квинтэссенция тепла

Ты глубока, настолько, что не видно дна. Тебе не вариант быть с кем-то, но и одной тебе никак.

Ночь выдалась не из лёгких. Горовая кое-как довела подругу до такси, молясь, чтобы это рыжеволосое чудо поспало хотя бы оставшиеся пару часов до репетиции, а не изводило себя разными мыслями. Знаете, когда, вроде бы, всё хорошо, но внутренний голос съедает тебя? Червячок, появившийся в теле, ест его по крупицам, наседает, изворачивает и ломает кости? Про сон в такие ночи можно забыть. Кароль, пьяная, то ли от чувств, то ли от двух бутылок красного полусухого, что-то лепетала, сопротивлялась, спорила в полубреду, раздражённо постукивая ноготками по стеклу автомобиля. — Фух, как же я устала от этих влюблённых идиотов, — Ира вытянула ноги немного вперёд, удобно устроившись в тёплой машине Орлова. — Вот скажи, Паш, неужели нельзя без всех этих детских игр? Какие-то тупые обиды, нерешительность, ревность без причины? — У Тины по-другому не бывает. «Всё простое нужно усложнить» — наш девиз по жизни. — Они меня заебали. Я в свахи не набивалась. — У тебя ещё есть Каменских, попробуй поговорить с ней. Я уверен, что Лёша, если кому что-то и рассказывал, то ей. — Орлов, иногда ты такой гений. Люблю тебя. — И я тебя Ириш, — пауза —… иногда люблю. — Ты сейчас этой папкой получишь по голове! — увесистая красная папка в руках брюнетки не предвещала ничего хорошего. — Я подарю тебе уголовный кодекс, милая. — Фу, ещё одна твоя телячья хрень и будешь ночевать в машине, согреваясь ароматом моих духов. — Жестокая вы женщина, однако, Ирина Анатольевна. Обмен взглядами, отпечатавшийся где-то внутри. Его ладонь находит её холодную и трепетно сжимает. В салоне тишина. И любовь. А кто-то по-прежнему глушит боль алкоголем. Пытается, во всяком случае. И действия его не обречены на успех; любовные вопросы тем и сложны, что ни черта не поможет; любовь лечится только любовью, не временем, нет. Всё-таки удобно иметь свой бар, место, где можно напиться и отключить мозги. Или сделать вид. Без мозгов в «Моzgi» баре. Игра слов, однако. Но иначе никак не объяснить сумбурный звонок в четвёртом часу ночи? Утра? — Ну и хер с этой Кароль, мир клином не сошёлся ведь. Потапенко практически отчаялся услышать сводящий с ума не первый год контральто, как на том конце провода взяли трубку. — Да, слушаю… — не до конца проснувшийся, сонный голос, не понимающий, что вообще происходит. Тишина. И только тяжёлое дыхание. — Не молчите же, ну. Кто вы? — Тин… Секунда. Одно её имя, сказанное этим человеком, и она плавится. Опять плавится и не видит границ, теряет связь. — Зачем ты звонишь, Лёш? — пытается прокашляться, голос невыносимо хриплый. — Мне нужно было тебя услышать. — Тебе. Опять тебе. Тебе, понимаешь? А то, что я сплю, по барабану, — певица закипает. — Ты мне необходима. Я не могу так, Кароль. Не могу, блять. Он что-то бессвязно шепчет, пытается ухватиться за готовую лопнуть в любой момент нить. И всё, что слышит в ответ, — противный писк, означающий окончание разговора. — Смелая, независимая... Да, конечно. Для других. Строит из себя недотрогу, а на самом деле обычная трусливая девчонка. От себя не убежишь, Кароль. Она не слышит, может только предощущать и чувствовать. И ощущает. И чувствует. Но есть ли в этом смысл? Когда окно и ночь в окне, и они по сторонам, одинаково разные, одинаково схожие.

Прошу тебя только себе не лги, Ты пол меня, я пол тебя, но мы не целое.

