Квартира под номером шесть

      Воздух пах сыростью и пылью. Многолетней пылью.       Квартира была точной копией той, в которой он жил, только выглядело всё так, словно место это люди покинули лет десять назад — и все десять лет в мире царила ядерная зима.       Он не хотел оставаться здесь — в полной тишине и темноте. Свет не горел, открытые дверные проёмы напоминали чёрные провалы в пустоту — фонарь не выхватывал даже мебель. Коридор змеёй тянулся к кухне и спальне Сокджина — как было бы хорошо, если бы он находился там! — но она пустовала. За окнами — сплошная чернота. День не наступал в этом мире никогда. Твари боялись солнца — в Их вселенной его даже не существовало.       Намджун крепче обхватил фонарик — ладони вспотели, несмотря на дикий холод. Огляделся и подошёл к входной двери. Она была приоткрыта.       Лестничная площадка. Единственное более-менее освещённое место. Над головой горела мигающая лампа, тусклая — фонарь всё равно светил ярче. Двери в другие квартиры закрыты — закрыты и проходы. Этажом выше и этажом ниже свет не горел, видно было даже отсюда. Чонгук строго-настрого запретил ему подходить к лестнице, не то что проверять, что на этих этажах происходит. Ступени уходили в непроглядную черноту — туда не хотелось светить фонариком, а уж идти и что-то проверять — тем более.       Ему нужен был лифт.       И он был здесь. Стоял, открытый, ожидая гостя, единственного пришельца, пришедшего в этот мир с целью потом выбраться отсюда живым. Свет в лифте был ещё тусклее, чем здесь, на площадке.       Намджун помялся немного. Дверь квартиры до конца не закрыл — чтобы Они не умудрились её запереть, если ему придётся в панике бежать обратно… с несколькими телами на руках. Господи.       «Иди. Иди, не стой».       Он сам себя подталкивал, но не решался двинуться с места. Тишина. Эта тишина пугала его до чёртиков.       Ни завываний ветра где-то за бетонными стенами, ни голосов и шума телевизоров из соседних квартир — ничего. Только удары собственного сердца и поверхностное, едва слышное дыхание разрезали густое молчание. Обшарпанные стены будто пульсировали — но Намджун обращал на них взгляд, и они снова становились недвижимы.       Он не хотел здесь находиться.       Было бы спокойнее, если бы рядом кто-то был… Чонгук, может, или Сокджин. Нашёлся бы здесь — целый и невредимый, колкий и нервный, каким был всегда, с самой той минуты, как они познакомились — когда же это было? В прошлой жизни, в другом мире, более настоящем, более живом.       Спокойном и нормальном.       Ударила в виски мысль: настоящем ли? Вдруг это мрачное, оглушающе тихое место с населяющими его тварями — это и есть подлинная реальность? Настоящий мир, в котором никогда не светит солнце, в котором всегда холодно и тихо? В который Намджун так некстати проник, хотя был ещё шанс развернуться и дать дёру, закрыть чёртову входную дверь плотно, не давая Им шанс пробраться следом, и через чёрный провал шкафа выбраться к свету. В реальность, более спокойную, нормальную — может, и ненастоящую, но хотя бы безопасную.       «Иди, слабак. Назад пути нет».       Он так и не понял, принадлежала ли эта мысль ему, или была сказана в его голове голосом Сокджина, таким знакомым, почти родным.       Джун сделал шаг вперёд, к лифту, приветливо раскрывшему перед ним двери. Обманчиво приветливо. Тусклый, моргающий свет ламп напоминал ровно, медленно бьющийся пульс. Намджун выдохнул — едва видное облако пара повисло в воздухе и растворилось бесследно.       Замер он, потому что понял вдруг: стоило только зайти сюда, где бы это «сюда» ни находилось, как все воспоминания о Сокджине снова всплыли в памяти. Утром он был лишь мутным силуэтом на фотографии, призраком без чёткого облика, кем-то ненастоящим, несуществующим — но теперь, стоило только о нём подумать, как в голову сразу приходил его образ: почти анорексичная худоба, потухшие глаза, красные от недосыпа, угловатость и резкость, хриплый голос, отсутствие и тени улыбки… Настоящий, живой — не незнакомец со страниц дневника.       Намджун силой заставил себя войти в лифт. Развернулся лицом к дверям, ожидая увидеть нечто страшное, но ничего не увидел — никто не прыгнул из-за угла, тишина не рассеялась. Всё было как всегда. Лифт не двигался — Намджун ждал.       