Песок, взлетевший вверх

Привычка Блада к раннему пробуждению нередко служила ему во благо. Он вообще отличался способностью высыпаться достаточно быстро и возвращаться в явь с ясной головой – тому способствовали многие обстоятельства его бурной жизни. Военному необходимо быть наготове при первом же сигнале тревоги, пленнику ради своего же блага лучше спать чутко и быть начеку, врача могут разбудить хоть посреди ночи. Так и вышло в то злосчастное июльское утро, когда покойный Джереми Питт привез его в усадьбу покойного же Эндрью Бэйнса к раненому лорду Гилдою – вполне вероятно, что тоже покойному. Сейчас ирландцу казалось, что от тех событий его отделяли не только мили, но и годы – и в то же время они были свежи в памяти, точно жуткий навязчивый сон. Порой они и в самом деле пролетали перед его взором во сне, и, просыпаясь, доктор какое-то время отстраненно пытался понять, что же было реальным – холод тюремных стен и звон цепей, грубые окрики надсмотрщиков за тростниковыми стенками его хижины, или же мягкий рокот волн за бортом и пробирающийся в каюту рассеянный утренний свет. Так вышло и на следующую ночь после разговора в капитанской каюте. Блад пробудился еще затемно, и долго лежал с открытыми глазами и тяжестью на сердце, все еще во власти печального сна. Ему привиделся путь из Бристоля на Барбадос, который он проделал в трюме «Ямайского купца» в числе полусотни приговоренных к рабству ссыльных повстанцев. Мрак, духота и зловоние, изнурительный голод и выражение обреченности на лицах людей – все это ожило в его памяти с болезненной точностью. Многие из тех пленников не дожили до прибытия в порт, угасая на глазах врача, который был не в силах им помочь. Капитан судна-работорговца позволил Бладу лечить заключенных лишь к середине плавания, спохватившись, что теряет груз, который все-таки стоит денег. К тому моменту злосчастный Бэйнс уже скончался на руках у Блада, впав в забытье и больше уже не очнувшись. Сожалел ли он в те последние дни, что укрыл в своем доме лорда Гилдоя и навлек непоправимую беду на всю свою семью? Верил ли до конца, что королевское правосудие еще способно одуматься и прекратить калечить без разбора жизни ни в чем не повинных людей? В бреду он звал жену и дочь, шептал их имена, умолял о прощении. Склонившись к нему в его предсмертные минуты, Блад разобрал обрывок жалобной фразы, от которого его мороз продрал по коже, несмотря на царивший в трюме убийственный жар: - Ведь мы же в христианской стране… раненый… во имя Господа… Умирающий повторял слова самого Блада, которыми доктор успокаивал его за миг до прибытия драгунов. Ирландец отчетливо понял в тот миг, что уже никогда не забудет той фатальной ошибки – веры этим словам больше не было и быть не могло. И вот они вновь зазвучали в его памяти, оживая во сне, и снова замирало и обрывалось дыхание измученного человека, отдавшего Богу душу у него на глазах… И хотя льдисто-синие глаза эти уже открылись, взгляд их был неподвижен, устремлен в пустоту, в гнетущую марь прошлого. Постепенно вливавшийся в каюту сквозь приоткрытое окно свежий морской воздух приводил его в чувство - точно отпаивал прохладной водой после обморока. Воспоминания никуда не девались, но явь проступала все отчетливее, бережно кладя невесомые теплые ладони ему на плечи. Прекрасный «Синко Льягас» не был той прогнившей посудиной работорговца, запах смерти не теснился в его каютах, пусть сама смерть и была хорошо знакома боевому кораблю. Ирландец не был здесь своим – но не чувствовал себя пленником, особенно сейчас, вырвавшись из сна о тех временах, когда по-настоящему был узником. И все-таки вновь заснуть он не мог. Он ждал еще какое-то время, надеясь, что сумеет вновь задремать, убаюканный уютом и безопасностью своего временного прибежища. Но небо за окном понемногу светлело, вот-вот должны был забрезжить первые неяркие лучи на