квинтэссенция тепла

Ніч яка місячна, зоряна, ясная! Видно, хоч голки збирай.

Одиночество въедалось под кожу, жгло пальцы холодным дождём, покрывало ресницы инеем, стискивало грудную клетку в своих лапищах, не давая возможность свободно дышать. Её тело трясло, колыхая из сторону в сторону, словно ветви ивы на Днепре. Бездна. Внутри Кароль бездна и целая вселенная, надёжно спрятанная от посторонних лиц, так бережно охраняемая, интимная, не доступная лишнему взгляду. По кусочкам, по маленьким, крохотным лоскуткам она все эти годы без пыталась собрать прошлую версию, вернуть себе себя, сшивая любовью к сыну их воедино, словно старое одеяло, — использовать его по назначению уже никто не будет, а выбросить жалко. Морозно. Эфемерное создание, очевидно, никуда не спешило и уходить с пустыми руками в этот раз точно не собиралось. Оно ходило по пятам, проникало под кожу, растекаясь по венам. Душило. Таня не помнит, сколько времени она пролежала, глядя на белый с серым оттенком потолок. Не помнит, как дошла до кровати, как оказалась в том дурацком ресторане с глупым, чертовски глупым и надоедливым, Даном, не помнит, как его руки касались желанного тела, позволяя себе большее, чем следовало бы, не помнит, как дрожала, сжимаясь в комок изнутри, чувствуя прожигающий взгляд Лёши на себе, не помнит, с чего всё началось, но твердо знает день, когда слова нарушили мирской порядок, оставив совершенно одну. Девочка-грусть, больше не стесняясь, кладёт руки на плечи, сдавливает их, будто бы массажируя, а на самом деле причиняя поток нескончаемой боли, выламывает рёбра, уродует душу. Заставляет забыть, как это, когда тебя любят и когда любишь ты. И Кароль продолжает ей верить, верить, что от судьбы не убежишь, что не существует больше чувств и надежды на счастье. Как только она, дурочка, могла поверить в своё спасение? «Одна, одна, одна, одна. Всегда. Теперь всегда», — раз за разом, шаг за шагом убеждала себя, беспрекословно вторила, внедряла не столько сердцу, сколько разуму. Хотя бы ему. Нужно просто забыть и не думать. Не думать. Ближе к утру она разбивается. Маленький, хрупкий, чертовски ранимый, хотя и безумно сильный внутри, человек. Хрусталь. Она вся насквозь из хрусталя. Заденешь — уже не соберёшь.

Мы разбегаемся по делам, Земля разбивается пополам.