Это место… всегда было так близко. За стенкой шкафа, за его неплотно сомкнутыми дверьми. Первые несколько ночей он спал напротив, всего в нескольких метрах от прохода в другой мир, и даже не подозревал об этом. Сейчас при мысли об этом мурашки бежали по коже. О предстоящем походе по уровням думать не хотелось — благо, первый он практически прошёл. Намджун сунул нож за пояс джинсов под куртку — ткань зашуршала едва слышно, почти жалобно. Фонарик остался в руке. При встрече с обитателями этого места не поможет ни то, ни другое… А если встретится отец — что делать с ним?       Скрип закрывающихся дверей лифта в тишине прозвучал как взрыв бомбы в ясном небе. Намджун вздрогнул. Кабина, трясясь, двинулась с места и поехала — вниз, вниз, вниз. В закупоренной коробке без окон, без возможности выбраться, Джун ощущал себя слабым, беспомощным мальчиком, жертвой, идущей прямиком к хищнику в пасть.       Назад пути нет. Теперь — только вперёд.       Намджун осознал — окончательно и бесповоротно, — что теперь у него есть только два варианта: забрать с собой всех, кого только можно, живых и мёртвых… и сгинуть вместе с ними же навсегда.       Лифт увозил его всё дальше, всё ниже, всё глубже, на второй уровень. Намджун думал — мысли метались туда-сюда беспокойно, перебивая друг друга. Среди них одна выбивалась…       «Надо было позвонить домой. Попробовать если не помириться, то хотя бы нормально поговорить. В последний раз».       Но шанс был упущен, и жалеть не имело смысла. Но Намджун почему-то жалел.       Лифт остановился и открыл двери, как бы говоря: выходи.       Намджун вышел — медленно, с неохотой. Подумал было, что кабина закроется, и лифт уедет наверх, но этого не случилось. Сверху доносился едва слышный электрический гул — лампы гудели натужно, освещая открывшееся взору помещение, похожее на зал ожидания. Пластиковые стулья у далёких стен, голых, не покрытых ни краской, ни обоями, ни хотя бы газетами. Напротив лифта — высокий проход, ведущий в глубины тёмного лабиринта. А рядом…       Намджун посмотрел на Это. И почему-то подумал, что Это уставилось на него тоже.       Глаз у него не было, как и ушей. И носа — его заменяли две точки, маленькие отверстия, как у кино-злодея, имя которого напрочь вылетело из головы. Маленький рот, плотно закрытый и кажущийся нарисованным. Бледно-серая кожа, обхватывающая странно срастающиеся кости и хрящи, руки, висящие вдоль непропорционального тела, пальцы… тонкие, как ветки, и такие же длинные.       Намджун разглядывал его — и ноги без колен, и прикрытое грязной тряпкой тело, — с брезгливым страхом, но не смел оторвать взгляд. Вспомнилось, что говорил Чонгук: «Он — кто-то вроде охранника. Неопасен… пока к нему не притронешься».       Притрагиваться к нему Намджун, конечно же, не собирался.       Недвижимой серой статуей существо стояло рядом с проходом в коридор. Не пропуская и не останавливая. Нужно было идти дальше, прямо в темноту, к другим, менее приветливым чудищам, но Джун не мог заставить себя сдвинуться с места. Страх сковывал конечности не хуже цепей. Пальцы подрагивали — он весь подрагивал, трясся, как загнанный в угол мелкий зверёк. И обернуться страшно, и смотреть на Это. Страшно даже моргнуть. Пошевелиться, издать хоть какой-то звук.       «Так и будешь стоять, или уже сделаешь шаг без лишних раздумий, чёрт возьми?!» — спросил он себя голосом Сокджина, и невидимая рука в подтверждение слов несильно хлопнула его по затылку. Намджун поднял руку и коснулся места удара, фантомно зудевшее. Волосы, нечёсаные чёрт знает сколько, щекотали пальцы.       Шевелились. Как черви.       Он опустил руку и пошёл. Медленно, не сводя взгляда с существа. Оно не шевельнулось — с виду лишь страшная декорация для жуткого аттракциона. Созданное кем-то, кто точно знает, как проектировать существ на грани сна, вымысла и реальности. Настолько же жуткого. Если охранник — такой, как же выглядят остальные?       «Узнаешь», — пообещал внутренний голос загробно. Джун замер на мгновение на грани тусклого света и непроглядной тьмы, бок о бок с неприкасаемым существом. Не шевелилось. Намджун смотрел на него, стоя на расстоянии меньше вытянутой руки — протяни ладонь и коснись. Может, и его сбитое дыхание долетало до кожи существа. Может, малейшее колебание воздуха задевало и его. Он не шевельнулся. Нарисованный и настоящий одновременно. Живой и неживой. Творение безумного художника. Подобную тварь уместнее видеть в фильме ужасов, в страшном комиксе, на «подлинной-я-заснял-призрака» фотографии. Но не в реальности. Не прямо перед собой.       Он силой заставил себя отвернуться и вошёл во тьму. Густую, как мёд, мертвенным холодом растёкшуюся по коже, сомкнувшуюся за спиной, намекая, говоря в лоб — пути назад не будет.       