горизонте, и ирландцу стало ясно, что его ночной отдых окончательно иссяк. Наскоро одевшись и приведя себя в порядок, он покинул каюту, оставляя ее проветриться от набившихся за ночь призраков. Привидений он не страшился даже в детстве, взбираясь на старый скрипучий чердак родительского дома – но слишком уж грустно и тоскливо было ощущать холодок их присутствия и знать, что помочь он уже ничем не в силах. Выйдя на палубу, Блад окончательно стряхнул с себя остатки дремы при виде того, что открылось на горизонте в отсветах близкой зари. Впервые за долгое время перед его взором лежала земля – затянутая туманной дымкой полоса побережья простиралась далеко на восток и запад, напоминая скорее берег материка, нежели очертания острова. Если бы курс корабля не был известен ирландцу заранее, он мог бы принять эту землю за сам Мэйн, однако сейчас он не имел сомнений относительно того, что «Синко Льягас» находился на испанской территории близ Гаити. Скажи ему кто-либо еще год назад, что он будет столь спокойно ощущать себя в подобном месте, Блад ядовито рассмеялся бы этому человеку в лицо – но то был совсем другой Питер Блад, не знавший еще Барбадоса. Не выпало ему тогда шанса взглянуть с обратной стороны ни на английский, ни на испанский флаг. - И вот она, земля, как я и обещал, - испанская речь за его спиной прозвучала мягко и вкрадчиво, так, что даже внезапность этого бархатного голоса не заставила ирландца вздрогнуть. Положительно, на его памяти дон Диего был первым человеком, способным совершенно бесшумно подойти к нему по дощатой палубе. Намеренно тот подкрадывался, или просто следуя привычке – бог его знает… - Вы сегодня рано, друг мой. Так соскучились по виду побережья? - Так устал от снов, что не дождусь рассвета, - усмехнулся Блад, полуобернувшись к капитану, стоя у изгиба борта, ограждающего квартердек. Испанец оказался рядом в несколько шагов, неспешных и все так же необъяснимо тихих. – Вам наверняка это знакомо – сновидения, после которых глаза вновь закрывать не хочется. - Представьте себе, дон Педро, слишком знакомо. Меня всю ночь мучили кошмары, - фыркнул дон Диего, с видимым удовольствием подставляя лицо теплому отблеску близкого восхода. – Снилась какая-то несусветная дрянь, причем, вы будете смеяться – с вашим же участием. Единственное, что запомнилось – вы никак не могли найти на небе Полярную звезду и о чем-то со мной спорили. А больше ничего не помню… но пробуждение было не из приятных, - он поморщился, облокотившись на фальшборт. Но что бы ни нашептали ему ночью забытые кошмары, им не удалось надолго отравить настроение испанцу: в его тоне и выражении лица слишком уж явно читалось радостное предвкушение, почти ликование. Любопытство живо проснулось в ирландце, заглушая и его собственные тоскливые ночные мысли. - Я настолько тяжкий ученик, что вы и во сне страдаете от моей путаницы со звездами? Да еще и спорить с вами взялся? – сочувственно вздохнул он с наигранной грустью, вызвав легкую улыбку у собеседника. – Бог с вами, друг мой, выучу я эту грешную карту, лишь бы вы спокойно спали. Поберегите себя и не переживайте. Хотя для исстрадавшегося от кошмаров человека вид у вас и так на диво цветущий. Признавайтесь, что за милосердные ангелы вас успокаивали под утро? - Были бы здесь ангелы, заглянули бы к вам в первую очередь. После того, что вы пережили от этих английских собак, Божье милосердие вам нужнее, чем мне, - отозвался испанец мягко, с серьезностью во взгляде. – Но Господь и в самом деле, видно, услышал нашу вчерашнюю беседу. Я радуюсь, потому что вот на том корабле нас наверняка уже заметили. И меньше чем через час я обниму брата. - На том корабле? – Блад удивленно поднял бровь, но, проследив за направлением взгляда капитана, получил исчерпывающие объяснения. Увлеченный близостью земли, он и не заметил поначалу, что справа по борту, милях в трех-четырех от «Синко Льягас» в самом деле маневрировал большой военный корабль. Он, судя по всему, только что совершил разворот и устремился к ним, уверенно идя на сближение. Насколько ирландец мог судить с такого расстояния, неизвестное судно размерами и мощью превосходило «Синко Льягас», но это обстоятельство уж точно не могло стать причиной тревоги. Даже без интригующей фразы дона Диего было ясно, что крейсирующий в этих водах корабль мог быть только испанским – а стало быть, дружественным. Безумие этой формулировки заставило Блада про себя нервно рассмеяться, благо, хватило самообладания не выразить этого вслух. - Похоже, кто-то точно так же жаждет встречи. Идут под всеми парусами, - он вглядывался в приближающееся судно, и взгляд его опытных глаз становился одобрительным. – Однако, что за славный корабль… - «Синко Льягас» все же быстроходнее, - беззлобно усмехнулся дон Диего. – Не мог этого не сказать, ревность взыграла. А корабль в самом деле славный, дон Педро. Это «Энкарнасион», флагманское судно нашей эскадры. Он принадлежит главнокомандующему испанского флота в этих водах, дону Мигелю де Эспиноса-и-Вальдес. И вот ему-то, видно, не терпится нас догнать. - Так капитан этого судна… - Мой адмирал, все верно. И мой же старший брат, - улыбка испанца была задорной и теплой, и Блад лишь теперь понял, насколько угадал вчера со своим тостом и добрым пожеланием. И благословил же кто-то свыше эту семью, подумалось ему. Такие отношения среди родных процветали далеко не всегда, особенно если речь шла о людях гордых и вспыльчивых, порой надменных и злопамятных. Все это, вероятно, было свойственно семье де Эспиноса, - но ирландец уже наблюдал, как сердечно относились друг к другу Диего и Эстебан, и теперь непритворное оживление капитана дорисовывало картину касательно его брата. Так вот он кто, единственный человек, которому Диего доверял, как своему командиру, не терзаясь при этом своим положением… Блад неплохо знал человеческую натуру, и мог сказать, что многие, напротив, восприняли бы подчинение брату куда болезненнее, вплоть до неприкрытой ненависти. Сейчас ему выпала встреча со счастливым исключением. Когда расстояние между кораблями сократилось до четверти мили, оба судна легли в дрейф, обменявшись приветственными сигналами. С борта «Энкарнасиона» была спущена шлюпка, которая направилась к «Синко Льягас», рассекая спокойные, по-утреннему ленивые и невысокие волны. Едва вынырнувшее из-за горизонта солнце заливало поверхность моря янтарным светом, теплыми отсветами ложась на силуэты кораблей и людей. В приближающейся шлюпке угадывались очертания восьмерых гребцов, слаженно работавших веслами, еще один человек сидел на носу, подняв голову и вглядываясь в надвигающуюся громаду боевого корабля. - Странно, что адмирал решил нанести нам визит. Не стал ждать, что вы отправитесь к нему, - вполголоса заметил Блад, когда все необходимые распоряжения были отданы капитаном. Дон Диего обернулся к нему, и ирландец успел заметить, как выражение задумчивости на его лице сменилось понимающей усмешкой. - Я и сам удивился было… Но брат слишком хорошо меня знает. Мне придется объясняться перед ним кое-в чем таком, о чем господам офицерам на «Энкарнасионе» не надо слышать, чтобы лишний раз не пришлось потом забывать. А здесь никто ничего нового для себя не услышит. И никого не удивит снисходительность сеньора адмирала к неким моим маневрам. Особенно при том, как удачно они завершились, - испанец подмигнул своему гостю, спускаясь с ним на шкафут. Там уже стояли четверо старших офицеров и юный Эстебан, в чертах которого за взрослой сдержанностью угадывалась искренняя радость. Еще одно живое доказательство того, каким желанным гостем для своих родных был дон Мигель… У самого Блада грядущий визит адмирала вызывал смесь любопытства и тревоги – последнее объяснялось тем, что высокородный гость наверняка станет