квинтэссенция тепла

Я знаю, як часом буває самотньо, До тебе півкроку, до тебе безодня.

«Дура. Какая же я дура, Господи. Неужели он и вправду считает, что я одна из?.. За что? За засосы, которые поставили против моей воли? За то, что отказала? Что приехала к нему тогда посреди ночи? За что?» Кароль бежала против ветра и моросящего дождя, больно бившего по щекам. Чувство, словно ты ожерелье, нить которого порвалась и все бусины хаотично рассыпались на пол, отбиваясь от поверхности, подпрыгивая и с новой силой ударяясь, задевая струны души. Боль, как свинцовая пуля, проникла в сердце, затем рикошетила по всему телу, задевая каждую его клеточку и забирая всю жизнь. Достигла разума и окутала пеплом сожжённых надежд. Не спастись. Она бежала от проблем. От слов, сказанных на сквозняке пару часов назад, до сих пор опаляющих губы, выжигающих мягкую плоть. От себя. Запихивала чувства куда-то вглубь, надёжно скрывая от других, давясь ими, задыхаясь, поглощая ложками, как стекло, царапающее стенке нутра своими острыми когтями. Изводящее его и её саму. Рыжеволосая лежала на полу, не в силах подняться. В луже вина, взявшегося непонятно откуда и выплеснутого во время очередной бури истерик.

Маленька сховалася в темряві, лячно. Я все відчуваю, я всю тебе бачу.