Репетиции одна за одной. Молчание, образовавшееся между ними, тяготило, выворачивало наизнанку, рвано било по щекам и убивало. Наша жизнь похожа на график синусоиды: то вниз, то вверх без конца и без краю; радость взлёта и горечь падения. Но невозможно её запрограммировать, вбить в формулу, которая имеет свой чётко выраженный период. Два «пи». Это много ли? Мало ли? Сколько это в человеческой жизни? Грубо говоря, шесть целых и три десятых. Но чего? Дня? Месяца? Года? В чём измеряется жизнь? Каков период счастья и неудачи? Только кто-то из них сделает шаг вперёд, как второй — два назад. Имея подобный ритм и шаг, данный ряд по определению будет расходящимся. Без малейшего права на шанс существования. Лёшу ломало. Жутко ломало. Хотелось лезть на стены и выть. Реветь белугой, чтобы услышала, поняла, приняла. Прыгать по синусоиде стало сродни каждодневному равномерному самоубийству. Тине было не легче, может, даже сложнее. Будучи одной все эти шесть лет, она только сейчас остро ощутила нехватку тепла и надёжного плеча. Мужчины, которому можно довериться, можно позволить себе раствориться и быть слабой. Быть девочкой. — Тиночка, подожди, — голос Балана, доносящийся откуда-то сзади, не даёт открыть двери. — Ты слишком быстро убегаешь после репетиций. Неужели тебе неинтересно пообщаться с коллегами, дорогая? Сжать кулаки. Стиснуть зубы до скрежета. Вдохнуть побольше воздуха. Улыбнуться. Повернуться. И вежливо ответить, не срываясь на грубости, покалывающие язык: — Ты что-то хотел? — Фу, какая ты неприветливая. Как и твой друг. — Прости? Дан хитро улыбается, щурясь, пытливо вглядываясь в лицо, ища малейшие изменения в её мимике. Не дрогнула. — Видишь мою разбитую губу и фингал? Как думаешь, чьих рук дело? — Дверного косяка. К чему эти вопросы? Ты закончил? — на лбу появилась пульсирующая вена, показывающая край терпения. — Зря ты так со мной, Тиночка, очень зря. Это, к твоему сведению, какое-никакое посягательство на жизнь человека, артиста, иностранного гражданина. Не боишься за своего Медведя? — что-то всё-таки дрогнуло, встрепенулось в душе. — Я, конечно, промолчу в этот раз... В этот раз. Если ты согласи.. — Нет, — резко перебивает певица. — Никогда, ты слышишь, никогда. Я тебе не по зубам. А с Потапенко разбирайтесь сами, меня ваши проблемы не касаются. — Мы можем найти компромисс. Он резко прижимает хрупкое тело к стене, так, что Кароль нечаянно ударяется затылком, наваливается на неё своим телом, не давая возможности отступления. Грубо. Опускает руку ниже дозволенного, скользя по бедру, чуть-чуть задевая юбку, оголяя тело. В ответ безуспешные попытки женщины оттолкнуть хотя бы на десять сантиметров и сбежать. Его влажные губы скользят по шее, оставляя в некоторых местах фиолетовые отметины, прикусывая белоснежную кожу. — Ты будешь моей. Выдыхает молдаванин в ухо, жадно вдыхая аромат рыжеволосой и уходит, оставляя её, запутанную и потерянную, одну. Сердце бешено стучит, его ритм заглушает голоса вокруг; нужно восстановить сбитое дыхание. Противно. Противно от самой себя и от слабости. Оттого, что физически не смогла оттолкнуть. — Насть, у меня к тебе разговор. — Да, Ир, что-то случилось? На том конце провода повисла тишина, вероятно, собеседник обдумывал сказанное. — Это не телефонный разговор, но лучшего мы не имеем. — Говори, не томи. — Это касается Лёши и Тины. Он же тебе что-то говорил? Да говорил, я уверена, — короткий смешок. — Горовая, ты в экстрасенсы записалась? — теперь уже обоюдный смех. — Говорил, много чего говорил. Я почему-то ждала твоего звонка последние пару недель. Что скажешь, подруга? — Раз я тебя звоню и мы друг друга вполне понимаем, то волноваться незачем, чувствую. Нужно просто дать кому-то по голове и ждать. Но я не могу видеть эти обоюдные мучения. — Лёша вчера опять пил. Разнёс полбара. И так уже несколько месяцев. Если эти двое наконец-то не поговорят, то чьей-то печени придёт конец и очень скорый. — Понял-принял. Тогда вправляем мозги, пока ещё не поздно? — У тебя есть какие-то идеи? — Настя сидела на кухне и наматывала и без того кудрявые волосы на палец. Потапенко и Горовая давно стали второй семьёй для неё, каждая их проблема — её. Иначе нельзя, понимаете? — Парочка соображений. Увидимся вечером? Приезжай к нам. — До встречи, Ир. Когда вы полнейшие оболтусы на помощь приходят друзья, так ведь? Главное, чтобы они не увлеклись и не переборщили, а то знаете, всякое случается. Жизнь — непредсказуемая штука, никогда не знаешь, где завтра можешь оказаться. Он долго блуждал по холодным коридорам павильона, собираясь мыслями и духом, но никак не решался свернуть в нужную сторону, постучать в нужную дверь. Пару раз подходил, стоя у стены, поднимая руку для стука, и снова опуская её, уходя. Что-то внутри щемило. Разбивалось о скалы одиночества и тянуло. Тянуло к ней. — Тин, подожди, пожалуйста. Нам нужно поговорить, — легонько касается руки у входа. Успел. Ещё не сбежала к своему палачу. — А есть смысл, Лёш? Тина медленно разворачивается, пытается закутать шею в шарф, нервно поджимая губы; и внутри всё трепещет с новой силой. Каждый раз, когда касается, когда слышит, когда ощущает знакомое тепло рядом. Кароль надеется, что Потапенко, изучающий в который раз её уставшее лицо, не увидит фиолетовых отметок, оставленных молдаванином пару часов назад. Лишь бы не заметил. Лишьбылишьбылишьбы. Она волнуется, сама того не осознавая. После признания Ире прошло несколько дней, но сказанные вечером слова не укладываются в голове, не складываются в хорошо продуманный и отработанный за годы сценарий жизни. Выбивают почву из-под ног. Лёша замечает. Не сразу. Возможно, если бы не её рваные, импульсивные движения рукой и шарфом, только привлекающие внимание, а не отводящие его, он бы и не увидел. Кровь закипает в венах, глаза наливаются красным огнём; становится трудно дышать. Резко хватает за запястье, сжимая до боли. — Это что такое, Кароль? Решила подыграть Завадюку? Хороша, ничего не скажешь. Молчит. — Так сколько же ты стоишь, м, поп-дива Украины? — Мне больно, — сглатывает ком в горле, но он отчего-то не уходит. — Отпусти. — Мне тоже больно, Тина. Каждый ёбанный раз больно, когда я вижу тебя, — тупая ревность застилает глаза, и он не видит ничего, сильнее сдавливая хрустальную до побелевших костяшек. — Ну так сколько, Кароль, сколько тебе заплатить за ночь? Она замахивается левой рукой. Получается не так сильно, как могло бы быть, но ладонь нестерпимо печёт, как и что-то алое в груди. Внутренняя птица просится наружу, бьёт крыльями по прутьям клетки не может выбраться. Ей трудно дышать. Невыносимо трудно дышать. — Что же ты наделал, Потапенко... а я дура полюбила, — растерянно шепчет и, замечая его смятение, выдергивает руку, быстрым шагом удаляясь.