задавать вопросы о нем, спасенном с Барбадоса. И хотя мнимый дон Педро Сангре уже заранее продумал общую канву и детали своей истории, проверить ее правдоподобность ему только предстояло. Блад отвлекся от этих мыслей, внезапно встревоженный тем, как резко замер шедший рядом с ним дон Диего. Испанец как раз переступал с последней ступени лестницы на доски палубы, когда, вздрогнув всем телом, он пошатнулся и едва не оступился, потеряв равновесие. Он вцепился в ограждение борта, тяжело опираясь на резной поручень, его лицо смертельно побледнело. Ирландец подхватил его под руку, опасаясь, что капитан не удержится на ногах, лихорадочно пытаясь понять причину этого странного приступа. Заметив неладное, Эстебан ринулся к отцу, но тот уже выпрямлялся, поддерживаемый Бладом. Дон Диего тяжело и рвано дышал, неловко прижав руку к груди, его черты исказила гримаса удивления и боли – но боль эта, видимо, уже схлынула, угасая окончательно в считанные секунды. Испанец приходил в себя, растерянно глядя на удерживавших его с двух сторон людей – испуганного Эстебана и сосредоточенного Блада, который успел расстегнуть и ослабить его воротник, когда он начал задыхаться. - Я в порядке… уже закончилось, - хрипло выдохнул он, все еще прижимая ладонь к груди напротив сердца. – Что за чертовщина?.. - Осторожно, друг мой, без резких движений, - доктор не спешил отпускать его, и Эстебан оставался рядом, переводя взгляд с отца на Блада, вслушиваясь в слова врача. – С вами это впервые? Где-то болит еще? - Первый раз такое, клянусь Богом… - краска постепенно возвращалась на лицо капитана, на котором все явственнее читалось недоумение. – Понятия не имею, что это было, но сердце заболело адски. Было больно дышать, и… но сейчас, кажется, все прошло. Уже ничего такого не чувствую. - Вы уверены, отец? – Эстебан говорил негромко, избегая привлекать лишнее внимание команды к застигшей их командира слабости. Однако сдержанность эта давалась встревоженному юноше ценой видимого усилия. – Возможно, стоит сеньора Мартинеса предупредить? - Дон Эстебан прав, - поддержал Блад, бросив быстрый взгляд на покачивавшуюся среди волн шлюпку, пока еще находившуюся достаточно далеко. – Такие вещи даже здоровому человеку игнорировать не следует. Пусть лучше еще один врач лишний раз скажет, что вы в порядке, и что-то подобное не случится с вами в разгар боя. - Понимаю вас, но не прямо сейчас же, - испанец уже перевел дыхание, достаточно уверенно держась на ногах, чтобы не нуждаться в опоре. – Я должен адмирала встретить, как подобает. Не беспокойтесь, я не рухну без чувств на палубу, - он слегка улыбнулся, но во взгляде его еще мелькала тень пережитого испуга. Эстебан упрямо тряхнул головой. - И все же позвольте мне сейчас поговорить с доктором. Когда дядя поднимется на борт, он вряд ли расстроится из-за того, что вы отлучитесь ненадолго, - юноша говорил почтительно, но весьма настойчиво. – Он сам потребовал бы этого, если бы узнал, что вам сделалось плохо. Возражать дальше дон Диего не стал, и его сын покинул палубу, успев искоса взглянуть на оставшегося рядом с тем Блада. Ирландец едва заметно кивнул ему, угадав его мысль: Эстебану было явно спокойнее знать о присутствии еще одного опытного врача возле отца. Испуг юноши был ему более чем понятен. Люди отчаянной профессии, к которым принадлежал дон Диего, всю свою жизнь подвергают себя риску в бою – здесь остается полагаться только на собственные умения и на милость Божью. Но то была опасность понятная и привычная, а вот угроза изнутри, внезапный приступ, быть может, затаившаяся болезнь страшили куда больше. Людям всегда свойственно было бояться неизвестности – и бездействия. - Ваш сын сильно за вас переживает, - негромко произнес Блад, когда младший де Эспиноса скрылся из вида. – В самом деле, друг мой, не стоит противиться осмотру. На месте ваших родных я бы вел себя