Намджун не оборачивался, хотя очень хотел. Ни звука не доносилось из-за спины, и охранник наверняка не дёрнулся ни единым мускулом тела, однако животный страх, подкрадывающаяся из глубин души паника убеждали: он нападёт на тебя, пока ты не видишь. Обязательно нападёт.       Каменный лабиринт. Второй уровень.       Намджун шёл ровно по центру коридора, не касаясь ни стен, ни тем более зеркал. Слабый, холодный свет ламп сверху лишь указывал путь, толком его не освещая. Стёкла зеркал столь прозрачны, что создаётся ощущение, будто их вовсе нет. Ни звука, как прежде. Джун не знал, сколько шёл по путанным коридорам — не мог даже точно сказать, куда именно направлялся и как выбирал маршрут. Чонгук говорил, что долго думать о том, куда идти, не стоит. «Чем больше размышляешь, тем больше путаешься. Так что иди куда упадёт взгляд. По наитию».       Намджун старался следовать его указаниям и не думать. Пока получалось.       Пока.       Он не знал, сколько шагал, случайно выбирая коридоры. Минут двадцать по ощущениям прошло с той минуты, когда он прошёл мимо охранника и вошёл в густую как патока темноту, сомкнувшую за его спиной свои удушливые смертельные объятия. Но сколько минут утекло в реальности? Если он вернётся — ключевое слово «если», — в каком дне окажется? В том, в который покинул свой родной мир? В «завтра», которого, как он думал, не случится? Позже?       Раньше?       Время здесь течёт по-другому, Чонгук упоминал и это. Главное — не заглядывать в зеркала и уж тем более не заходить в длинные коридоры, которые они образуют, — иначе застрянешь навсегда и так и будешь скитаться в вечности. Даже не как подобный самому Чонгуку призрак — кто-то, кому намного хуже. Может, исчезнуть в сравнении с этим — не самая плохая перспектива.       Намджун даже рассмеялся про себя, стараясь не издавать ни звука. Не самая плохая перспектива! Разве это не забавно?       Пальцы дрожали — он весь дрожал. От холода, от страха. Тишина угнетала, давила, пугала. Они наверняка знали, что он здесь. Может, наблюдали, находясь поблизости, или издалека. Может, это была ловушка — Намджун пришёл к этой мысли довольно скоро. Любое Их действие или бездействие ни к чему хорошему не приводило и оказывалось западнёй. Это, вероятно, и была очередная западня, смертельная мышеловка. У жертвы — Намджун не сильно ошибался, называя себя так, — есть только три варианта: умереть и остаться призраком, навсегда исчезнуть или бродить в вечности в зазеркалье, где бы оно, чёрт возьми, ни находилось. Варианта четвёртого, того, что подразумевал побег и хотя бы попытку остаться в живых, никто, конечно, не подразумевал и не рассматривал.       Намджун думал об отце. Всё больше и больше.       Далекий, наполовину стершийся из памяти, он стоял в тёмном, тесном проходе коридора, покачивая ремнём из стороны в сторону. Он, зыбкий и далекий, хватал его за волосы и заносил руку для удара. Он, образ из кошмаров, держал над его горлом нож и говорил, нет, рычал диким зверем: «Только дёрнись, и я тебе глотку перережу!»       Он всегда был здесь. В этих путаных каменных коридорах и зеркалах. В голове Намджуна звучал его голос, в волосах оставались сильные пальцы, их державшие, в глазах отражался отблеск ножа. Кожа чесалась и болела от вскрывшихся ран, лопнувшая от удара ремнём. Пряжка задевала особенно болезненные и чувствительные места. Всегда.       Он ни разу не смягчал удар. Ни разу не отказывался от наказания за «провинность», ни разу не откладывал на потом, забывая о ней. Он лупил Намджуна с особым, ничем не скрываемым, садистским удовольствием. Джун помнил, как горели отцовские глаза, наблюдавшие распускающиеся цветы синяков на коже сына. Мутный, пьяный взгляд прояснялся. Становился чище.       Не думай. НЕ ДУМАЙ!       От одного из зеркал повеяло морозом. Прозрачное до провала в другой мир стекло покрылось коркой инея без возможности разглядеть потустороннее. Джун остановился, глядя на узоры мороза, такие неуместно праздничные в этом тёмном, гнилом месте. Такие неправильно красивые во всеобщем уродстве и унылости.       Он пошёл дальше. В зеркале напротив, за его плечом, кто-то постучал пальцем по стеклу, привлекая внимание. Проверять, кто именно, не хотелось.       Намджун смотрел вперёд и вниз — в сгущающейся черноте, куда не доставал слабый свет сверху, нельзя было разглядеть ног. Пола — тем более. Иногда под подошвами ботинок хрустело стекло и что-то ещё. Треск и хруст наводили на мысли о костях.       «Тела гниют в камерах на третьем уровне».       Стало быть, нужно идти туда. В самое пекло, чтобы вытащить всех, кого ещё можно спасти. Пока проход не закрылся. Пока миры, похожие и разные, не отделило друг от друга навсегда.       