Квартира под номером шесть

      Спуск длился чуть дольше, чем вечность.       Намджун, водя безвольными пальцами по стене слева от себя, считал ступеньки и сбивался. Иногда стена пропадала, но неизменно появлялась вновь. Иногда ступени становились узкими, проход — почти непроходимым. Приходилось протискиваться в узкие щели едва ли выше его роста, лишь бы пройти дальше. Полная тьма, холод, от которого деревенели ладони и ступни, ни единого звука в мёртвой тишине. Если бы не ощущение шершавой стены под пальцами, можно было подумать, что вокруг — вакуум. Безграничный космос, или пространство внутри чёрной дыры.       Намджун старался об этом не думать.       Тварь, обведённая вокруг пальца и оставленная позади, оставила за собой странное ледяное спокойствие, апатию, не позволяющую пробудиться никаким чувствам. Джун спускался, особо уже и не помня, куда и зачем. Откуда пришёл? За кем? Кто или что будет ждать впереди? Не волновало. Даже мысли об отце затихли на часы или дни. Ноги казались деревянными, мышцы ныли противной болью, но присаживаться казалось преступлением. Только остановись, только покажи хоть малейший признак усталости — считай, тебя уже не существует.       «Что, если проход закроется прямо сейчас?»       Он катал на языке эту мысль, как конфету с отвратительно горьким вкусом — рассасываясь, она заставляла лицо кривиться и тело дрожать в ужасающей судороге. Остаться в мире, до краёв наполненном тварями, остаться здесь единственным человеком, единственной едой, которую ещё можно будет достать… Сколько сил они бросят на то, чтобы его поймать? Вряд ли помогут обманы собственных чувств, вряд ли спасёт вообще что-либо. Проходы закрываются спонтанно, еды не остаётся, на поиски новых жертв уходит слишком много времени… Когда есть шанс нормально подкрепиться напоследок, становится не до исполнения привычных ритуалов.       Иногда, казалось, слышались голоса — отдалённое эхо, невесть откуда доносящееся. Намджун сбавлял шаг, прислушиваясь, и вновь следовал дальше. Может, души жертв, затерянных здесь, влачили последние минуты существования… бессмысленные и ненужные, кричали в агонии вечности. Неспособные упокоиться окончательно, лишь раствориться рано или поздно в полной неизвестности.       «Я стану таким же?»       Кому он задавал эти вопросы? Отвечать было некому — голос Сокджина затих. Джуну не хотелось думать о том, найдёт ли он его тело живым или мёртвым. Найдёт ли вообще.       «Обязан найти. Хочется мне того или нет, живого или мёртвого, я его найду».       Без неуместной бравады, без сильной уверенности, но он раз за разом повторял себе эти слова.       Лестница кончилась — и вечность, промелькнувшая за мгновения, тоже. Намджун ступил с последней ступени в пустоту и упал на твёрдую, шершавую, пыльную поверхность. То ли бетон, то ли ещё что… Взгляд вверх, вниз, по сторонам — вокруг ничего. Полная пустота и темнота. Только пол под ногами. Намджун даже не мог сказать наверняка, откуда только что свалился.       Вспомнил наставления Чонгука. «Третий уровень… лишён времени и пространства. Он меняется в зависимости от тебя. Там любая дорога приведёт тебя в самый худший кошмар».       Он пошёл вперёд, не зная наверняка, куда и зачем идёт, как и кого хочет спасти. Мысли улетучились — большинство из них, — но затылок уже щекотало дыхание страха, выползшего из надёжного укрытия подсознания. Он сжимал фонарь в руке, но включать его не торопился. Нож пока тоже не шёл в ход. Да и против кого — против Них?.. Ткнуть в Них ножом то же самое, что предложить зубочистку после обеда. Вряд ли их остановит оружие — но Чонгук не говорил ничего о том, можно ли нанести Им физический вред.       Страх. Страх мешал сосредоточиться на цели. Крадущаяся по пятам паника не отступала, и отогнать её подальше не получалось. Джун хотел трансформировать ужас и панику в ярость — но и это выходило с трудом. Ярость затухала, как огонёк свечи под порывом ветра, и ему не удавалось её разжечь. Зато топливо для страха загоралось быстрее, чем удавалось его погасить.       Пустота. Везде, куда бы ни упал взгляд. Пустота, населённая теми, на кого нельзя смотреть, о ком нельзя думать, кого нельзя трогать. Здесь ли они? О, наверняка здесь. Смотрят ли на него? Само собой, было бы глупо сомневаться. Близко ли они?       Намджун не хотел думать, насколько близко.       Руки его прижались к телу сначала, потом обхватили плечи — лишь бы не касаться спёртого, холодного, влажного, густого воздуха вокруг. Мало ли, на что можно наткнуться… или на кого. Шаги его делались всё медленнее, всё осторожнее, пока не превратились в едва касающиеся стопы призрака, лапы кота, осторожно ступающего по владениям бешеных псов. Псы были повсюду; пасти их истекали буйной пеной, подёрнутые безумной плёнкой глаза не мигали, наблюдая за ним, незваным и в то же время желанным гостем, пристально, хищнически. Преследовали, встречали. Джун задел что-то краем локтя — это что-то не шевельнулось, но сердце его в этот миг едва не остановилось от дикого, первобытного страха. Что-то было костистым, едва обтянутым кожей, но форма его была какой-то неправильной, нечеловеческой. Воображение подкидывало образы один жутче другого, но он всеми силами старался их отгонять. Ноги сами несли его вперёд — что-то, нечаянно задетое, не издало ни звука, не кинулось вслед, но Намджун знал, знал всем существом, каждой клеточкой тела и мозга, что оно смотрит на него, наблюдает за ним, и ждёт, когда он остановится или обернётся, или издаст хоть какой-то звук.       Оно будет ждать здесь всегда. Ждать, когда он сам придёт в его руки.       