точно так же. - Вы и на своем месте вели себя схожим образом, - на сей раз улыбка, тронувшая губы капитана, уже не была болезненной и бледной. Если бы ирландец не видел собственными глазами, в каком состоянии был дон Диего минуту назад, он не мог бы предположить малейшее нездоровье в этом человеке. – Спасибо вам, дон Педро. Вы очень вовремя оказались рядом. Но что до осмотра… друг мой, вы ведь тоже врач. Вы же все видели. Наверняка я в полном порядке, а это было просто случайностью. Я слышал когда-то, что сердце может остановиться без причины у совершенно здорового человека – просто что-то в теле вдруг дает сбой. Может, со мной что-то в этом роде и стряслось, только Бог миловал, и остановки не случилось. Сейчас я чувствую себя хорошо, - испанец внимательно и спокойно глядел на собеседника. – На ваш взгляд, дон Педро – я здоров? - Я не вижу признаков болезни. И думаю, сеньор Мартинес согласится со мной, когда проведет осмотр, - Блад сдержался от ироничного тона, не желая дразнить капитана дальше. Самообладание дона Диего было явно подточено пережитой встряской: испанский гранд на миг закатил глаза, едва слышно пробормотав: «сговорились!» Ирландец осторожно взял его ладонь в свою, а затем слегка сдавил пальцами запястье, считая пульс. – Сейчас сердце у вас бьется ровно. Но мне показалось, что вы что-то недоговорили, когда пытались объяснить, что с вами было. Не хотели встревожить сына, или дело в чем-то другом? - Не рискну лгать врачу, тем более, такому наблюдательному, - испанец поморщился, не спеша высвобождать свою руку из чужих пальцев. – Но я очень не привык произносить слово «страх» применительно к себе. А тут… В общем, в тот момент я не просто чувствовал боль, мне было нестерпимо страшно. Я не приступа испугался… у этого не было причины. Секунду назад все было в полном порядке, а затем мне показалось, что у меня от ужаса сердце рвется, и я умираю. Как в сегодняшних кошмарах, - он пожал плечами, пытаясь вернуть себе безмятежный вид. – Глупо, сам понимаю это. - Отнюдь нет. Быть может, это ваши кошмары вам и оставили такой прощальный подарок. Это многое бы объяснило, - задумчиво откликнулся ирландец. Он осторожно и как бы ненамеренно, по рассеянности, удерживал ладонь собеседника – слишком гордого, чтобы самому искать поддержки. А между тем это ненавязчивое прикосновение, похоже, изрядно того успокаивало: отстраниться он не пытался. – В моей практике подобное бывало. Нервное потрясение подчас оставляет физические следы. Если человек впечатлительный, или… само впечатление слишком сильное, он может без видимой причины начать испытывать головную боль, задыхаться, и так далее. Но при этом он совершенно здоров. Ваш страх, о котором вы мне рассказали – хороший признак. - В самом деле? – голос капитана прозвучал слегка язвительно, но врач уже достаточно знал натуру этого человека, чтобы понять причину этого тона. Дело было не в недоверии, а все в той же болезненной гордости, уязвленной сделанным признанием. - Я не издеваюсь, друг мой, - примирительно ответил Блад, не покривив душой. – Если случившееся с вами – след душевной встряски, а не телесного недуга, то вам не угрожает опасность. Убедитесь только, что сердце у вас в порядке, и можете забыть об этом, как забыли свой сон. - Право же, теперь я вдвойне рад, что забыл его, - выдохнул испанец, вновь вглядываясь в покачивающуюся на волнах лодку, теперь уже вблизи от борта «Синко Льягас». – Боже милосердный, если это отозвалось так даже наяву… я не желаю вспоминать. Эти слова поставили точку в обсуждении произошедшего. И все же теплые пальцы ирландца продолжали оберегающе поддерживать изящную кисть капитана, все с той же рассеянностью еле ощутимо поглаживая загорелую оливковую ладонь. Быть может, неосознанно оба они, стоя на палубе бок о бок, ощущали: живое касание способно прогнать ночные видения и не подпустить их больше.