Он шёл, хотя хотелось побежать. Чувство, что его преследуют, что за ним наблюдают, не угасало ни на миг. Слепая паника пока не давала о себе знать, но готова была проснуться в любой миг, показать себя. Если поддаться ей… если только позволить отпустить себя и дать страху вырваться на свободу, можно… можно…       «Можно сдохнуть, идиот», — мрачный голос Сокджина показался отрезвляющей пощёчиной. Намджун вновь остановился — в этой части коридора зеркал не было. Опёрся спиной на стену, через слои одежды ощущая её грязь, её неприветливый холод, её склизкость и мерзость, пульсирующую, живую. Хотел откинуть голову назад, упереться в эту мерзость затылком, но передумал.       «Я хочу обратно», — подумал он и произнёс это шёпотом, едва размыкая губы. Честнее с самим собой он не был никогда.       — Я хочу обратно, — и в носу предательски защипало. Возраст, скептицизм, смелость, упрямство, подобие отваги — жалкие крупицы, — всё испарилось бесследно с лёгкостью, с какой солнце могло бы испарять океаны, находись Земля к нему ближе, чем сейчас. Пропал разум, гордость, причины и желания геройствовать во имя бог знает чего. В переносице закололо мелкими пронырливыми иголками, глаза закрылись — стоило векам сомкнуться, с уголков полились слёзы. Детские. Жалкие. — Хочу обратно, — повторял он раз за разом. — Хочу обратно, хочуобратно, хочуобратно, хочуобратнохочуобратнохочуобратнохочуобратнохочухочухочухочу…       «Туда больше нет пути. Только вперёд, малыш. Только вниз».       Сокджин в своём мрачном непримиримом пессимизме как никогда был прав.       Намджун открыл глаза, вытер лицо. Веки опухли, он это чувствовал. Успокоиться было трудно, но не труднее, чем заставить себя продолжить путь. Побороть страх (затолкать его глубже), сделать глубокий вдох (и пытаться не дышать вовсе минуту или две) и пойти вперёд.       Только вперёд, малыш, только вниз.       Зеркал не было ещё какое-то время. Затем появилось одно. Широкое, как огромный гобелен. Чонгук предупреждал насчёт него — единственное зеркало, куда смотреть можно без риска блуждать в вечности. Только недолго и осторожно.       Намджун прошёл вдоль него — стекло покрылось пылью и разводами грязи, и увидеть даже собственное отражение оказалось труднее, чем он думал. Он-таки повернул голову, скользнул взглядом опасливо по стеклу… и замер.       Он не отражался.       То есть отражался, но… не так, как нужно. Не так, как отражаются в обычных зеркалах.       Чонгук говорил, зеркало это — единственное, что не представляет опасности, но насчёт подобного он не предупреждал.       Джун увидел мальчишку. Лет семи. Пухлые щёки и губы, шапка чёрных волос, стриженная под дурацкий «горшок», тёмные, потухшие глаза. Растянутая майка в оранжевую полоску, шорты. Мальчишка стоял, упираясь ладонями в грязное стекло, приник к нему вплотную, едва не расплющивая нос в несуразное нечто. Стоял и смотрел на Намджуна.       Что это? Кто это?       Тонкие руки, тонкое тельце. Синяк на острой скуле, порванная мочка уха — Джун коснулся своего, вспоминая… Секущие шрамы, ссадины и порезы. Синяки. Следы ремня. И эта рваная рана на мочке…       «Это я», — осенило осознанием, и Намджун отшатнулся.       Зеркало отражало его ребёнком. Тем, без прикрас, каким он был. Порезы, побои, ранки появлялись на тебе из ниоткуда и через мгновения заживали, не оставляя следов. Капала кровь, лились слёзы. Боль не уходила. Следов не оставалось, боль — была. Всегда была здесь.       В груди остро, ужасающе заныло.       «Я не должен себя жалеть, — старался он убедить себя, глядя в глаза своей младшей версии, безжизненной, горящей внутри сплошной болью, физической и моральной. Пустой. — По крайней мере не сейчас. Не жалей себя, Джун. Они этим пользуются».       Жалостью к себе, болью, ненавистью и страхами. Любыми эмоциями, причиняющими страдания.       Намджун отвернулся и пошёл дальше. Его маленькая копия не двинулась — лишь голова повернулась вслед, щека прислонилась к грязному стеклу. Очередная слезинка покатилась из краешка глаза по скуле и спряталась между зеркалом и синеющей, опухающей раз за разом кожей.       Этот мальчик, там, позади, никогда не сможет избавиться от боли. Никогда не вырастет. Раны не зарубцуются — внешние будут заживать изо дня в день и появляться вновь, и физическая боль со временем исчезнет, но внутренняя останется с ним. И будет терзать его. Отныне и во веки веков.       Вечно.       Где-то вдалеке лязгнула с оглушительным визгом железная дверь.       