Песок, взлетевший вверх

Самообладание не изменяло Бладу в самые тяжкие моменты жизни, когда судьба его совершала крутые и безжалостные повороты. Ему довелось с ледяным презрением выслушать собственный приговор из уст кровопийцы-судьи в Англии, с яростной стойкостью встретить гнев изранившего его плантатора, - и случись так, что одно из этих испытаний убило бы его, он ушел бы без позора сломленности. Не показал бы страха — а в крайнем случае уж лучше сыпать яростными проклятьями, если не хватает больше сил на издевательские ремарки. И потому не было удивительным то хладнокровие, с которым ирландец встретил резкое и отчетливое заявление капитана о своем разоблачении. Со стороны выражение его лица могло показаться чуть ли не скучающим, хотя в действительности слова де Эспиносы произвели в его сознании эффект оглушительного разряда молнии. Лихорадочно пытаясь понять, что же выдало его после столь благополучного начала, он отозвался с легким удивлением, с ноткой иронии, напрямую встречая взгляд испанца: - Что же смутило вас в моем имени, дон Диего? До сего дня оно, помнится, не вызывало у вас беспокойства. А уж недоверия — и подавно. - Помилуйте, о каком недоверии речь? - отрывисто усмехнулся капитан, в несколько шагов пересекая каюту и остановившись у массивного дубового стола. - Я говорю лишь о фактах, сеньор доктор. Один из них — моя неосведомленность о вашем настоящем имени. Другой — то, что вы поведали моему брату занятную и любопытную, но при этом не истинную свою историю. Третий — я в самом деле зажат временными рамками. Да вот, полюбуйтесь, - отбросив манжету с изящного запястья, он потянулся к закрепленной на стене полке и снял оттуда песочные часы. Их он поставил на столешницу, перевернув так, чтобы золотисто-рыжий песок тонкой струйкой потек из верхней колбы в нижнюю, с тихим шорохом скользя сквозь прозрачное стекло. - Я говорил вам, что не стану давить и настаивать на истине — или какой-либо версии вашей жизни вообще. И клянусь честью, что так бы и случилось, если бы передо мной не поставили вот такие же злосчастные часы, пусть в них и побольше песка, чем здесь, - дон Диего устало притронулся пальцами к виску, потирая его. - А эти — для вас. Пока песок не иссяк, я готов поиграть в вашу игру, допустить, что ваш рассказ правдоподобен, и объяснить, почему это не так. Но когда он окажется внизу, я потребую ответов и не отступлюсь при всей моей симпатии к вам. - Извольте, капитан, - собранность и сдержанность в тоне Блада сменили наигранную расслабленность. - Но пока что я буду задавать вам вопросы. По-вашему, я никак не могу быть доном Педро Сангре из Леона, которого недобрая судьба занесла в эти края? - Во всяком случае, тому есть препятствия, - улыбнулся испанец с легким прищуром. Его пальцы поглаживали тонкую середину песочных часов, точно он был шахматистом и рассеянно ласкал талию ферзя, готовясь сделать продуманный и точный ход. - Видите ли, проникшийся к вам благодарностью Фернандес плохо владеет английским языком и слишком был ослаблен страданиями от ран, чтобы вникать в происходившее вокруг него в плену. Но кроме него под вашу опеку попали и другие мои люди: их положение было легче, а слух чуть тоньше, касаемо наречия англичан. Не так давно мне пришло на ум расспросить их подробнее, и тут вскрылись весьма любопытные подробности. В частности, ваш спор с некоей особой о том, можно ли считать испанцев людьми... - де Эспиноса удобнее устроился на краю стола, не спеша присоединяться к своему гостю на диване. - Кстати, между делом — можно? Вашу позицию мне так и не смогли передать более-менее внятно. - А шестеро здоровых, полностью оправившихся от ран людей у вас на борту — недостаточно красноречивое прояснение позиции? - парировал Блад, следя за недобрым блеском темных глаз собеседника. - И вы хотите сказать, что не одним лишь этим разговором ограничились ваши сведения? - Естественно, - капитан пожал плечами. - Тот мерзавец-плантатор, что посмел ранить вас, тоже внес свою лепту — ваши пациенты слышали и его проклятия в ваш адрес, и, кажется, даже перепалку с местным губернатором. Вас при том он характеризовал как каторжника и бунтовщика, которому дают слишком уж много воли. И ни разу — как испанца, хотя судя по всему, это слово для него было оскорбительнее подзаборной брани, - на этих словах дон Диего едва ли не оскалился, и ирландец отрешенно подумал, что даже разгром Бриджтауна не успокоил мстительного гранда, вспыхивавшего яростью при малейшем намеке на нанесенную обиду. - Если бы вы знали об этой его милой особенности, вы бы убили его в ту ночь? - поинтересовался Блад, и голос его невольно утратил изрядную долю ироничности. Де Эспиноса вздохнул, на миг отведя взгляд в сторону распахнутого окна и покачивавшейся за ним полосы лазурного неба. - Я убил бы его, если бы знал, что это он вас так изувечил. Только не надо спрашивать, почему: сойдемся на том, что мне в любом случае стоило его прикончить. Ну да всего не предугадать... - он встряхнулся, скрестив руки на груди и внезапно посерьезнев. - Чтобы не тратить драгоценное время, подведу итог: знатного военнопленного испанца из вас не получается. Вспоминая наш с вами первый разговор, я вообще рискнул бы предположить, что вы когда-то воевали против Испании. Вы не видели выражения своего лица, когда я сказал вам, что захватил Бриджтаун... и когда уточнил, что не стал его разрушать. Да и не слишком вас тогда успокоила весть о том, что вы на испанском корабле. Для вас это говорило о чем угодно, только не о безопасности. Сейчас я это отчетливо понимаю, - дон Диего слегка покачал головой, и что-то грустное неуловимо промелькнуло в его взгляде. - Вы только не поймите меня превратно, мой друг. Остальных моих обещаний случившееся не отменяет. Я собираюсь поступить в ваших лучших интересах, насколько это не будет идти вразрез с моей честью и благом моей страны. Но здесь вы должны мне помочь. Я должен знать, кого принял тогда на борт, чтобы понимать, как действовать мне теперь. Блад не мог ответить. Не знал, как нарушить тишину в те секунды, когда испанец порывисто встал, чтобы затем подойти мягким, привычно-вкрадчивым шагом и сесть рядом, опираясь плечом на высокую спинку дивана. Ладонь его легла ирландцу на плечо, тепло и без нажима — точно так, как не осмелился он прикоснуться к истерзанному человеку в припомненный им самый первый день. - Доверьтесь мне, - негромко произнес он, и тон его внезапно вернул доктору воспоминание: теплая ночь, бьющиеся в борт волны, белые полотна парусов и шпили мачт над головой, бархатный голос, называющий притаившиеся в вышине созвездия. - Я не самый праведный и гуманный человек на свете, но я очень хороший навигатор. Позвольте мне теперь проложить курс для вас. - Один последний вопрос, - помолчав, откликнулся Блад с усталым спокойствием человека, принявшего решение и уже не метавшегося с выбором. - Почему вы не сказали дону Мигелю? Отчего при нем покрывали эту басню? - А к чему было оповещать его? Зачем вмешивать в эту историю еще и моего брата? - дон Диего изогнул бровь, казалось, и в самом деле озадаченный самой постановкой вопроса и беззвучно смеющийся над ней. - Это касается нас с вами — и только. - И все сказанное в этой каюте волей капитана... - … признается неофициальным. И существует только между нами, mi amigo. Дежа-вю, вот как зовется это у метких на язык французов, подумал Блад, переставая ощущать ход времени. Так уже было раньше. Стояло ясное утро, и дорога от губернаторского дома до особняка на другом конце Бриджтауна все не кончалась, и неспешно переступали кони, что везли его и Арабеллу, захваченных разговором. То был первый — и как ему верилось, последний раз, когда он так открыто излагал свою историю, не вдаваясь в излишние детали, но четкими и резкими штрихами обрисовывая свой жизненный путь. Тогда ирландец был уверен, что вот-вот наступит ночь побега, и его исповедь Арабелле станет достойным прощанием с ней, смягчив воспоминания о прежней их ссоре. И вышло так, что больше ему в самом деле не довелось с ней свидеться — жестокий дядя девушки предрешил это, оставив его полумертвым в колодках под палящими лучами солнца. Но так или иначе, а в откровенности своей он чувствовал себя тогда свободным — зная, что вскоре покинет и ненавистный остров, и волнующе обаятельную собеседницу. Теперь же Блад снова оказался в неизвестности, не видя, куда ведет финал его рассказа, чем обернется внимательное молчание слушателя. Дон Диего не вмешивался, поглощенный его сдержанным, отрешенным повествованием. Порой по лицу испанца пробегала тень, импульсивные вспышки эмоций отражались и гасли в его взгляде, как отсветы ночного костра в темных водах озера, - и с этим молчаливым откликом Блад продолжал объяснять, какими штормами занесло в Бриджтаун некоего злополучного доктора с солдатским прошлым. Перед его мысленным взором вставали города и дома, лица живых и мертвых людей, ставшие вехами его путешествия. Все то, что, казалось, не могло больше тронуть его, оживало теперь, просясь в его повесть, прорываясь в отрывистых фразах или сдаваясь и затихая — словно произнесенный при адмирале неосторожный тост проложил дорогу наболевшему. Он сказал слишком мало, чтобы дать пережитому выход, слишком много, чтобы скрыть глубину переживания, - но рассказ его подошел к концу с кривой улыбкой, после которой все неупомянутое таковым и оставалось. - Таким образом, о «Ямайском купце» я, в общем-то, сообщил чистую правду. Об остальном я уже рассказывал вам, когда вы затеяли давать мне уроки астрономии. Ну а уж дальнейшее вам и вовсе известно подробнее, чем кому-либо, - опираясь на подлокотник дивана, ирландец перевел рассеянный взгляд с покачивающейся оконной створки на собеседника. - Удовлетворены ли