квинтэссенция тепла

Нам не потрібні почуття.

Воскресное утро. Солнце только встало над землёй, лучами своими настырно проникая в комнату, блуждая по лицу женщины, лаская своим теплом, целуя в полуоткрытые губы. Что может быть лучше этого? Когда есть минуты понежиться в постели, никуда не спеша, просыпаться не по назойливому будильнику, а от яркого жёлтого света? Звонок. Противная трель снизу переполошила весь дом. Попугай, спавший до этого, как и его хозяйка, стал метаться по клетке, щебеча во весь голос. Кого же принесло в такую рань? Осознание того, что её разбудили в желанный и, к сожалению для Вени, нечастый выходной, наталкивало на не очень положительные мысли. Неужели Паша? Неужели что-то случилось? — Тина Григорьевна? — спрашивает молодой человек лет двадцати пяти, держа в руках блокнот с какими-то бланками и букет, который певица, к слову, сразу не заметила. — Да. — Тогда распишитесь, пожалуйста, вот здесь и здесь. Парень ручкой показывает места для подписи, Тина бегло, пропуская половину слов, просматривает лист и бурчит в ответ что-то смутно похожее на человеческую членоразделительную речь. — А в чём собственно дело? Скрещивает руки на груди, упираясь взглядом в бедного курьера, который от волнения к чертям растерялся, забыв, зачем пришёл. Мозг женщины практически не способен проводить какие-либо быстрые умственные процессы, намекая на прерванный сон и неутолимое желание вернуться в кровать. Розы. Чайные розы. Такие маленькие, хрупкие, как пару дней назад на съёмках. Кароль не замечает, как остаётся в доме снова одна, а в руках её оказывается букет. Он настолько миниатюрный, трепетный, утончённый, что внутри всё переворачивается вверх тормашками. Лёгкое покалывание на подушечках пальцев. Что-то очень тёплое и вязкое на душе. И так гулко-гулко сердце внутри неё. — А от кого? — кричит вслед, совершенно не ожидая ответа, наперёд зная его. — Чукча, такая чукча… Женщина бормочет что-то себе под нос, улыбаясь настолько счастливо, что, кажется, будто бы она светится изнутри, будто бы вся она излучает солнечное тепло. До кухни с вазой дойти не даёт телефон, известивший о сообщении. Женская интуиция — страшная сила, способная многое предугадать и предощутить. Но не в этот раз. «Здравствуйте! На почту скинул песню, как вы и просили». Невыразимая тоска и мигом испорченное настроение помахали ладошкой и вошли в дом без приглашения, стоило ей прочесть сообщение от участника Голоса. Так странно: абсолютно безобидная, обыденная фраза задела за живое, больно кольнув в груди, и будто по голове ударили чем-то тяжёлым со словами: «А про что ты подумала? На что надеялась, глупышка?». Опустившись на пол вместе с теперь какими-то холодными и отстранёнными розами, Тина словила себя на мысли, что ждала, ждала его сообщения и звонка. Нестерпимо тоскливо на душе, так, что одежда колется и мешает дышать. Задохнуться бы от нерастраченного счастья, молниеносно перешедшего в неудовлетворение собой. Воображение рисовало картинки, в которых она, брошенная и никому не нужная, сидит одна-одинёшенька в огромном доме, а Лёша гуляет по весенним улицам Киева, смеётся также заливисто и во весь голос, шутит, прижимает брюнетку к себе и что-то шепчет ей на ухо. В горле что-то першит. Ревность, как кислота, проникает под кожу, въедается в неё, убивает по кусочкам. Дурочка. Дурочкадурочкадурочка. Сколько ещё эта капризная, местами неуверенная, маленькая девочка внутри будет сомневаться в себе, искать крохотный изъян, изводя организм диетами, тяжёлыми тренировками, а душу терзаниями? Почему-то в голову одна за одной приходят мысли о всех романах, приписываемых Потапенко, но ни одного воспоминания о том, как он держит её холодные ладони, дует на них, пытаясь согреть своим тёплым дыханием; как каждый раз спасает в крепких и таких желанных сейчас руках; как целует трепетно в лоб, висок, прижимая к себе так аккуратно, словно она самый драгоценный хрусталь в этом мире, а он боится сделать неловкое движение и разбить его; как с трепетом и заботой в голосе интересуется её самочувствием; как всегда оказывается рядом в нужные моменты, когда по-особенному тошно и противно от самой себя — самокопание, знаете ли, не лучшее занятие. — Алло, — не сразу отвечает Тина, пытаясь унять дрожь в голосе и прекратить поток слёз, которые, как след от обиды, катились по щекам. На том конце провода явно замешкались, не ожидая услышать подавленный голос. Затянувшееся молчание накинуло петлю на шею. — Доброе утро, манюня. Что у тебя с настроением, ты видела погоду за окном? Через два часа жду в той кафе возле парка. Будем что-то делать с таким настроем. Всё, целую. То ли от страха, что откажет и не согласится, найдя сотни причин, то ли от какого-то внутреннего волнения за эту девочку и необъяснимого желания поскорее увидеть и выветрить всю дурь из светлой головы, Лёша, не дожидаясь ответа, сбросил звонок. Какие-то тревожные мысли не давали покоя, но, отбросив их, он побежал собираться, заранее продумывая план прогулки, понимая, что второй шанс судьба ему вряд ли подарит. После звонка мужчины солнечные лучи всё-таки кое-как проникли к Кароль, немного утихомирив цепочку умозаключений из разряда «да кому ты нужна». Однако, ни слова про розы, ни упоминания о них. Неужели ошиблась? Неужели кто-то из фанатов, а не он, не Лёшка?