В полной тишине Этого Места крик петель был столь громким, что Намджун едва не закричал от неожиданности. Чудом сдержавшись, застыл — какой раз он останавливался, норовя повернуть обратно? Кинуться прочь отсюда, не разбирая дороги?       Сколько времени прошло с его прибытия сюда? Часы? Месяцы? Годы?       Годы, может… только шли они в обратном направлении, двигались вспять. Ни разу в жизни, даже будучи ребёнком, Намджун не ощущал себя таким беспомощным и маленьким, как сейчас. Мелким, незаметным, невидимым. Букашкой, что легко раздавить, сломать, размазать по стенке.       Рука сама собой полезла под куртку. Неконтролируемо трясущиеся пальцы нащупали рукоять ножа. Вряд ли он поможет, вряд ли придаст смелости, вряд ли успокоит. Вряд ли защитит, однако… нож был нужен ему сейчас. Жизненно необходим.       Лезвие холодно заблестело в отсветах ламп. Намджун слушал тишину и нервно, неровно бьющееся сердце. Кроме звука открывшейся двери — ни шага, ни стона, ни крика.       «Это приглашение, — Джин снова подвинул его разум своим. — Они просят тебя войти на третий уровень».       «Зачем?»       Джин помолчал. Намджун уже решил, что не ответит, но через несколько бесконечно долгих мгновений он заговорил:       «Твои худшие кошмары ждут тебя там. А Им хочется поиграться перед тем, как тебя сожрать. Чем больше на пределе, чем ближе к нервному срыву и истерике, тем ты вкуснее».       Тем ты, сука, вкуснее.       Жалкий человечишка, не нужный никому кусок мяса.       Намджун принял приглашение. И пошёл, не думая особо о том, куда, но зная: ноги сами приведут его на третий уровень. Если нет — Они об этом позаботятся и помогут, лишь бы не пропустить лакомство. Лишь бы насладиться им сполна. Лишь бы до конца прочувствовать сладкую боль его души. И страх — как острую приправу.       Ждут, истекая слюнями, растягивают удовольствие. Мерзкие твари.       «Сколько ещё идти?» — спросил Намджун сам себя, но ему ответил Сокджин — часто он шёл на контакт, и это радовало — хоть кто-то из них сохранял ещё трезвость ума.       «Долго. Запасись терпением. И берегись — до третьего уровня ты можешь и не дойти».       Спасибо за предупреждение.       Холодный пот выступил на коже. В этом чёртовом мире всё было холодным — таким же становился и Намджун. Нытьё в груди, появившееся час (месяц? год? столетие?) назад при встрече с самим собой, не прекращалось. Тупое, настойчивое. Снова защипало в носу, перед глазами поплыло. Он поморгал, заставляя слёзы исчезнуть. Потом, потом, не сейчас. Сейчас на это нет времени.       Чуть осмелев, он пошёл быстрее — и осторожнее. Не нарваться бы ни на кого… Не столкнуться бы с Ним лицом к лицу.       Сзади подул ветер, и Намджун остановился. Показалось, нет?.. Холодный, как и всё остальное в этом мире, поток воздуха, окатил его с макушки до пяток подобно морской волне, встрепал волосы за затылке — они вновь зашевелились как черви, — и отступил. Джун провёл рукой по волосам, надеясь смыть с себя касания ветра. Не оглянулся, хотя очень хотелось. Чонгук о таком не предупреждал, но на всякий случай стоило последовать другому его наставлению, касающемуся почти всего.       Если тебя зовут или всеми силами пытаются привлечь твоё внимание — не смотри туда, откуда идёт зов. И ни в коем случае не оборачивайся.       Снова в тишине слышался лишь звук его шагов, и снова минуты то текли размеренной рекой, то замирали в одной точке, то стремились куда-то вперёд смертоносным потоком. Намджун чувствовал себя маленьким и старым одновременно и попеременно. Страх не отступал — и все мысли теперь свелись к тому, что будет впереди, на третьем уровне.       Там, куда он шёл, была лишь тьма. Тьма, сотканная из его кошмаров. Эти существа, пришельцы из параллельного мира, знали каждый его страх, весомый и незначительный, и собирались хорошенько по ним пройтись, чтобы жрать его душу, память и, может, тело — на закуску — с большим удовольствием. Чтобы как следует им насытиться.       А он добровольно сдался им в пасти — блюдо само пришло на тарелку, осталось замариновать, поджарить и съесть. Поиграть немного, раззадорить аппетит, почувствовать себя охотником в полной мере… Разве отец не делал так же? Ставя целью «наказать» и «преподать урок», но делая практически то же самое?..       Вновь его мысли возвращались к отцу. Чем бы Намджун ни занимался, как бы ни пытался сбежать от его призрака, тот всегда его настигал — и не спастись от него, не спрятаться. Не уехать, не забыть. Шрамы внутри не заживут никогда, и он никогда не вырвет ремень у него из рук, не ударит в ответ. Никогда не сбежит от него и не избавится.       