И не друзья и не враги. Я твой недостаток, ты Моя Вселенная.

Внутри Лёши что-то трескается по швам, как стекло. Тёплая жидкость растекается по телу, окутывает с ног до головы и беспрестанно крутит в голове её последние слова. «Полюбила. Полюбила. По—лю—би—ла. Полюбилаполюбилаполюбила». И хочется кричать, кричать об этом всему миру, плакать, шутить, бежать, целовать до умопомрачения, любить каждый миллиметр тела и молчать. Хранить где-то глубоко внутри, не подпуская чужих, скрывая от лишних взглядов. Он не бежит за ней следом, оставаясь на месте у входа в павильон. Им просто нужно время. Простое, не подгоняющее время, как в той самой теории, где любых двух людей разделяют двадцать шагов. Мы должны сделать свои десять шагов и остановиться. Если тебя там не встретили, не совершай одиннадцатый — потом придется делать двенадцатый, тринадцатый — и так всю жизнь... Конечно, есть соблазн сделать лишний шаг навстречу, но это будет нарушение границ партнёра и нарушение баланса «давать-брать». Это как балансирование на детской качалке. Причём не просто балансирование, а сближение, если двое двигаются синхронно, то равновесие сохраняется, и доска находится параллельно земле, удерживая их на плаву. А если один из них начинает идти быстрее, сокращая расстояние, то баланс исчезает, положение доски даёт сильный крен, и партнёр, который двигался медленно, вынужден спрыгнуть. Каждый из них должен сделать свои десять шагов.

Наверно это нелепо, но я Скучаю без тебя, моя Вселенная.