«Прости меня дурака, пожалуйста», — где-то противно пискнул телефон, подавая признаки жизни, а затем и вовсе потух, разрядившись в ноль. Занятая разглядыванием белёсого потолка, Тина даже не думала вставать. Всё потом. Утром. Лёша не находил себе места, изводился дурными мыслями, лезущими в голову и не желающими её покинуть хотя бы на ночь. Только не сейчас. Эта хрустальная девочка настолько плотно засела в сердце, что вынуть её оттуда приравнивалось к ампутации души, высасыванию всего живого из тела вместо дементора. Такая манюня, такая крохотная, смелая и трусливая одновременно, сильная и слабая, мудрая не по годам и наивная дурочка, которую хочется прижать, привязать к себе навечно для сердечной красоты. Для любви. Для жизни. И любить. Любитьлюбитьлюбить, не прекращая. Так и уснул с горящим экраном в руках в надежде на. — Рассказывай, что уже надумала, — Настя удобно расположилась в кресле, сидя напротив Иры, вглядываясь в лицо. — Скоро финал и «after party». Тина не особо любит подобные мероприятия, учитывая усталость от работы и её внутренний аскетизм, но это всё только снаружи; внутри, поверь, она ещё та штучка. — Ещё бы, сам мистер юмор клюнул и попался, как шестнадцатилетний мальчишка, — улыбка. Искренняя, понимающая, подбадривающая. — И что ты предлагаешь? Силой затянуть туда Кароль? Хах, я представила утренние заголовки: «Экс-жена Потапа и его экс-вокалистка с помощью других небезывестных личностей притащили поп-диву на постпрограммную тусовку»! — Не, ну настолько издеваться мы, конечно, не будем. А уговорить её как-то придётся. Это я возьму на себя, всё, что требуется от тебя — не дать Потапенко раньше уйти. Без понятия, чем закончится этот сезон и какое состояние будет у наших звёзд. — Он сказал, что уйдёт, если проиграет… — Брось! Если останется она, останется и он. Увидишь, — хитрая улыбка и брюнетка напоминает больше лису, нежели человека. — Задание принято — притащимся на финал и будем смотреть в оба. Главное, чтобы Завадюк со своим сценарием лишнего не натворил. Иначе, снова полвечера выслушивать: «Он пялился на её зад, совсем охренел молдаванин. А этот «кусь»… ты видела? Нет, ну ты видела эту хрень? С какого Кароль вообще молчит и ни слова не скажет в ответ? А, конечно, как я мог забыть, мы же королева. Её Величеству только льстит подобное внимание со стороны, плевать, какой ценой. Один сплошной пиар. Смотришь на её истории в инстаграме и думаешь, на живого человека я подписан или на пиар-компанию». — Нихерово так Лёшеньку, однако, зацепило. — Думаю, как и Тину. — В яблочко. Жизнь их, а ощущение, что моя. — Хочу, чтобы был счастлив. — И я, Насть, и я… Вмиг серьёзная Горовая осушает бокал с шампанским, противно морща нос от холодного ветра, которым пронизана вся комната. Разговор плавно перетекает в обыденное русло, где темы переплетаются настолько сильно и странным образом, что вникнуть кому-то со стороны нереально. — Тиночка… — и снова раздражающий голос над ухом, обладатель которого в очередной раз нарушает границы, прижимая к себе. — Дан, неужели я настолько непонятно излагаю свои мысли? Говорила уже и повторюсь: отстань от меня. Найди себе девушку и морочь мозги ей. Причём здесь я? — Притом, Кароль, что ты слишком сексуальна. Холодна и сексуальна в своих обтягивающих и выделяющих пикантные места платьях. А я мужчина с нерастраченной энергией и возбуждением от твоих прогибов. Сложишь в уме дважды два, Та—ня? — Иди ты к чёрту. Тебе лёгкодоступных девушек не хватает? Или уже всех перебрал? Или и они не дают такому павлину, как ты? Думал, распушил хвост и секс-символ? Ни черта. — Ты меня заебала. В карих глазах ненависть и желание. Тупое животное желание, застилающее всё пеленой, отключающее здравый разум и способность мыслить. Тот же коридор, те же стены, то же тело грубой силой прижатое к холодной поверхности. Она выжидающе смотрит, не прерывая зрительного контакта, ведь опустить глаза равносильно проигрышу в схватке. Кричать, тем самым унизив себя, не вариант. Всё, что у неё остаётся, — время. Стоять и ждать; вдруг обойдётся, как в прошлый раз? — К чему все твои вырезы в зоне декольте? Платья с разрезами до бедра, заигрывающие взгляды и обкусанные губы? Я всё вижу. Зачем ты сейчас ломаешься, Кароль? Или стонать под увесистым телом тебе по вкусу? Проверим? Он шепчет это вполголоса, но каждое слово дробью звучит в голове, проникает в мозг и ездит по кругу, как заевшая кассета. Пальцем проводит по щеке, вызывая внутреннюю дрожь, трактуя её, как невыразимое, скрытое желание девушки. Он знает, что не любит. Знает, что после возненавидит, но останавливает ли это пьяного человека? Втискивает в гримёрку, захлопывая за собой двери. Бросает на диван, нависая телом сверху и осыпая возбуждающее тело влажными поцелуями, одной рукой закрывая рот, а второй заламывая руки за спину. Его ласки отзываются тупой болью в каждом уголке женского тела. Она максимально сильно сводит колени, брыкается, мычит что-то не членоразделительное, пока не ощущает ярую пощёчину на себе. Потеряв контроль и связь с миром, обмякает в чужих руках, давая доступ к. Дан разводит ноги своим коленом, надавливая на пульсирующее место и засасывая кожу чуть выше ключиц. — Не морозься, Тиночка, я же знаю, какой горячей ты можешь быть. Давай, покажи на что ты способна… Тусклый свет люстры. Лёгкое дуновение ветра и растерянные голубые глаза. Ткань трещит и пуговицы рассыпаются, ударяясь о паркет. Похотливый взгляд скользит по полуобнажённому телу, рука опускается ниже, задевая грудь и грубо проникая под нижнее бельё. Пытается проникнуть глубже, что получается с трудом. Сухо. Она закусывает губу, ощущая металлический привкус, и старается не разрыдаться прямо сейчас. Перетерпеть. Просто перетерпеть и снова восстать из пепла, как когда-то давно. — Вот же, сука. Что, не хватает твоего Лёшечки? Или у тебя не только он, а, Кароль, сколько их? Не рассказывай мне сказки про трудолюбивую девочку, которая добилась всего сама и честным трудом. Хотя, знаешь, стонать — это тоже труд. Он смеётся так гадко, что хочется закрыть уши, оглохнуть и больше не слышать. В голове кадрами мелькают светлые глаза, а по щекам — рекой соль. — Тин, в тысячный раз изви… Лёша, как всегда, без стука и без спроса залетает в гримёрку и застывает на месте, видя развернувшеюся картину. Он замечает Тину, вжавшеюся от его взгляда в диван, заплаканную, сломленную, забитую; и Дана, практически лежащего на ней, едко улыбающегося. — О, Потап, проходи. Мы как раз говорили о тебе. Хочешь посмотреть, как твою зайку оттрахает другой? Или присоединишься к нам? Дальше всё происходит как в тумане: Балан оказывается резко прижатым к противоположной стене, крепкая рука медведя наносит пару ударов в пах, живот, лицо, сумбурно, импульсно, рассекая бровь, а затем давит на горло, душит. Он совершенно не соображает; в голове картинки того, как его малышку касается своими ручищами чужой мужчина. Лёша оступился бы, ушёл, если бы знал, что её выбор, если бы не видел слёз и немой просьбы, мелькнувший в первые секунды в глазах. «Спаси», — кричали они, и он слышал. — Не нужно. Он того не стоит, отпусти, пусть уходит, — тихо просит Кароль, и мужчина не в силах отказать. Кому угодно, но не ей. — Проваливай отсюда, парнокопытное, чтобы больше ты ближе, чем на метр, не подходил к ней. Если увижу — убью, будь уверен. И Тина тебе не поможет. Потапенко, в буквальном смысле этого слова, выкидывает молдаванина из комнаты, закрывает двери на ключ и стоит, не решаясь повернуться, не зная, что говорить в такой ситуации. Не зная, как быть. А девушке хочется выть. Ей кажется, что единственно любимый после сына и Жени мужчина теперь навсегда непреодолимо далеко от неё. — Не молчи. Пожалуйста. Не молчи. Немолчинемолчинемолчи, — голос больше похож на крик, застывающий в воздухе и разрезающий эту вечернюю тишину. — Я тебе противна теперь, да? Конечно, ты ведь из жалости, как я могла подумать о чём-то другом… Всё, уходи. Помог — спасибо. На этом, пожалуй, достаточно. Она волнуется. Пытается кое-как прикрыть тело разодранной блузкой, собираясь с мыслью, что вновь одна. Цикличность её жизни не удивляет, лишь раздирает новые раны, оставляя на теле рубцы. Он резко поворачивается, подлетая к ней, пальцами ласково вытирая дорожки слёз. Певица вздрагивает, не до конца отходя от близкого присутствия другого мужчины. — Не бойся меня, — шепчет успокаивающе продюсер и она верит с полуслова. — Какая же ты глупая, Кароль, как же ты глупая… — прижимает к себе, водя руками по спине, успокаивая всхлипывающее и поддергивающее от этого тельце.