Будто в подтверждение мыслей сзади снова подул ветер. Джун остановился, почти обернулся, но вовремя передумал. Порыв воздуха походил на выдох. На игру, издёвку, попытку привлечь внимание. Джин в его голове молчал, как назло — никакой помощи. Бежать, оглядываться, стоять на месте, идти дальше? Оставалось только догадываться.       Ему казалось, или порыв воздуха в этот раз был сильнее?..       Чёлка упала на глаза. Намджун поправил её и пошёл дальше, не став оглядываться. Сердце застучало быстрее, паника вновь давала о себе знать. Если что-то пойдёт не так после долгих часов (дней? лет?) затишья, он побежит сломя голову. Неважно куда, лишь бы подальше от того, что или кто преследует позади и так холодно дышит. А то, что порывы воздуха были выдохами, он уже не сомневался. Через какое-то время ветер накрыл его снова — и в этот раз он был чуть теплее.       Намджун остановился и прислушался. В висках стучало сильно и быстро, но он слушал тишину, молясь про себя, чтобы она ничем не нарушилась. Несколько секунд так и было, и он уже хотел двинуться дальше, однако уши уловили какой-то звук. Он повернул голову, стараясь не смотреть в темноту за спиной даже боковым зрением. Взгляд устремился в обшарпанную стену. Ему показалось, или лампы на потолке стали светить тусклее?       Шорох, далёкий и едва слышный. Какое-то кряхтение — где-то он его уже слышал. Шарканье, будто мешок волокут по полу. Сначала едва слышно, потом всё ближе, ближе. Лабиринт не давал понять, откуда именно доносится звук, насколько близко находится то, что его издаёт. Намджун стоял, парализованный ужасом, и слушал, как тварь постепенно приближается.       Она просто огромна.       Ещё один порыв воздуха донёсся до него. Джун сделал вдох, и его едва не стошнило — дыхание существа отдавало ядрёной водкой и перегаром. Запах, знакомый до тошноты, до дрожи в пальцах, до холодного пота на коже.       Существо едва вмещалось в коридор — спиной задевало потолок, животом — пол, и медленно, неторопливо, но уверенно ползло следом за ним, цепляясь руками за стены и зеркала-проходы. Намджун не видел этого, но слышал — и чем ближе оно подбиралось, тем чаще порывы ветра-дыхания до него доносились, тем громче шаркало брюхо по твёрдому каменному полу, тем отчётливее слышались шлепки огромных ладоней, хватающихся за стены.       Ближе, ближе, ближе.       Он стоял полубоком, вглядываясь во тьму. Тело сковало — он не мог пошевелиться. Ни единой мысли в голове, в носу — запах, вызывающий рвотный позыв, в ушах — гулкое трепещущее сердце и противное шарканье. Ближе, ближе.       «Какого чёрта ты стоишь?»       Он так и не понял, Джин ли это произнёс, или он сам. Там, далеко, виднелся угол, поворот, откуда Намджун сам вышел совсем недавно. Лампа с потолка освещала его совсем слабо, толком разглядеть, что там, было трудно, но он смотрел, не отводя взгляда, и чего-то ждал. И только когда увидел громадные пальцы, ухватившиеся за стену, что-то в нём надорвалось.       И он побежал.       Быстрее. Быстрее. Быстрее!       Неважно, куда — Намджун бежал, куда глядели глаза, в случайном порядке выбирая маршрут. Несколько раз натыкался на тупики и резко поворачивал обратно, замечая, что коридоры начинают менять своё положение. Он не запоминал дороги, не думал, как будет добираться обратно, если выживет, если вообще выберется отсюда. Всё глубже он уходил в лабиринт, убегал прочь от дышащего перегаром огромного монстра, и сзади…       Сзади его нагоняли. Шарканье доносилось то ближе, то дальше, чудовище отставало, но неизменно нагоняло его, чуя его запах, зная эти коридоры лучше него, зная, куда он пойдёт, какой путь выберет. Намджун бежал и молился, чтобы ноги его не начали уставать — но дыхание уже сбивалось, а остановиться и восстановить его не было времени. В боку начинало болезненно колоть. Всё тусклее и слабее светили лампы под потолком, и ориентировался он лишь на очертания стен и слабые отблески зеркал — но и тех становилось всё меньше.       Спину вновь окатило дыханием. Горячим.       Намджун, издав детский жалкий всхлип, повернул за очередной угол и наткнулся на абсолютную темноту. Густую, непроходимую.       Она возникла перед ним как стена. Он протянул руку, с лихо бьющимся сердцем слыша, как его настигают — ладонь утонула в черноте, и на расстоянии вытянутой руки её уже не было видно. Кожа покрылась пупырышками, волосы встали дыбом. Фонарь включать нельзя, иначе эта тварь его точно найдёт. Ступать в темноту? Попробовать поискать другой путь?       «Не думай долго — ныряй», — яростно приказал Сокджин, и Намджун послушался.       Тьма. Та самая, какая будет везде уровнем ниже. Непроглядная. Глаза к ней не привыкали, ни одного, даже самого бледного и слабого источника света не попадалось на пути. Намджун с отвращением коснулся влажной, склизкой, обшарпанной стены и побежал ощупью. Выставил другую руку вперёд, чтобы не врезаться никуда лбом и не упасть навзничь. Упадёшь — считай, можно прощаться с жизнью. Кажется, Чонгук упоминал и об этом.       Ноги отстукивали бешеный ритм, а мелодией этой странной песни служил шорох позади и какие-то стоны. Чудовище стонало, дышало чаще и чаще, и его дыхание всё сильнее вызывало рвотный позыв. Намджун старался не думать ни о чём, сосредоточиться лишь на том, чтобы выбраться отсюда, оторваться от этой твари, но паника не позволяла связно соображать. Хватало сил лишь бежать, не обращая внимания на боль в боку, на покалывание в груди.       Этого только не хватало…       Иногда пальцами он цеплялся на холодную пустоту или тонкое-тонкое стекло, трескавшееся от малейшего касания. Редкие зеркала поджидали и здесь. В одно из них он едва не врезался, но вытянутая вперёд правая рука спасла его, и он повернул в другую сторону, стараясь ускорить бег.       Быстрее, быстрее, быстрее…       Когда третий уровень? Неужели там будет ещё хуже? Ещё темнее, ещё опаснее? Где искать Джина, Хосока, Чонгука, кого-то ещё? Сколько там придётся бродить? Смогут ли они вернуться, если даже получится их всех найти и не сгинуть?       «Соберись, тряпка, — сказал Джин, только голос его звучал чуть слабее, чем раньше. — Они не могут заставить тебя пойти с ними. Помни, что говорил мелкий. Обо всех них. Остерегайся взгляда им в глаза — и тогда они не смогут тебя одурачить».       Если бы это было так просто…       Если бы было так просто не бояться, если бы можно было забыть о страхах прошлого и отпустить их наконец. Джун прекрасно понимал, кто за ним гонится — понимал и то, что никогда не сможет избавиться от него, как бы сильно ни хотел. Гигантское чудовище, дышащее перегаром, будет гнаться за ним всю жизнь, истязать и гонять до тех пор, пока он не свалится на пол от смертельной усталости. Оно всегда знает, куда он пойдёт, знает, где он будет прятаться. Его спонтанный маршрут для твари так же очевиден, как ответ на вопрос «сколько будет дважды два».       Он никогда от него не избавится.       Он никогда не отпустит призрак своего отца.       «Отпустишь, — голос Джина стал ещё тише. — Если не захочешь сдохнуть здесь, как все мы, ты отпустишь его. Иначе тебе отсюда не выбраться. Неужели ты не понимаешь?»       Намджун остановился. Бежать дальше не было сил. А его настигали. Всё стремительнее, всё быстрее.       «Они чуют твой страх и идут на него. Чем сильнее боишься, тем ты заметнее. В Их мире ты, если будешь бояться, станешь настоящим маяком».       Чонгук говорил это, но Намджун не придал словам особого значения. Он знал, что будет бояться, и что этот совет вряд ли ему поможет, но ведь… Монстр стал нагонять его лишь тогда, когда он стал паниковать по-настоящему, когда начал бежать. Когда все мысли Намджуна сосредоточились только на нём. Что, если он его нагонит, но не встретит ни бессилия, ни ужаса? Что он сделает, если не сможет посмотреть ему в глаза и заставить пойти с собой? Они могут воздействовать физически, но только тогда, когда ты на них смотришь. Но Джун-то не будет на него смотреть.       Он сунул руки в карманы, постоял немного, борясь с желанием продолжить бежать. И медленно пошёл дальше, закрыв глаза и повесив голову. Считая шаги. Заставляя себя думать о том хорошем, что когда-то случалось в его жизни.       О школьной влюблённости. О той девочке, которой он тайно писал стихи. О её блестящих чёрных волосах, мягкими волнами падающих на плечи. О сладком, забытом давно чувстве, что щемило сердце, как только он ловил её взгляд.       Думал о сестре — о том, как они играли в настолки и карты, смеясь и уличая друг друга в жульничестве. О матери, застающей их за играми и замирающей в дверном проёме, наблюдающей задумчиво. О чём она думала в эти моменты? Намджун замечал блестящие глаза и едва заметную улыбку, кивок самой себе. Настали спокойные годы. Отец уже умер, всё начинало налаживаться.       Думал о трепетной радости, которую испытал, узнав, что его взяли в издательство. Лишь потом эта работа превратилась в рутину, но первые месяцы он, кажется, был счастлив. Сейчас он бы всё отдал, лишь бы вернуться за рукопись и редактировать её несколько часов, выслушивать главного редактора, нытьё автора, да что угодно. Тогда, сотни лет назад, жилось ему не так уж и плохо.       