***

У него дыхание перехватывает и земля уходит из-под ног, как только он видит её улыбку. Ловит каждый взгляд, каждое слово, каждое движение, каждую эмоцию; вбирает в себя, складывает воспоминания, как листик с песней, вчетверо и хранит где-то в районе сердца. Этот образ внутри, больше на ощущениях, чувствах, проникает под кожу и течёт по венам; и никак не вынуть её из себя. Все мысли о, все песни о, весь он о ней. Тина медленно шагает по дороге, прищурившись, чего не видно под солнцезащитными очками, вглядываясь в лица прохожих и ища в толпе Лёшу. Ощущение, будто бы весь Киев вышел на прогулку: по парку бегали дети, хохоча, что есть мочи, медленно гуляли молодые мамочки с колясками, влюблённые ворковали на лавочках. Город жил. Город дышал. И ей впервые за утро хотелось дышать всей грудью; расправить руки, выкрикнув небу «жди» и полететь. Потапенко сразу заметил одетую в спортивную, удобную и бесконечно уютную одежду Кароль. Она шла, а вокруг неё мир играл другими красками. — Привет, облачко. Не в небо ли собралась от меня улететь? — внезапный голос над ухом заставил смутиться на пару секунд. — Лёша! Я же испугалась, ну тебя, дурачок, — она мило улыбается, убирая очки в рюкзак, а мужчина сразу же отмечает про себя её лицо, на котором практически полностью отсутствовала косметика. И он готов признаться всему миру, что это делает Тину только ближе и осязательнее. — Не бойся. Я рядом. Кароль практически перестаёт смущаться, когда он в очередной раз случайно касается губами волос, целуя в висок. Утренние мысли улетучиваются сами собой. Есть только сейчас. Момент в настоящем, когда кто-то очень дорогой стоит напротив, когда глаза светятся счастьем и теплом. Они бродят по аллеям парка, периодически останавливаясь у водоёмов, чтобы покормить уток; Лёша замечает тоскующий и горящий взгляд, как только на пути встречаются дети, обещая ей и себе, что когда-нибудь, когда-нибудь… — Смотри! Там сладкая вата, — уголки губ приподнимаются, изгибаясь в ленту заката, — пойдём, пойдём скорее, пока очередь не набежала! Тина сама не замечает, как берёт его за руку, на уровне ощущений переплетая пальцы, и уводит в глубь, целенаправленно шагая к ларькам. А он готов отдать все деньги этого мира за её такую искреннюю, детскую непосредственность, влажные от восторга глаза. Кароль, по правде говоря, совершенно не умеет сдерживать эмоций; не умеет идти спокойно, не вертя головой на все стороны; не может не стоять посреди улицы, смотря в небо, громко смеясь над какой-нибудь чепухой; не может не испачкаться ватой и не испачкать всех вокруг. — Ну Лёёёёш, я же не специально, оно само так получилось, — женщина, хотя, нет, скорее ребёнок, максимум подросток, хохочет над мужчиной настолько сильно, что становится красной и ловит на себе заинтересованные взгляды гуляющих, — я хотела поделиться с тобой и немного промахнулась, прости, прости, прости… Лёша вот-вот готов засмеяться с ней в унисон, но пытается держать лицо, проявляя строгость, тем самым чуть не взрываясь хохотом. Вот никак не мог он предположить, что в итоге окажется сам в этой сладкой вате. — Да Вы, Тина Григорьевна, просто снайпер! — Бубубу, подумаешь, чуть-чуть щёки запачкала и губы… — И губы теперь липкие, и щёки, а ещё, — он хитро прищурился. — Что? Потапенко замолчал, выдерживая паузу, беря её ладони в свои. Тина, до этого еле-еле способная сказать хоть слово от смеха, моментально замолкает, смотря на него, пытаясь найти объяснение такой быстрой смене настроения. Лёша не говорит ни слова, притягивает Лису к себе поближе и целуя наконец-то желанные губы. С той встрече в его