Я ковдрою теплою, кожухом стану, Якщо ти попросиш, Як не перестанеш.

Лёша как спасательный круг. Она вжимается в его тело, абсолютно подчиняясь и растворяясь в человеке, захлёстывается чувствами и задыхается, заново возрождаясь в крепких объятиях, не дающих упасть. Никогда не дающих упасть. Он такой большой и тёплый, что всё внутри дрожит от каждого касания. Палец скользит по лицу, очерчивая знакомые до боли в сердце линии, и замирает на одной из багровых отметок. — Дан не успел, Лёш. Ты вовремя, — вдох. — Мой спаситель. Мой спа—си—тель. Мой.

Скажи, чи Нам з іншими буде так само, Руками, плечима, волоссям, вустами?

Рыжеволосая привстаёт на носочки, руками обхватывая родное лицо, и целует. Так робко, трепетно, аккуратно, что внутри всё переворачивается, рушится по клеточкам и замирает. Распадается на атомы. Только бы дышать. Толькобыдышать всей грудью. Плавно вдыхать разгорячённый комнатный воздух и просто быть рядом, любить до схождения с ума, до боли в суставах и приятной неги. Растворяться без остатка, как оксид кальция в щёлочи, плавиться, как лёд при нулевой температуре, сгорать дотла, как недописанный стих на тетрадном листе. Отстраняется, растерянно глядя в глаза, рассеянный свет люстры не даёт нормально сфокусировать взгляд, и приходится щуриться. — Не бойся, Тин, я рядом. Всегда. Только позови, — хаотично целует в пунцовые щёки, курносый нос, лоб, за ушком, в макушку, чуть дольше задерживаясь у виска. Целует, целует, целует, крепко сжимая в объятиях, давая ощутить поддержку и трепет. И в этом столько трепета, нежности, тепла. Любви? — Ты устала, поехали домой, я отвезу. —…там Паше нужно позвонить. Он будет волноваться. — Ира решит нашу проблему. Мне позвонить или ты? — пауза. Лёша знает, насколько важно его девочке ощущение свободы. — Ты. Мужчина быстро набирает номер экс-жены, обмениваясь с ней парой фраз, и скидывает звонок, по-прежнему прижимая певицу к себе. Она прячет своё лицо, до сих пор солёное, утыкаясь носом в плечо и вдыхая родной запах. Так спокойнее. Потапенко снимает с себя толстовку, посильнее кутая облачко, скрывая произошедшее от лишних глаз, блуждающих за дверьми, а главное, от неё. В обнимку выходят из съёмочного павильона, не обращая никакого внимания на снующих по кругу коллег. Он открывает двери, помогая сесть, и накрывает клетчатым пледом. Тина засыпает в первые десять минут, только голова соприкасается со стеклом в машине. Он, наслаждаясь умиротворённым лицом и её естественной красотой, ведёт машину медленно, отпечатывая в памяти все мгновения, связанные с ней, выделяя для этого большую часть своего разума. И любуется. Влюбляется с каждой секундой всё больше (а можно ли?), не боясь разбиться, не думая об этом совершенно. Есть только ночь, дорога, спящий Киев и они, несущиеся просторами улиц, разрезающие его тишину и покой. — И я тебя люблю, малышка, и я. Шепчет в тишину, ласково поправляя упавший на глаза золотистый локон. Он знает, что спит и не слышит. Но этого и не нужно сейчас. Всему своё время. А любовь… Она ведь в каждой мелочи, в каждой детали, взгляде, улыбке, подрагивании ресниц и дрожи рук. Она измеряется в табунах муравьёв по телу, умноженных на время отсутствия сердцебиения. Из-за неё.

Тебе, тебе не продам і не позичу, Тепер, тепер скелею із солі стану, Але, але віритиму мов в останню.