Намджун шёл вперёд, слегка пошатываясь, шёл и почти ни о чём не думал; шёл, пытаясь затолкнуть страхи и вопросы поглубже, подальше, туда, куда даже твари не смогут пробраться. В глубины бессознательного, которое не поддавалось контролю. Не бояться, не бояться… не думать — дорога сама приведёт к цели. Любая дорога приведёт к кошмару, а там, за ним или в нём, будет спрятано то, зачем он сюда пришёл.       Зачем он пришёл?       Намджун шёл, стараясь не думать и об этом. Как бы там ни было, всё, за чем он пришёл, он получит, даже если придётся для этого пожертвовать телом, разумом, душой… или всем сразу.       Вариант вернуться целым и невредимым, прежним собой, он не рассматривал вовсе.       Дуновение осеннего ветра, запах гнилой листвы… Намджун ощутил это не сразу, но, лишь осознав запахи, происхождение, тут же открыл глаза.       Тьмы больше не было. То есть, она была, но где-то далеко впереди проглядывал тусклый свет осеннего дня, переходящего в вечер. Загороженный тонкими, извилистыми силуэтами, похожими на деревья, он выглядел как видение или мираж — но запах, отчего-то знакомый и понятный, рушил идею об иллюзии. Намджун без единой мысли пошёл туда. Кажется, Чонгук говорил о чём-то подобном «Если появляются видения из прошлого — ты на верном пути».       Но он пока не мог точно вспомнить, из какой части прошлого пришло это.       Ближе, ближе — чёрные деревья, словно нарисованные углём, приближались, и осенний день-вечер за ними тоже; Намджун шёл к нему с гулко колотящимся сердцем, в груди что-то замерло, сгустилось и застряло, не давая нормально дышать. Тяжкий комок, неспособный раствориться. Смутные образы мелькали перед глазами, но он не мог точно вспомнить…       — Ты что творишь?!       Детский, полный ужаса возглас. Намджун не помнил, где его слышал — но сразу же узнал. Руки потянулись к ветвям и раздвинули их со скрипом, с надрывным треском.       Кровь. Много крови. Залитая красным листва, впитавшая красное земля. Пень, забрызганный ею, как краской. Окраина города, неподалёку слышится шум трассы, шумит немногочисленная оставшаяся листва на деревьях, ветер играючи подбрасывает ссохшиеся падшие листья вверх. Двое мальчишек, кровь, оцепенение. Два взгляда, встретившиеся в немой борьбе: полный ужаса, удивления и брезгливости, другой — спокойный, словно тихая гладь пруда.       Намджун замер в темноте, не смея вступить в образовавшийся круг. Он видел ремень поводка в руках одного, грубый, старый молоток в руках другого. Сцена, давно забытая, но вызывающая тошноту где-то в глубине желудка, озноб, холодный пот, стремительно выступивший на лбу.       Поводок, молоток, кровь.       Он знал, что сейчас будет.       — Я сказал, ты что творишь, урод?! — вскричал мальчик лет девяти, и эхо вокруг повторило сорвавшийся на фальцет крик многократно, издевательски. Мальчик постарше приподнял бровь, будто его застали за выкапыванием картошки, а не…       — Шавка лаяла. Взбесила меня, — просто ответил он.       Мальчик поменьше задохнулся — то отступал назад, порываясь сбежать, то норовил ринуться вперёд, защитить то, что ещё можно было.       Но Намджун — взрослый Намджун, смотревший на всё это со стороны спустя десять с лишним лет, — видел, что спасать было уже нечего. Намджун маленький, с поводком в руках, даже видя отброшенный в сторону порванный ошейник, забрызганный бурыми каплями, даже видя, во что превратился его единственный на всём свете друг, ещё думал, что шанс есть.       — Сука! — надрывно крикнул мальчик, согнувшись, как от удара в живот. — СУКА!       Старший только смотрел на него прохладно, сидя на корточках возле пня и ещё держа за шею тельце, недавно бывшее собакой, но теперь представлявшее собой нелепый сгусток крови, шерсти и мяса.       — Ты убил его! Ты УБИЛ ЕГО!       — Не ори, придурок, — с ледяным спокойствием протянул старший мальчишка, поднимая молоток. — А то я пришибу ещё и тебя. Вместе с шавкой.       Мальчик, рыдая, упал на колени. Намджун наблюдал, оцепенев от нахлынувших спустя столько лет чувств, какие, как он думал, уже давно забыл. Руки, дрожа, сжались в кулаки. Бессилие. Ярость. Боль, острая, режущая боль, но не физическая, нет — не та, какой «награждал» его отец за «непослушание», но что-то, что ранило гораздо глубже, гораздо дальше, чем мог ранить любой удар ремня, даже самый сильный.       Мальчик, сидя на коленях в грязной земле и листве, рыдал, а старший, понаблюдав за ним с ещё поднятым молотком в руке, повернулся вдруг к Намджуну — взрослому, — и посмотрел ему прямо в глаза.       — Слышал? Я твою шавку зашиб — и тебя зашибу, — он поднял руку, державшую пса за горло — вернее, то, что от него осталось. Одна из лап держалась на кусочке хряща. Намджун ощутил комок рвоты, склизкий и густой, подступивший к горлу. Боль, режущая сердце, напоминала сильнейший ожог. Он едва не отступил назад, в темноту, но руки ещё сжимали ветви; пальцы парализовало. — Чё смотришь? Я убью тебя. Раз тогда не получилось — закончу сейчас.       — Я тебя не боюсь, — ответил Намджун не своим голосом.       Мальчишка усмехнулся, но ледяные глаза не мигнули, не изменили выражения. Слишком отчётливо виделось его лицо, в точности такое, каким Джун видел его тогда, в девять лет. На подбородке застыли мелкие капли крови. То, что осталось от Моно, болталось в его руке, как тряпка, бесформенная, напитанная красным. Некогда белая, но теперь…       Тряпка. Не живое существо, ещё пятнадцать минут назад вилявшее хвостом и радостно лающее, бегающее за брошенной палкой. Не существо, так доверчиво смотревшее в глаза, так ласково кладущее передние лапы на плечи. Не существо, с такой истинно щенячьей преданностью и любовью лижущее лицо и руки, тычущееся холодным носом в его нос, нет… Лишь тряпка, потерявшая очертания, пустой, истерзанный, едва дышащий, слабо подёргивающийся кусок мяса.       