Парня зовут Мин Юнги. Ему лет двадцать. Очень он ядовитый и необщительный — впрочем, я от него не отличаюсь. Обменялись колкими приветствиями, побродили на экскурсии по шестой квартире от Ким Сокджина и разошлись.       Нужно предупредить его обо всём, что здесь происходит. Иначе, кто знает… вдруг кто-то из нас станет следующей жертвой?       И дальше — повторение истории с Наён. Недоверие между соседями, попытки образумить. Нападки тварей по ночам, галлюцинации, голоса, стуки из шкафа, смех и беготня. Словом, всё то самое, что Намждун уже видел. Отработанная, мать её, схема по заманиваю людей на Ту Сторону.       Сначала Мин Юнги, потом — Пак Чимин, смешной парень в очках. Сокджин окончательно осознал, что люди и впрямь пропадают безвозвратно, только после Чимина. А потом Намджун наткнулся на последнюю запись. Дальше немногочисленные страницы дневника были пусты.       Новая жертва. Ким Намджун. Тот ещё придурок. Я пытался сказать ему, но он и слушать не захотел.       Вот кто я, по его мнению — наркоман. Сумасшедший. Он спросил, не употребляю ли я. Ох, если бы я употреблял, если бы всё, здесь происходящее, было бы последствием наркоманских приходов… всё было бы намного проще, правда?       А кто я на самом деле? Недо-жертва. Соучастник без соучастия. Я сжигаю вещи пропавших, оставляя самое важное — документы, некоторую одежду. Несколько комплектов лежат в шкафу — один из них женский. Я боюсь однажды проснуться и увидеть их трупы в шкафу. Осознать, что они не пропали невесть куда, а что я их убил в порыве сумасшествия. Я же чокнутый, как считает этот умник Намджун. Я же ненормальный.       Я устал. Я не хочу здесь находиться.       Я не могу.       Намджун отложил тетрадь. Чонгук, не проронивший больше ни слова, глянул на него исподлобья.       — Я пойду туда, — твёрдо проговорил Джун, не ощущая смелости, которую хотел показать. — И попробую вытащить всех, кого только смогу.       Чонгук другого не ждал — но услышанное радости ему не доставило. Он поднялся с кровати — тоненький, как ветка, бесплотный и полупрозрачный.       Намджун, подумав, выпалил:       — Но если я не смогу…       — Если не вернёшься — я не обижусь, — спокойно прервал его Чонгук. — Просто… борись изо всех сил, ладно? Ты постараешься бороться? Не сдаваться? Пообещай — потому что ты должен.       Должен. Намджун криво ухмыльнулся. Сокджин сделал из себя охранника этого места — охранника, который пытается остеречь гостей, предупредить их об опасности, а они его не слушают. Идут, идут, идут. Заходят — и не возвращаются. И так было несколько раз. А может, не несколько? Может, круг этот был бесконечен? Может, начало ему было положено так давно, что никто этого уже и не вспомнит?       Твари, как выяснилось, чудесно могут менять восприятие людей. Получается у них просто отлично.       Теперь его место занял Намджун. Сам того не желая.       Может, прервать круг он не сможет. Но хотя бы попытается. Хотя бы ради Чонгука — единственного, кого он ещё знал и помнил.       — Обещаю, — ответил он решительно. — Я должен и я обещаю.       Собрался он быстро. Брать с собой было особо нечего — фонарик, нож на всякий случай. В принципе — всё. Чонгук долго и обстоятельно рассказывал о том, что делать, куда идти. Слушай и запоминай, Намджун, слушай и запоминай.       Выслушал об устройстве уровней. О тварях, там находящихся. О попытке тварей возвращать мертвецов к жизни, оборачивать время вспять и сводить с ума. Пока Чонгук говорил это, Джун думал об отце. О ремне, качающемся туда-сюда, о ноже, занесённом над его лицом. О матери со вздувшимся животом. Это должен был быть мальчик. Мама уже придумала ему имя — Тэхён.       