***

— Дурак ты, Потапенко, дурак! Ты её взгляд видел, когда мы подошли? Видел надежду в глазах? Застывшие слёзы?.. Что ты сейчас сидишь тут, мыльные пузыри свои пускаешь, когда там должен быть, там, не здесь, не со мной, заливая всё алкоголем. Битый час Каменских пыталась достучаться до мужчины, выбросить к чертям защитную реакцию, шкуру ежа, выпустившего иголки и тихо сопящего себе под нос, психующего и матерящего каждого, кто попадётся. Студия привычно приняла два пьяных тела поздней ночью, скрывая тупую, раздирающую боль за своими стенами. Лёша частенько приходил сюда один, иногда с Настей, когда на душе по-особенному кошки скребли, воздуха было мало и дышать становилось слишком темно. Когда было никак. И сейчас он залпом хлещет коньяк из горла, где-то в глубинах разума соглашаясь с подругой, принимая и понимая всю нелепость ситуации. Градус ударяет в виски. Так отвратно ещё не было. — Но она была с ним. С ним, Настя, не со мной! Тина согласилась пойти с этим павлином буквально через пару дней после того, как сама ко мне приехала ночью. Как же ты не поймёшь?! А он ещё так гадко улыбался, смотрел на меня, дескать, видишь, я победил, главный приз достался мне, несмотря ни на что; прижимал к себе так собственнически, распуская руки, кусая мочку уха, дразня меня. Она молчала. Кароль тупо стояла, хлопала своими ресницами и молчала. Если бы только знала, Насть, как же мне… если бы ты только знала. — Знаю, Лёш, знаю. Ещё знаю, что вы оба дураки, влюблённые, больные, придурковатые люди, не способные пойти на уступки, сделать шаг навстречу друг к другу, понять, принять и простить. Да вы даже поговорить не можете спокойно! И знаешь, Лёшечка, так отношения не строят, тем более не с ней. Её добиваться нужно, опорой быть, рядом всегда и везде, во всём, а не пить, как не в себя. — Знаю. Знаю, что не такая. Что не доверяет никому, опасается каждого шороха, каждой ошибки, сотни раз проверяя, оттачивая до автоматизма некоторые действия, сторонится лишних знакомств, охраняет свой личный мир, не пуская туда никого, пытается держаться и казаться для окружающих сильной, но в действительности маленькая, уставшая девочка. Она устала быть сильной; не для чужих, для себя. Ей хочется теплоты, ей нужна любовь и забота. Облачко ненаглядное, — улыбка на мужских губах и блестящий взгляд в темноте, —… но я тоже не железный. Только у нас что-то стало налаживаться, только Тина открылась мне, сама, первая, сделала шаг вперёд, как утром — пять назад. Иногда я задаюсь вопросом, а нужно ли это ей, нужен ли ей я? Может, правда, с Даном будет лучше? Он у нас спортивный, смазливый, импортный жених с бархатным голосом. А я? —  смех, отдающий такой болью, что трудно дышать. —  Больше десяти лет мы знакомы; за это время я видел её разной: и счастливой, святящейся и несчастной, разбитой. — Если любишь, а ты любишь, я тебя слишком хорошо знаю, Потапенко, то добьёшься. Намотай свои сопли на кулак и вперёд. Хочешь дать время — дай, но сделай так, чтобы она пришла в себя, всё осознала, а не забыла. Здесь важно не перестараться. Луна заглядывала в окно, едва освещая комнату с аппаратурой. Пепельница давно была переполнена окурками, ветер свободно гулял, обволакивая тела, немного проветривая мозги. И тишина. Только где-то совсем вдалеке изредка проезжали межгородские автобусы, везя спешащих к кому-то людей. Мужчине спешить было некуда и не к кому. Светало. Настя уснула, подгибая под себя колени, на неудобном диванчике, а Лёша долго-долго вглядывался в розоватую дымку на небе, думая всё о ней, всё о той же своей неизлечимой болезни. Действие алкоголя постепенно сходило на нет, а желание необходимость быть услышанным ею дало о себе знать. На скомканном листе бумаги прыгали буквы, неровно сплетаясь в предложения, а они — то ли в стихи, то ли в текст новой песни. Сейчас, сидя в студии, за десятки километров от неё, он, как никогда ранее, почувствовал, что его слышат. Слышат, даже когда молчит. И Лёша тоже услышал этот немой крик во вчерашних глазах.

нужно ложиться спать, пока позволяет градус. и, если честно, редкостная гадость ваш виски-кола и что угодно от алко — голя, а впрочем… чёрт с ним. чёрт с тем, что мои стихи хромают; выплеванные, прости, выблеванные, а что еще делают со стихами? это романтики опошлили, розами обвязали душевные, с кровью и мясом вырванные, внутренности. в сущности, поэзия — это, как раздеться на голой площади, босыми ногами по мостовой, выхолощенной стеклом, но я не о том, а впрочем, чёрт с ним. поговори со мной. Господи, как-нибудь поговори со мной. чёрт с ним? чёрт с ним… наливай ещё. смеюсь. я знаю наизусть эти впадинки, эти родинки. Господи. поговори со мной. как-нибудь… если это традиция, тогда говорю снова — это на самом деле очень важное слово для всех, кому щемит душу, кому отчего-то трудно — я прошу просто, я прошу просто… чудо.