Намджун присмотрелся, и его едва не вырвало. Силы небесные, Моно тогда ещё дышал…       — О да, дышал, — протянул мальчишка, потряхивая тельцем, как погремушкой. Из сдавленного железными тисками пальцев горла вырвался слабый-слабый писк. До ушей Намджуна доносился плач мальчика, замершего на коленях, спрятавшего лицо в поцарапанных ладонях. — Он всё чувствовал, каждый удар, который я ему наносил. Он ещё дышал, когда ты сбежал от меня, обоссав штаны. Он ещё дышал, когда ты бросил его. А потом, когда ты смысля, я вернулся сюда. Я бросил шавку на пень, — он с презрением бросил Моно, и тот уставился одним уцелевшим, залитым кровью глазом в глаза Джуна. — И этой ногой размозжил его башку… вот так!       И он наступил на него. Наступил, с хрустом и хлюпаньем впечатав голову пса в пень. Поднял ногу, и наступил ещё. И ещё. И ещё. Взвыл маленький Намджун со своего места, взвыл в агонии, зная, что он трус, слабак — сбежавший, обоссавший штаны придурок, слишком жалкий, чтобы хотя бы забрать останки… чтобы хотя бы раз показать себя мужчиной и вступиться за то, что дорого.       С каждым ударом, с каждым «Вот так!», выкрикиваемым сумасшедшим ублюдком, глаза Намджуна застилала красная пелена. Он боролся с собой — боролся с тем, чтобы выйти на поляну и ринуться назад, в темноту, но какая-то его часть, холодная и циничная, наблюдала за этим безмолвно. Наблюдала за тем, как последние крохи жизни уходят из слабого, измученного тельца того, кого он любил когда-то давно и не мог спасти. Наблюдала и показывала одновременно мальчика, бессильно опустившегося на колени.       — Что, сука? Нравится? Смотри, кем он стал по твоей вине! Смотри, ублюдок!       Намджун смотрел. Страшнее в своей жизни он не видел ничего — ни до, ни после, и даже занесённый два года спустя над его лицом нож вряд ли смог бы теперь вызвать в нём тот же ужас. Джун смотрел, смотрел, смотрел… В упоительном экстазе мелкий ублюдок топтал его пса и кричал, кричал, кричал!..       Намджун вышел вперёд — без единой мысли в голове. В груди, там, где густой ком не давал толком сделать вдох, стало очень, очень холодно. Мальчишка остановился. От Моно остались лишь ошмётки.       Намджун подошёл к нему. Встал между ним и хнычущим на коленях мальчиком. Посмотрел ублюдку в глаза — глаза безумца, бессмысленные, тупые, такие спокойные.       — Тебя нет, — твёрдо проговорил Намджун, зная, что это так. — Ты сдох ещё очень давно. Ширнулся наркотой, начал захлёбываться в собственной рвоте. Тебя нет, ты — лишь призрак из моего прошлого. Да, я был трусом. Может, я и сейчас трус. Но за то, что я бросил Моно, я уже расплатился сполна. А ты — за то, что убил его. Так что уходи прочь. Я не боюсь тебя.       Мальчик смотрел на него тупым, ничего не выражающим взглядом. Будто окаменел. Всхлипы позади прекратились. Послышался шорох листвы.       — Ты не знаешь этого — не можешь знать, — но я вернулся за ним потом. Я взял его на руки. Я укачивал его, как ребёнка, и плакал над ним. А потом похоронил его вместе с мамой — потому что она единственная из всех знала, что он значит для меня. Да, я бросил его, но всё-таки вернулся. Так что не смей его больше топтать. Прочь отсюда.       Молоток покачнулся в опущенной руке и упал. Каменная статуя вместо живого человека всё смотрела тупым взглядом вперёд, и лицо-маска ни разу не дрогнуло. Намджун обернулся. Среди деревьев, из темноты, вышли две фигуры — маленький мальчик в грязной куртке и штанах и тонкая, высокая женщина с завязанным в хвост волосами.       Они посмотрели Намджуну в глаза — молча, ничего не говоря, — и он отступил в сторону, давая им пройти. Больше их взгляды его не коснулись.       Мальчик взял то, что осталось от Моно, в руки. Поднял, как люди поднимают младенцев, и, ещё плача, под пристальным взглядом матери, стал укачивать его, как дитя.       — Тише, Моно… тише, мой хороший…       — Ему больше не больно, Джун-и, — сказала мать непривычно твёрдым голосом — таким, каким редко осмеливалась говорить при отце. — И никогда не будет больно. Похороним его — и он обретёт покой. Его душа улетит на небеса.       Маленький Джун обернулся на неё, безотчётно гладя белую, испачканную кровью шерсть.       — А они есть? Небеса?       Мама выдержала его взгляд, но долго не отвечала.       — Для собак… точно есть.       Намджун, проглотив слёзы, прошёл мимо — бросив последний взгляд на Моно в руках маленького себя, вышел за пределы поляны, и деревья вокруг образовали целый лабиринт, затемнённый, так знакомо пахнущий сырой землёй, листвой и кровью.       Он услышал звонкое «Гав!» позади и обернулся. На поляне больше не было крови — лишь стоял маленький мальчик, мать, обнявшая его за плечи, и перед ними, виляя хвостом — Моно, глядевший на Намджуна с прежним, таким знакомым обожанием в тёмно-карих глазах. Высунул язык, проказник, смотрел на него и словно звал назад. «Оставайся здесь, друг! Ты исправил воспоминание — оно теперь всегда будет таким! Оставайся!»       Намджун, чувствуя предательское пощипывание в носу, улыбнулся.       — Прости. Мне нужно спасать своих новых друзей. А ты и так уже со мной, — он коснулся рукой груди, показывая, где именно. Моно гавкнул ещё раз, разворачиваясь. Намджун тоже развернулся и пошёл дальше, быстро моргая, лишь бы убрать чёртовы слёзы с ресниц. Меж деревьев задул ледяной ветер, знакомый ледяной ветер иного мира, и он вновь вернулся в реальность, вспоминая, куда идёт и где находится.       Ветер толкал его в спину, к другим воспоминаниям, к другим кошмарам… и Намджун, кажется, знал, какой именно будет следующим.       