Первый день в шестой квартире. Не слишком приятное знакомство с Сокджином, раздражение, сейчас кажущееся смешным. И осознание полной свободы. Тишина и покой. Он думал тогда, что сбежал, думал, что переезд поможет ему избавиться от груза, что он и его семья тащили много-много лет.       Только он не знал тогда, что сбегать от страхов — значит, избегать встречи с ними лицом к лицу. Только борясь с ними, можно от них избавиться. А он понял это слишком поздно.       Он думал об этом спокойно и отстранённо, и слышал, как тварь его настигала. Как дышала всё громче, приближалась, предвкушая обед. И в какой-то миг Намджун ощутил её присутствие за спиной — она подобралась слишком близко и настигла его. Он думал о чём-то светлом, а сам ждал, что чудовище будет делать. Сейчас, когда он так близко.       Чудовище… остановилось. Принюхалось. Простонало, шлёпнуло громадной ладонью по стене над его головой. Джун дёрнулся, но темпа не прибавил. Думал о том, как было бы здорово, если бы они с Джином подружились изначально, а не орали друг на друга как сумасшедшие старики.       Тварь замерла на мгновение, издала рёв, полный явной, ни с чем не сравнимой досады. Джун ухмыльнулся, не открывая глаз. Она пыталась привлечь его внимание, вновь запугать, но он не поддавался. И его внезапное спокойствие поставило монстра в тупик.       Тварь медленно поползла следом за ним. Дыша прямо в спину, не отставая. Задевала иногда огромными ручищами, дышала перегаром, кряхтела, но ему было всё равно. Он уже понял, что монстру на него не воздействовать, пока он спокоен. И он продолжил путь в полной темноте, расслабив сжатые в кулаки руки в карманах, и не поднимая опущенной головы.       «Ходи, ходи за мной, — подумал он, улыбаясь и приоткрывая глаза. — Тебе меня всё равно не достать. Я ещё поборюсь».       И теперь они шли вдвоём — он и громадное чудовище, ползущее за ним по пятам. Запутанные коридоры лабиринта погрузились в полную тьму, но вскоре тьма рассеялась — на полу показалась слабо мерцающая свеча. Воск крупными каплями стекал на пол, образовывая горку. Фитиль почти догорел. Нужно идти быстрее.       Ещё одна свеча за поворотом, выбранным случайно, затем — ещё одна. Намджун понял — его здесь ждали. Все эти свечи — как яркий красочный плакат с надписью «Добро пожаловать!». Он пришёл сюда по своей воле, нагло решив отобрать у чудищ последний шанс нормально подкрепиться, и они принимали его как почётного гостя.       Дорога из свечей вела его дальше и дальше, и монстр за его спиной затих — только дыхание и шорохи говорили о том, что он всё ещё здесь. Намджун смотрел на огоньки, ведущие его всё дальше от человеческого мира, и уже не думал ни о чём. И пока что ничего не боялся.       За очередным поворотом — длинный коридор, упирающийся в дверь. Железную, ржавую, приоткрытую. Оттуда дул сильный сквозняк, и даже у привыкшего к здешнему холоду Намджуна мурашки побежали по телу. Пальцы онемели. Он сбавил шаг и в конце концов остановился, ища глазами, полностью открывшимися, свечи-маяки. Они были здесь — три огонька, ведущие прямо к двери.       «Добро пожаловать, Джун-и! А мы тебя заждались!»       «Третий уровень», — прошептал Сокджин едва слышно и замолчал. Его голос, затихнув, больше ни разу не зазвучал в голове.       Намджун вздохнул решительно и двинулся вперёд. Шаркающее чудовище — за ним.       Ручка двери. Несколько засовов, которые тварь за спиной наверняка закроет, стоит ему войти. Есть ли ещё пути назад? Откроется ли эта дверь в нужную минуту? Каковы шансы вернуться? Что будет там, внизу? Не поздно ли ещё повернуть обратно, оставить всё это, уйти, наплевав на других?       Собственная трусость показалась до смешного жалкой, презренной. Намджун накрыл ладонью дверную ручку и потянул на себя. С оглушающим противным лязгом дверь открылась, и свет свечи выцепил для него начало лестницы, уходящей куда-то вниз, в непроглядную тьму.       Джун вздохнул ещё раз и пошёл. Едва он ступил на первую ступень, дверь с таким же противным визгом закрылась за ним, и засовы, что он видел минуту назад, неспешно задвинулись.       Он обернулся. Под дверью виднелась узкая щель, полоска света. Ни тени его преследовавшего монстра — лишь огонёк догорающей свечки. Вскоре погас и он. Нужно было идти дальше, хотя хотелось начать барабанить в дверь и умолять открыть. Но они ведь только этого и ждали.       Поэтому он, снова положив руку на стену, начал спускаться.       Пути назад уже не было.