***

Её гримёрка похожа на цветник; нельзя и шагу ступить, не наткнувшись на букет. Она каждый раз содрогается, видя их, едва-едва поджимает алые губы, непроизвольно дотрагиваясь к ним пальцами правой руки, в точности вспоминая, как ещё месяц назад их терзал он. И хочется исчезнуть. Но нужно просто выйти и спеть; запеленутый в силу голос дарит годы бессмертному залу, спасает за шаг до, вселяет надежду, помогает идти дальше, не сдаваясь, пробуждает к жизни. Кого-то в зале. Не её. Музыка, в которой всегда было убежище, которая сама таковым убежищем и являлась, больно била по рукам, стоило только подойти к клавишам. — Мала, ты готова? Через десять минут начинаем! — влетает и тут же вылетает Юра, не давая возможность что-либо сказать в ответ. Собраться. Собрать силы в кулак и пережить этот вечер. Тина ступает медленно, осторожно, её поступь сегодня чрезмерно нежная и без грамма сексуальности, что совершенно не похоже на взбалмошную девочку, живущую внутри. Лёша замечает это напускное спокойствие, дающееся певице с каждой минутой всё сложнее. Находясь где-то далеко в мыслях, Кароль не замечает ступеньки, оступаясь, но упасть не успевает — спасают чьи-то крепкие руки. Не чьи-то. Она не поднимает взгляд, больше чувствует, что он. Сердце внутри обоих так гулко-гулко, что, кажется, все вокруг слышат их душевные ритмы. Мужчина не отпускает, не сводит глаз, задерживая дыхание, пытаясь подобрать наиболее уместные в сложившейся ситуации слова, но… не находит. Тина всё-таки решается посмотреть на него, ноги сразу подкашиваются и стоять становится ещё тяжелее, а Лёша непроизвольно улыбается, крепче сжимая в своих объятьях. — Спасибо, — горло пересохло, голос еле-еле слышен. Но он даже не слушает, больше догадывается, считывая с её губ. —… Тина Кароль! — объявляет Катя, и Тине ничего не остаётся, как вынырнуть и сбежать. В мыслях она благодарит подругу за случайное спасение из неловкой ситуации, за ещё одну отсрочку разговора. «Соберись». Эфир, к удивлению, идёт слаженно, без каких-либо экспромтов и неловких ситуаций. Почти. Если не считать непрекращающиеся попытки Балана коснуться её тела, где-нибудь прижать к себе, поцеловать в щеку. Кароль хохочет. Потапенко сжимает кулаки до побелевших костяшек и ревнует.

Плясунья, так пляши, пока не сорвалась.

— Мені тремтить, — говорит она после очередного выступления участника, и у Лёши целый мир уходит из-под ног, переворачивается, исчезает, растворяясь в её силуэте. И он не выдерживает. Вскакивает со своего кресла, стремительно приближаясь к ней, краем глаза замечая удивлённый и раздражённый взгляд Дана и улыбающегося во все тридцать два Диму. Тина абсолютно не понимает, как снова оказывается в крепких объятьях Медведя, как снова получает трепетный поцелуй в висок. — Ты умничка, моя манюня, это лучшее выступление, — тихо шепчет на ушко Лёша, чтобы никто не подслушал, пряча слова и их сокровенный, слишком личный оттенок. Кароль не может собраться с мыслями, овладеть телом и сердцем, принимая объятья и цепляясь за них, как за надежду.

***

Потапенко совершенно не удивляется, когда в очередной раз встречается с закрытой дверью её гримёрки. «Опять сбежала. Что же мы с тобой постоянно в кошки-мышки играем. Но ещё недолго бегать, ещё недолго…» Мужчина едет к себе на квартиру, прокручивая сегодняшний день в голове и глупо улыбаясь, зная, что лёд снова тронулся, и теперь он уже точно не даст ему вернуться в начальном состояние. Где-то безумно уставшая и отчего-то впервые за последний месяц счастливая Тина вдыхает аромат чайных роз, пряча свои ямочки в лепестках, и совершенно невпопад отвечает Паше на его вопросы. А тот и не заходит дальше будничных тем, давая возможность всё принять самой, ведь придёт время и она всё расскажет; он, как никто другой, знает этот характер, эти привычки и это непреодолимое желание быть собой, без всякой красной помады, которой, к слову, и сейчас нет на женских губах. За окном колыхаются деревья, предвещая ветер перемен. Ветер её перемен.

Я пригорну тебе до свого серденька, А воно палке, як жар.