Тэхён не увидел ни родителей, ни брата, ни сестры. Ни побоев, ни оскорблений. Не ощутил запаха рвоты и водки, едкого перегара, чувства тошноты, возникающего, стоит только эти запахи услышать. Отец ни разу не ударил его ремнём. Ни разу не обозвал, не накричал. Не обхватил ладонями тонкое горло. Ни разу не угрожал ему ножом, говоря: «Только дёрнись, и я тебя прирежу!»       Единственный подарок от папочки он получил, ещё не родившись — удар ногой в мамин живот. И так раздутый, он стал ещё больше. По бёдрам матери текла кровь. Много крови. То, что осталось от Тэхёна, врачи не показали ни матери, ни отцу, ни Намджуну, и уж тем более не его маленькой на тот момент сестре.       Тэхён умер, даже не начав жить.       Намджун думал тогда, что ему крупно повезло.       Он плакал, обняв сестру, а сам думал, что хотел бы оказаться на его месте. На месте маленького Тэ-Тэ, не увидевшего в своей жизни ничего. Самому Тэ-Тэ наверняка было всё равно — и даже в этом ему повезло. Кроме него, всё равно не было больше никому.       Спустя неделю отец умер. Возблагодарим за это господа, если он существует.       Да только Там, на Той Стороне, есть риск встретить его снова. И встречи этой Намджун боялся больше всего на свете. И Они наверняка это знали.       О, конечно, Они знали. Они были в его голове, в его разуме и сердце каждый момент его жизни, с рождения и до сегодняшнего дня. Каждое его воспоминание, яркое или давно забытое, было и у Них тоже. Перед Ними у него не оставалось ни брони скептицизма и безразличия — он ощущал себя обнажённым до костей. Раздетым до самых глубин души.       Чонгук закончил говорить, посмотрел на него по-взрослому строго.       — Не поддавайся Им. Если сможешь противостоять Им в своей голове, Они до тебя не доберутся.       Намджун кивнул.       Он никогда не мог одолеть отца. Ни наяву, ни во снах.       И в этот раз, наверное, не сможет.       Держась с Чонгуком за руки, он подошёл к шкафу. От приоткрытых дверок тянуло холодом. Мальчик сжал его руку напоследок и подошёл к ним вплотную. Прикоснулся ладонями, прижался лбом. Что-то прошептал, и двери открылись.       Стенки не было. Провал в пространстве-времени — как если бы чёрные дыры имели прямоугольную форму. Смотреть туда без паники было невозможно — сразу возникало ощущение, что на тебя пялятся в ответ. Намджун вздрогнул. Ему вновь почудился звон ремня.       Он с трудом оторвал взгляд от поглощающей яркий дневной свет черноты и повернулся к Чонгуку, отошедшему назад. Хотел обнять его, но мальчик не позволил.       — Выглядит так, будто мы прощаемся навсегда, — прошептал он на немое недоумение. — Я не хочу прощаться навсегда — я хочу верить, что мы с тобой ещё увидимся. Возможно, на Той Стороне.       Намджун подумал сначала, что Чонгук спустя какое-то время пойдёт следом за ним. Потом понял — мальчик туда больше не сунется. Ни за что. Но в то же время он и впрямь находился Там. Он же — только неживой.       — Да, ты прав, — Джун заставил себя улыбнуться. — Тогда я пошёл. Встретимся на Той Стороне.       «Когда я стану призраком, как ты», — пришла в голову мысль, но Намджун от неё отмахнулся.       Он залез в шкаф — пришлось сильно наклониться, — и Чонгук закрыл за ним двери. Он остался наедине с холодной, пожирающей время и пространство чернотой. Собственное дыхание и сердцебиение грохотало прямо в ушах.       Намджун сжал рукоять ножа в одной руке и фонарик — в другой. Сделал шаг вперёд. Ещё один. Ещё.       Чернота приняла его. Пропасть, из которой не выбраться, забрала к себе ещё одного.       И отдавать его не собиралась.