Кто-то за ним наблюдал.       Намджун видел силуэт краем глаза — знакомый, не видел ли он его прежде? — но старался не задерживать на нём взгляд. Одна из тварей, скорее всего — ждёт удобного случая, чтобы наброситься. Сотни, тысячи глаз наблюдали за ним — а он шёл по искажённому лесу из своего прошлого, будто созданному из сна; знакомому и незнакомому, реальному и вымышленному. И пустая трасса, на которой некогда шумело много машин, и заправка — всё было здесь, такое родное, но в то же время совсем иное, нежели в его воспоминаниях. Джун чувствовал себя так, будто гулял по собственным снам — тревожным снам, в которых родной город и являлся собой, и нет. Имел улицы, каких в реальности не было, но отчего-то Намджуну они были знакомы — он точно помнил, как ходил по ним, и не раз.       Лабиринт деревьев мешался с домами, рыхлая земля, усыпанная хрустящей листвой — с асфальтом. Было темно, но очертания вокруг проглядывали явно, как при свете дня. Намджун старался не обращать внимания на сверлящее затылок чувство слежки — за ним следили, пожалуй, с самого начала этого сумасбродного путешествия. В голове немного прояснилось, но чёткость мысли он ещё не обрёл — наверное, не скоро ещё сможет обрести. Ноги сами несли его по дороге, ведущей к кошмарам — он не хотел приходить к финалу, но знал, что это неизбежно. Как смерть, как старость, как любое последствие выбора.       Бились в висках удары сердца, руки, засунутые в карманы, сжимались в кулаки. Зубы сжались так сильно, что челюсть заныла. Обманчивая тишина, ни единого звука вокруг, кроме его шагов и едва слышного дыхания. Воздух — масляный, густой, как смола, непрозрачный. Мутный, как дымка. Его можно пощупать пальцами, попробовать на вкус, наполнить им лёгкие, как водой. Джун боялся увязнуть в нём, как насекомое, но и об этом постарался не думать.       «На третьем уровне многие мысли могут сбыться, если думать их слишком часто».       Сколько продолжался этот путь? Кто-то следовал за ним от самой поляны, может, раньше, неотступной тенью, держался на расстоянии, не показывая себя, но и не скрываясь. Маячил на периферии зрения, видимый и невидимый. Неразличимый в далёком густом мраке. Намджун хотел обернуться на него, увидеть, но не смел повернуть головы. Было бы глупо помирать просто так, после всего, что довелось пройти…       «Близко. Я уже близко».       Ему послышался звон пряжки — Намджун остановился, замер, парализованный страхом.       — Сынок, — сказали ему откуда-то спереди приглушённо, и волосы на всём теле стали дыбом. — Нам надо кое о чём потолковать. Иди к папке. Сейчас же.       Намджун постоял, глядя вперёд, в темноту меж деревьями, плотно стоящими друг к другу. По спине побежал табун мурашек, вызывая предательскую дрожь.       Он достал нож, сжал рукоять так крепко, как только смог.       И пошёл вперёд.       «Потолковать с папкой».       Незримый наблюдатель был здесь. И не он один — они все были здесь, их взгляды чувствовались кожей, но Намджун не пытался их поймать — он шёл вперёд. В темноту, всё больше сгущающуюся.       Деревья в темноте становились ближе друг к другу, образуя коридор. Стволы сливались, складывались в плотную, непроницаемую стену. Исчезали неровности, постепенно вместо коры появлялись реальные стены, покрытые кое-где содранными обоями. Знакомыми обоями в мелкий цветок.       Намджун шагал вперёд, держа нож во вспотевшей руке. Коридор сужался, сомкнутые над головой ветви образовали высокий потолок. Земля под ногами уступила деревянным доскам, затем — мягкому, кое-где выеденному молью ковру. Ударили в нос знакомые запахи — перегар, спирт, рвота, — и тело, вспомнившее их, начинало предательски подводить.       «Спокойно, — приказал себе Намджун, стараясь идти и дышать ровно. — Спокойно».       Могут ли мёртвые вставать из могил?       В этом мире, похоже, могут.       Сердце колотилось так, что готово было пробить рёбра, выпрыгнуть наружу — прочь, прочь из тесного плена трусливой плоти. Джун понимал его, ибо сейчас тоже хотел оказаться вне тела, вне жалкой оболочки, так легко поддающейся страху, хотел стать бесплотным духом, столь незначительным и прозрачным, что ни одной твари в этом мире не стало бы до него дела. Улететь прочь, не оглядываясь, оставить самого себя здесь — и будь что будет… Но что-то упрямо заставляло его идти дальше. Коридор закончился через несколько вечных минут-часов, и Намджун всё-таки остановился. Зеркало, в котором можно увидеть себя во весь рост. Пол, ванная комната, приоткрытая дверь которой излучала якобы спасительный свет. Прихожая, несколько закрытых плотно дверей. Из-за каждой доносились звуки. Голоса. Крики.       Он оказался дома. В своей квартире, которой боялся до поседения, даже повзрослев.       Она была точно такой же, как много лет назад. То же зеркало, те же обои, которые только спустя пять лет заменят на новые, те же двери — дверь в кухню давно снесена с петель пьяным отцом. В кухне, залитой ярким светом, мелькал знакомый тонкий силуэт. Намджун смотрел на него с неверием, не решаясь двинуться с места. Оглянулся. Позади — закрытая входная дверь, и ни следа леса, по которому он брёл, как неприкаянный призрак, всего десять минут назад.       Закрытые двери означали, что их надо открыть. Само собой, что же с ними ещё делать? Намджун вслушался в гул голосов, раздававшийся из-за деревянных створок, но ничего не мог разобрать. На кухне мелькал силуэт матери — до уха запоздало донеслось её приятное слуху, давно забытое пение. Спокойное, размеренное. Умиротворённое.       