квартире прошло уже больше месяца и, Господи, как он мечтал прижать эту хитрую рыжую девочку к себе, снова вдыхать яблочный аромат шелковистых волос и ощущать её своей. Не только знать, но и чувствовать, что она его. Зацеловать бы каждый миллиметр тела. Кароль, в начале напрягшаяся и испугавшаяся, что кто-то их увидит и узнает, забыла об этом через пару секунд, полностью подчиняясь сердцу и ему. Они целовались долго. Трепетно. Нежно. Вкладывая весь посыл, все чувства и эмоции. — Молодые люди, здесь, если вы не заметили, дети тоже гуляют. Сходите лучше в кино и целуйтесь фильмы напролёт. Весна пришла — одни влюблённые кругом… — бормочет старичок, проходивший мимо, качая головой. Смущённая, раскрасневшаяся Тина застенчиво прячет улыбку, прижимаясь телом к Лёше, утыкаясь ему в грудь. — Ммм, действительно, губы в вате. — Будешь знать, как меня пачкать. — Буду. Время летело с какой-то космической скоростью. Хотелось поднять голову к небу и спросить: куда? Куда так быстро уплывают облака, исчезают минуты счастья? Они сидят на скамейке в одном из дворов Киева, смотря на звёздное небо и абсолютно никуда не спешат. Наконец, Тина решается задать вопрос, мучивший с самого утра: — Это твои цветы? — Какие? — Которые утром мне принёс курьер, — Тина не понимает его увиливаний от ответа. — Не понимаю о чём ты, Тин. Может, фанаты снова? — он испытывающе смотрит на неё, а Кароль готова взорваться от возмущения и этой глупой игры, затеянной, как ей кажется, абсолютно зря. — Да что ты, Потапенко. Чайные розы. Не находишь ничего общего с тем букетом, который ты мне приволок на съёмки? — Приволок, значит… Женщина закипает. — Лёш, зачем ты сейчас? К чему этот цирк? Я ведь знаю, что твои розы. Мне до тебя их дарил только один человек… Для чего эта игра? — Какая игра, Кароль? Ты уже совсем с этими съёмками и сценарием? Везде ищешь какой-то изъян, какую-то подоплёку. — Знаешь, иди ты к черту. Не успевает Тина сделать и два шага, как оказывается в крепких мужских объятиях, которые буквально кричат о том, что сопротивление бесполезно: никто никуда её не отпустит. — Я это был, я. Не знаю, зачем сейчас затеял это всё; было интересно понаблюдать за твоей реакцией. Больше не буду, обещаю. — Ты такой дурак, Потапенко. Она, хрупкая, маленькая, хрустальная девочка, таяла в его руках, растворяясь всецело в нём. Кароль тонула. Ныряла в омут с головой, доверяя каждому слову, движению, плавясь от каждого касания и взгляда. И фейерверк эмоций — стоит только увидеть, почувствовать, услышать. Знаете эту цитату, про пальто? «Мне сказали: «Вы в нём немного утонули». «Это верно», — подумала я не о пальто». Она жутко нервничает, стоя на крыльце дома, от волнения не может спокойно стоять на месте, переминаясь с ноги на ногу, без конца сжимая тонкими пальцами края свитера, отчего-то робея перед ним и боясь поднять голову, посмотрев в глаза. Он сам аккуратно приподнимает за подбородок фарфоровое лицо, любуясь голубыми глазами, в которых каждую встречу раз за разом проваливается. — Я могу рассчитывать на то, что ты дала мне шанс? — Я ещё подумаю. Спокойной ночи, Лёшик. Тина быстро целует его в уголок губ и скрывается за дверью, прижимая ладони к груди, пытаясь утихомирить сердце, которые, казалось, вот-вот и выпрыгнет, и побежит вслед за мужчиной. Поговорив с мамой, так и не ответив ей на вопрос о подозрительно счастливом голосе, замечает «+1» в разделе сообщений. Млосно. Холодно и жарко одновременно. А ещё страшно. Отчего-то страшно открывать и читать. Глупо ли? Робко ли? Трепетно ли? Да. «И тебе спокойной ночи, облачко».

Всё во мне о тебе, Всё во мне…