От умиротворения этого, как ни странно, не веяло могильным холодом, в отличие от всего остального. Кое-где в углах блестела корочка инея, пол под ногами покрылся тонким слоем снега. Знакомо… пар едва видными клубами шёл изо рта. Намджун вновь обнял себя руками, безуспешно стараясь согреться.       Звон пряжки едва не изгнал его жалкую душу из тела — но то был лишь звук, донёсшийся из ближайшей закрытой комнаты. Из гостиной.       Но Намджун сначала приблизился к ванной. Оттуда донеслись тихие, знакомые до боли всхлипы.       — За что ты так со мной? — мать шмыгнула носом, голос звучал гнусаво, неразборчиво. — За что ты так с нами?       Кого она спрашивала, догадаться было нетрудно. На эти вопросы никто так и не получил ответа.       Намджун перешёл к детской — комнате его собственной и тогда ещё маленькой сестры. Прислонил ухо к щели меж косяком и дверью, но ничего толком не услышал. Рука сама собой легла на ручку — дрожащие пальцы неохотно надавили и приоткрыли крошечную щель. Чувствуя себя трусом («да ты и есть трус»), Намджун осторожно заглянул внутрь, обмирая от страха где-то внутри в ожидании увидеть его совсем близко, лицом к лицу.       Но его там не было. В полной темноте два маленьких силуэта сидели на кровати Намджуна, крепко обнявшись.       — А скоро мама вернётся? — прошелестела тихо-тихо девочка, не поднимая головы.       — Не знаю, — ответил мальчик отстранённо, гладя её по пушистым коротким волосам.       — А Моно? Почему ты пришёл без Моно?       Мальчик шмыгнул носом, голос его дрогнул.       — Моно… отправился на небеса. Он больше не придёт домой.       Намджун закрыл дверь, упираясь в неё лбом.       Он не хотел двигаться. Не хотел идти дальше. Если бы только можно было бросить всё без последствий, если бы только… но что толку отступать, когда столько осталось позади? Он далеко от людского мира — так далеко, как только возможно, закрытый где-то в собственном разуме, окружённый со всех сторон призраками прошлого и здешними тварями, так и жаждущими поживиться его плотью, его душой. Ни назад, ни вперёд пути нет, пока это испытание не будет пройдено до конца. Пока он наконец не обретёт покой, не справится со своими страхами… или пока не сдастся им окончательно, бросив все надежды коту под хвост.       Он не хотел идти к следующей двери, но выбора не было.       Родительская спальня. Крики, удары, ругань. Давным-давно подслушанный разговор, застигнутая сцена, оставшаяся в памяти ярким пятном, ничем не смываемым. Не самая страшная, но всё-таки…       — Так ты трахалась с ним? Трахалась? — в узкую щель Намджун усмотрел руку, отвесившую его матери, такой хрупкой и тонкой, сильную пощечину — столь сильную, что она отшатнулась к стене, едва не повалившись на пол.       — Нет! Ты же знаешь, я бы никогда…       — Не пропустила бы ни одного шанса раздвинуть ноги, шлюха! — его голос, пьяный и яростный, заставил Намджуна задрожать. Ещё пощёчина, ещё, ещё. — Ты думаешь, я не знаю, что это его ребёнок? Ты думаешь, я такой тупой, что не догадаюсь? Я не приму чужого ублюдка, ты меня поняла?!       — Он твой, твой, как ты не понимаешь! — вскричала мать, яростно вскинувшись. Тень отца на стене на миг замерла, даже, кажется, отступила на шаг. Неужели так было в самом деле? Неужели Намджун и впрямь стал этому свидетелем когда-то давно?       Он закрыл дверь, не в силах смотреть (в очередной раз), как на мать обрушивается серия ударов — он не глядя знал, что в ход на этот раз пошли кулаки.       Да и… не только кулаки.       Двигаясь к гостиной, Намджун заметил краем глаза знакомую тень. Плач из ванной стал доноситься громче. Откуда-то издалека донёсся отчаянный крик сестры, совсем ещё малютки.       Ремень качался из стороны в сторону. Лица не было видно — лишь силуэт, загородивший входную дверь. Он смотрел на Намджуна так же пристально, как тогда, в шестой квартире, ещё тысячу лет назад, и ещё за сотни лет до этого — в детстве. Воспоминания смешались в кашу, и в то же время приобрели невиданную ясность. Джун ловил каждый запах, каждый образ, каждую черту окружавшего его мира, казалось, сгинувшего давным-давно. Всё было реальным — слишком реальным, чтобы в него не поверить. И силуэт отца, и мельтешение матери на кухне, и квартира, и чёртово зеркало, всегда внушавшее ему страх — всё это было настоящим. Живым. Некогда мёртвым, но теперь воскресшим каким-то непостижимым образом.       Намджун с трудом отвёл глаза от силуэта и потянул дверь гостиной на себя.       Гостиная показалась ему удивительно большой, даже огромной. Ярко освещённая закатным солнцем, заливающим её сверху донизу, она словно раскрыла огромную, зубастую пасть — и закрыла тут же, не давая шанса вырваться. Намджун слышал, как за спиной захлопнулась дверь. Кроме солнца — какого-то чужого, ненастоящего, слишком яркого, чтобы быть правдой, — за окном не было больше ничего. Бутафория. Декорация.       Мать едва не упала к нему в руки. Уворачивалась от взмахов отцовских рук, что было трудно с её огромным раздувшимся животом. Какой то был месяц — седьмой, восьмой?.. Джун, замерший, парализованный, смотрел, как она убегала от отца, стараясь избежать его ударов. Он, полубезумный, полупьяный, всё пытался схватить её за сорочку, за волосы, за руки, но не получалось. В стороне, в самом углу, не имея возможности вырваться, сидел маленький Джун, обняв колени руками. И так же, как его взрослая копия, смотрел круглыми от ужаса глазами на открывшееся взору «представление».       — Не трогай! Не трогай меня! — вскричала мать, когда он всё-таки схватил её за волосы. Длинная, роскошная копна… Намджун очень любил зарываться в них пальцами, когда был ещё очень, очень мал. Он не видел, чтобы отец гладил её по волосам, хоть раз, подобно любящему мужчине, заправлял прядки за уши. Может, то и было когда-то давно, но при Джуне подобного не происходило ни разу. Как с такими волосами, такими мягкими, густыми, словно принадлежащими русалке, можно было обращаться столь грубо? Мысль эта посещала его не раз за всё детство и всплыла в голове тут же, стоило только увидеть, как отец намотал длинные пряди на мясистый, грубый кулак.       — Папа, не надо! — вскричал маленький Намджун и бросился вперёд. Маленькие кулаки отчаянно замолотили по отцовской ноге. Со звучным шлепком отец отвесил ему затрещину, и мальчишка упал на пол, хватаясь за покрасневшее лицо. Мать взвизгнула — отец грубо швырнул её на диван и наклонился, подбирая отброшенный ещё до погони за матерью нож.       — Ну-ка иди сюда, щенок, — он обернулся к застывшей в ужасе маме. — А ты сиди, шлюха, и не шевелись.       Она хотела подняться, ринуться на него, как дикая кошка бросается на охотника, чтобы защитить своё дитя, — но он схватил мальчишку за ворот футболки и с силой подтащил к себе. Длинное лезвие ножа, сверкая в неестественно ярком свете солнца, замерло над его лицом. Намджун отступил на шаг, не дыша, не смея издать ни звука.       Снова.       — Только дёрнись — и я тебе глотку перережу!       Это повторяется снова.       Тысячный раз. В его кошмарах, в болезненных воспоминаниях и видениях оно повторялось сотни и сотни раз. Исключением стало то, что на этот раз он наблюдал эту сцену не от первого лица. Нож, занесённый над лицом мальчишки, сверкал точно так же, как тогда, и мать, замершая в напряжённой позе, бледная как смерть, с широко раскрытыми глазами, смотрела именно так, как тогда. И запах стоял точно такой — пот, водка, почему-то кровь… Намджун отступил ещё и едва не вскрикнул.       В возникшей секундной тишине, растянувшейся в вечность, отец повернул к нему голову и устремил взгляд припухших, красных глаз прямо ему в глаза. В разум, куда-то в глубины души.       — Слышал меня, сопляк? Только дёрнись, — кончик лезвия сдвинулся парой сантиметров ниже — до лица мальчишки осталось совсем мало расстояния. — Только дёрнись, и я зарежу тебя, как свинью.       Намджун смотрел ему в глаза и не дышал.       Он не дёргался. Он молчал.       Он понятия не имел, как пошевелиться, когда тело парализовано ужасом. Он понятия не имел, что делать. Он понятия не имел, как найти в себе силы бороться.       Как всегда. Как в любом сне, кошмаре, видении и воспоминании — он никогда не мог одолеть отца.       Не сможет и в этот раз.       — Да, не сможешь, — отец ухмыльнулся, исказив лицо в презрительной гримасе. — Ты всегда был чёртовым слабаком. Хуже бабы. Я-то, когда вырос, смог поднять руку на своего старика в ответ, смог наконец дать сдачи. Но ты ведь не я. Ты — скорее твоя мамаша, такой же жалкий и ничтожный.       Намджун смотрел ему в глаза, слушал каждое слово, сказанное заплетающимся языком, и каждый звук вливался в его уши, как навязчивая, но неправильная музыка. Эхом повторялись фразы в голове, закрепляясь на уровне подсознания — и какая-то часть разума соглашалась с ними, верила в них, медленно кивала на каждое оскорбление. «Да, слабак. Да, никчёмная тварь. Видишь, я не могу пошевелиться. Да, и тут ты прав — я ведь не ты. Я не смогу дать своему старику сдачи, потому что я трус».       Кончик лезвия устремился на Намджуна — будто смотрело на него дуло пистолета, неумолимое и безмолвное око смерти.       — Посуди сам. Шавку не спас, сбежал, а вернулся туда только с мамочкой. В школе не мог дать никому отпор. Не мог дать отпор мне. Ни разу за всё то время, что я гонял твою мамашу по дому, что я бил тебя, ты не попытался даже дать сдачи. Ты всегда думал, почему так выходит. Ну, я тебе отвечу: ты — слюнтяй, умеющий только хныкать о своей «незавидной» судьбе. Ты же сам это знал. Всегда.       Знал. Он, чёрт возьми, знал это, пусть и скрывался всеми силами за маской спокойствия и уверенности. Налитые кровью глаза смотрели на него, гипнотизируя, рот открывался странно и неестественно, чётко и отрывисто произнося каждое слово, а лицо… лицо его до странного искажалось, карикатурное, но так похожее на настоящее…       Джун моргнул, и видение исчезло. Лишь на пару мгновений.       Нож ещё держал его на прицеле. Время остановилось, и две безмолвные фигуры — матери и её маленького сына, — замерли статуями, замерли в неестественных позах, безумные декорации для разыгравшейся сцены. Лишь отец двигался, ещё держа одной рукой маленького Намджуна. Взрослый Намджун едва дышал, рассматривая его с приоткрытым ртом, пытаясь уловить взглядом любой мелкий изъян, показывающий, что не так с этим странным лицом, знакомым и незнакомым одновременно.       — Лучше бы тебе было сдохнуть. Лучше бы тебе было не родиться вообще. Какой от тебя толк, дружище? Что мир потеряет, если тебя вдруг не станет, а?       Кажется, эти слова он где-то уже слышал. Сначала — в собственной голове; сказанные внутренним голосом, они не звучали так ужасающе, как сейчас. По спине побежали мурашки, тело колотило мелкой дрожью. Намджун напрягся до последней мышцы, лишь бы не шевельнуться, лишь бы оттянуть время до того страшного мига, когда… Когда — что? Что может сделать воскресший призрак прошлого?       Призрак ли? Сейчас отец казался ему как никогда настоящим — подлинный экземпляр, он смотрел на него тем же взглядом, что тогда, и говорил тем же голосом, что тогда. Выглядел абсолютно так же, как тогда… или нет? Мышцы лица его неестественно дёргались в странных тиках и судорогах, веки слишком низко нависли над глазами, рот был чересчур широк, нос — какой-то другой, неправильной формы… Облик отца всегда виделся Намджуну смутным силуэтом или неясной тенью, спустя много лет он едва мог вспомнить, как тот выглядел, не напрягая память, не глядя на фотографию.       С чего он взял тогда, что лицо отца перед ним — настоящее?       Трудно было найти ответ на вопрос — мозг видел одно и отчаянно кричал, что оно настоящее, но глаза ловили неточности, несостыковки с полузабытым образом. Нижняя губа отвисла, открывая жёлтые зубы и дёсны, слюна стекала с уголков рта. Он что-то говорил, но навязчивая неправильная музыка его слов не доносилась уже до мозга — Намджун слушал голос и не понимал смысла, будто слушал иностранную речь. Лицо, вот что влекло к себе его внимание. Только лицо.       Оно точно было не таким, каким он видел его в детстве.       Или всё же таким?       Не было уродливой горбинки на носу, означающей давний неправильно сросшийся перелом. И не было синяка под глазом, ведь мать не смогла ударить его, когда он на неё накинулся, пусть и пыталась. Веки никогда не нависали над глазами так низко, губы никогда не причмокивали, мышцы лица никогда не дёргались… Но голос его был тем же и произносил то самое, что Намджун не раз от него слышал — «лучше бы тебя не было», «слабак», «трус», «сдох бы — и не было бы проблем». Как-то раз, будучи в более-менее мирном расположении духа, он подозвал Наджуна к себе доверительно, закинул руку на плечо. В такие моменты он любил пожаловаться на жизнь единственному, кто слушал из страха получить ремнём по чувствительной коже, ещё носящей следы прежних рубцов. Жаловался на дерьмовую работу, несостоявшиеся мечты, мудаков-родителей, дуру-жену… на всё, что угодно, кроме себя самого.       — Кто знает, пацан, — в конце очередной обвинительной речи произнёс он задумчиво, — может, если б тебя не было — мы с твоей мамашей и жили бы, как нормальные люди…       Воспоминание об этом вечере что-то встряхнуло в нём. Тогда, ещё маленький, он глядел в стеклянные от выпитого глаза, слушал бессвязный лепет о жизненных неудачах и клялся, дрожа от страха, что никогда не станет таким же. Никогда. Он обещал себе, что защитит мать и сестру от всех невзгод, что никогда и никому не позволит больше обидеть тех, кто ему дорог. Он не будет жалким пьяницей, колотящим несчастную жену, никогда не прикоснётся к спиртному, никогда не будет сидеть перед своими детьми и ныть, он не станет таким ничтожеством, никогда.       Но сейчас в облике сидящего перед ним отца, изрыгающего из своего проклятого зловонного рта оскорбления, он видел черты и свои тоже. Он видел тот же изгиб губ, тот же разрез глаз, те же скулы и тот же взгляд… взгляд ненависти к себе такой лютой, такой болезненной и жестокой. Ненависти к другим пополам с жалостью к собственной боли. Когда отец умер, смог ли он защитить семью хоть от чего-то? От долгов, какие платила мать, от отцовских «друзей», приходивших к двери их квартиры раз за разом, которых тоже выпроваживала она? Защитил ли он сестру от того детства, какое пережил сам? Спас ли он хоть одного человека, который был ему дорог?       Не стал ли он похож на отца в конце-то концов? Исполненный жалостью к себе трус, у которого не хватит смелости и духа что-то изменить. Боль переродится в агрессию — к себе сначала, но причинять себе вред неприятно и страшно, не лучше ли отыгрываться на других, тех, кто послабее? Кто не сможет противостоять?       Затем — бутылка… бледные призраки людей, некогда бывших родными.       Полное, беспросветное одиночество.       Намджун пошатнулся, едва не упав. Отец вдруг замолчал. Вернее, то, что притворялось отцом.       Верно — то было не его лицо. Похожее, но не то. Смесь давнего образа с фотографии и тени воспоминаний, слепленная наскоро с лицом самого Намджуна — с тем, какое он отчаянно боялся увидеть в будущем, глядя в зеркало. Маска, натянутая на истинное лицо существа, пришитая кем-то толстой проволокой. Швы всё отчётливее проступали на коже, виднелись явственно широкие прорези для глаз. Нож, направленный в его сторону, медленно опустился в обмякшей руке. Поток речи сошёл на нет. Существо за маской уставилось на него с лёгкой толикой любопытства, голодного выжидания.       Намджун осмелился сделать шаг вперёд.       — Попытка была удачная, — произнёс он хрипло, когда тишина гостиной стала звенящей. — Но костюм ты подобрал не по размеру, приятель. Кем бы ты там ни был, ты — не он. Он давно мёртв. Его больше не существует. И всё это, — он махнул руками, взмахом охватывая пространство вокруг себя, — только иллюзия. Игра воображения. На самом деле я даже не здесь нахожусь, правда?       Существо молчало, глядя на него немигающим взглядом. Маска «не по размеру» сползла чуть вниз, кожа сложилась в мелкие складки. Он замер в выжидающей позе, и Намджун, запустив руку за пояс штанов, нащупал рукоять ножа. Он смотрел в глаза твари и ждал, что она прыгнет на него. Проходили секунды. Искусственное солнце за окном становилось тусклее, постепенно гасло, медленно погружая комнату во мрак.       Тварь с маской на лице не двигалась — как фигуры матери и её сына, замерла, замёрзла. Джун знал, что должно произойти дальше — мать кинется спасать его, выставив руки вперёд, перехватит нож в нескольких миллиметрах от его горла, повалит отца на пол с силой, какую непросто было рассмотреть в её тщедушном теле. Он, больше неё раза в два, всё-таки одержит верх в дикой схватке на полу — отброшенный в сторону Намджун лишь будет наблюдать, как фигура отца поднимается с пола с ножом в руке, глядя сверху вниз на скорчившуюся на полу мать. Он осмотрит её с ног до головы оценивающе, почти спокойно. Он постоит несколько секунд, а потом…       Пинок. Ещё один. Ещё. Подобно подростку-живодёру, топтавшему Моно когда-то в другой реальности, он пнёт её в раздутый живот со всей силой, какую в себе только сможет найти. Холодно, яростно, издевательски. Он не смог отнять жизнь одного её ребёнка, но сполна отыгрался жизнью другого. Лужа крови, испачканная красным белая сорочка… Намджун видел это словно не в воспоминаниях, а наяву. В видении его — и в той, прошлой реальности, — отец медленно выходит из комнаты, пока мама истошно вопит. И где-то там, за стеной, слышится его голос, отстранённый и безразличный.       — Моя беременная жена упала с лестницы. Кажется, у неё выкидыш.       Она в очередной раз не стала писать на него заявление. Скоро её выписали из больницы. А через неделю отец умер.       Солнце за окном погасло, оставляя лишь черноту вокруг. Дверь позади скрипнула и открылась, позволяя Намджуну выйти отсюда. Лишь из кухни доносился свет и мамино едва слышное пение. В густых тенях он видел замершие фигуры, ни разу не двинувшиеся за всё то время, что он вспоминал — или всё-таки видел заново? Дни и недели пронеслись перед глазами как в ускоренной съёмке, но, вынырнув в настоящее — каким бы зыбким и сюрреалистичным оно ни было, — он не сразу смог осознать, где находится. Осознавал ли вообще когда-нибудь?       Существо, притворившееся его отцом, тоже не шевелилось. И смотрело на него безмолвно, не сказав больше ни единого слова.       Намджун, медленно пятясь и держа руку с зажатым в ней ножом перед собой, вышел в коридор. Закрытые двери перестали пропускать звуки. Царило молчание. Лишь мама пела из залитой безопасным светом кухни. Намджун закрыл дверь гостиной, оставляя своих призраков и демонов там, где им и положено быть — в прошлом. И медленно подошёл к дверному проёму, ведущему в кухню.       Он лишь единственный раз в жизни слышал, как мама поёт. За час или сорок минут до того, как отец упал перед ним, беспомощно протягивая руку, издал несколько хрипящих вдохов-выдохов и затих. И после этого он больше ничего не произнёс.       Мама ходила по кухне, готовя ужин, как всегда. Из темноты, оттуда, где недавно стояла тень с висящим в руке ремнём, робко вышел мальчишка — странно было видеть себя со стороны, пусть и маленького, — и вошёл в залитое светом люстры пространство комнатки.       Намджун наблюдал за очередным воспоминанием со стороны.       — Мам, у нас есть что-нибудь поесть? — тихо-тихо спросил мальчик. Намджун помнил, что из-за стен доносился гомон телевизора, включенного на полную громкость. Отец, порядком набравшийся, сидел на диване и потягивал соджу из стеклянной бутылки.       Мама бросила взгляд в темноту за плечами Намджуна, затем на его маленькую копию, и улыбнулась совсем слабо. Она была бледна, ужасно бледна. Руки её дрожали.       — Я готовлю для папы, дорогой.       — Но я тоже хочу есть.       Мама накрыла ладонью карман домашнего халата. Сжала ткань в руке, комкая нервно, облизывая губы. Кажется, после больницы она похудела ещё больше. Ни огромного живота, ни мягкого сияния лица, стоило только ей прикоснуться к нему, ни той светлой улыбки, какую Намджун наблюдал совсем редко. Она была-ка никогда слаба, худа и беззащитна на вид, но всё-таки… Джун и тогда, и сейчас не мог избавиться от странного щекочущего ощущения в груди. Виделась в каждом её движении скрытая угроза. Стоило начать наблюдать за ней, за выражением глаз и лица, за малейшим движением, в душу закрадывалась тревога.       — Я принесу ужин попозже. Иди в комнату. Сначала нужно накормить папу.       — Но, мам…       — Намджун! — прикрикнула она, и мальчишка вжал голову в плечи. Мать замолчала, сжавшись на мгновение — не слышал ли он, не придёт ли сейчас?.. И вновь заговорила, тише, но твёрже: — Сначала поужинает папа. Ты сам знаешь, его лучше не злить. Так что иди в комнату. Сейчас же.       Мальчик торопливо кивнул и вновь исчез в темноте. Намджун наблюдал за матерью — за тем, как она смотрела сыну вслед, как опиралась на стол, прикрывая ладонью рот, прижимая пальцы в тихо шепчущим молитвы губам. Как металась по кухне нервно и пела что-то попсовое, весёлое, совсем не подходящее её настроению. Как то и дело касалась кармана. Поглядывала то на часы, то в коридор, то в тарелку.       Как вздыхала, решаясь. Пар шел от свежеприготовленного ужина, и его запах смутно доносился до Намджуна, как из далёкого далека. Мама смотрела в тарелку, не моргая, несколько секунд. Потом взгляд её стал необычайно жёстким. Голос, уверенный и твёрдый, напевал и напевал всё громче, всё беззаботнее, будто она собиралась перекрыть своим пением шум телевизора, и ничто бы не смогло заставить её замолчать. Не прекращая петь, она достала из кармана крошечный прозрачный пакет с белым порошком.       Намджун смотрел на это, замерев каменной статуей.       Содержимое пакета смешалось с едой — мама размешивала её ложкой, и пела, пела, пела…       Когда порошок полностью смешался, она сунула пустой пакетик в карман и принюхалась. Сложила руки в немой мольбе, плотно закрыв глаза. Затем взяла тарелку и вместе с ней вышла из кухни, растворяясь в темноте коридора. Намджун ощутил едва заметный шлейф знакомых духов, тянущийся за ней подобно свадебной фате. Или савану.       Он… никогда об этом не задумывался. Да, мать вызывали после этого в полицию, да, кто-то подозревал её в убийстве — мало кто хотел верить в сердечный приступ, ведь его отцу тогда не было и сорока, — но ведь… Он всю жизнь считал её слабой. Жертвой, вопреки всему искренне любившей своего мучителя и тирана. Но жёсткие глаза представшей перед ним тогда и сейчас женщины начисто стёр хрупкий образ из его мыслей.       Свет на кухне тоже погас, оставляя Намджуна наедине с непроглядной тьмой. Откуда-то слева, от стены повеяло холодом. Он поднял руку — стены здесь не оказалось. Иллюзия растворилась. Кажется, он победил.