вы, капитан? - Удовлетворен, ошеломлен — как ни скажите, все будет верно, - медленно ответил де Эспиноса, задумчиво сведя вместе ладони и переплетая пальцы. - Но теперь я в полной мере могу оценить ваши слова о признательности за помощь раненым. Ваши соотечественники в этом смысле проявили себя... чудовищно непоследовательными. Понимаю, что и от Испании вы не знали добра, но... - Но я был солдатом с оружием в руках и военнопленным во время войны, в которую ввязался по собственной воле, - без усилий уловил его мысль ирландец, когда испанский гранд споткнулся на поиске более мягкого выражения. - В Бриджуотере, когда меня арестовали, я был вооружен лишь сумкой с инструментами и припасами лекаря. - И тот человек, который умер в колодках... - … был тем, кто отвез меня к лорду Гилдою. Я пытался защитить его и тогда. Увы, командир драгунов слов не понимал — ни английских, ни латинских, - грустная усмешка коснулась губ Блада, сапфировые глаза его, казалось, потемнели от горечи. - Как и тот плантатор, что убил его, - сухо добавил дон Диего, дав ирландцу понять, что хорошо помнит его старый рассказ. - Я догадывался, что ситуация ваша непроста, дон Педро, но не подозревал, что все настолько затруднительно... - Все-таки дон Педро? - поинтересовался тот, не столько из-за важности вопроса, сколько ради того, чтобы отвлечься от сказанного. Де Эспиноса слегка улыбнулся, подняв на него потеплевший взгляд. - Так будет лучше в первую очередь для вас. Не все на корабле способны, - да и захотят, - проявить такое понимание, как я, ну а мне так уже привычнее. Поэтому с вашего позволения, дон Педро Сангре из Леона, я не стану больше подвергать вашу историю нелепым сомнениям. К тому же, время на инквизиторскую проверку уже давно истекло, - испанец кивнул в сторону позабытых всеми песочных часов с опустошенной верхней колбой, безвредных и безобидных. - Но шутки в сторону, друг мой: дело выходит и впрямь неприятное. Я верно понимаю, что для вас участие в военных действиях нашей эскадры столь же неуместно, как для меня — англичанин на борту в это неспокойное время? - Ирландец, дон Диего. Поверьте, разница серьезнее, чем вам кажется, - заверил Блад, видя насмешливо-удивленное выражение лица капитана. - В остальном же все верно — к счастью или к несчастью, не возьмусь о том судить. - Ваша страна поступила с вами предательски, дон Педро. Подумайте об этом, - испанец слегка склонил голову, испытующе смотря на собеседника. - Для Англии вы преступник, а для британских командиров... о том вы и сами лучше меня имеете представление. Вы уверены, что сохранять лояльность ей — это лучший выбор? - Если я сделаю иной выбор, сеньор капитан, то поступлю так не из-за страха перед последствиями, и не будучи зажат в угол. Это вопрос чести, вы должны понимать, - медленно и отчетливо ответил Блад, словно наконец-то подводя итог и собственным размышлениям. - Мне глубоко омерзительны люди, которые правят сейчас Англией, но под испанский флаг я перейти не могу. Хотя и понимаю, к чему вы клоните: между Питером Бладом и Педро Сангре с виду лишь пара шагов... - Но по сути — пропасть, и мосты никто пока не навел, - вздохнул дон Диего. - Еще одна пропасть пролегает между вами и любой английской территорией, где вас могут узнать. Куда вы при этом собирались бежать вместе с каторжниками? - Кюрасао. Голландия казалась безопасной, - Блад нахмурился, припоминая собственные расчеты относительно этого пути. - Мы не так уж и далеко оттуда, если я верно понимаю наше положение. - Если вы о географическом положении, то все, в общем-то, верно, - фыркнул испанец. - Но боюсь, мое положение не столь благополучно. Я, возможно, не пожалел бы времени, чтобы безопасно высадить вас в Кюрасао, но мне никак не уложить этот путь в трое суток, которые у меня в распоряжении. Нет, друг мой, вам нужно прибыть туда не на «Синко Льягас»... но ведь это можно устроить. Из Сан-Доминго туда ходят торговые корабли, и вам не составит труда занять место на одном из них. Я могу посодействовать в этом, - дон Диего заговорил оживленно, уловив вдохновение для верной идеи. - К тому же для верности дадим вам дипломатическую почту с гербовыми печатями, и вы проделаете этот путь на весьма почетном положении. Что скажете относительно такого развития событий? - Скажу, что оно гораздо лучше того, на что я мог надеяться, и что предполагал. Я бы не пропал и в испанском порту, но... - Блад выразительно умолк, понимая, что пояснения были излишними. И лишь теперь новая мысль понемногу улеглась в его сознании: это и в самом деле исход его плавания, конец неопределенности и беспомощных опасений. При выпавших ему обстоятельствах более благополучный финал ему трудно было и вообразить. - Благодарю вас, дон Диего. Я был бы рад, если бы за моей благодарностью стояло нечто достовернее слов, но право же, я не знаю, чем мог бы достойно ответить на вашу заботу обо мне. Теперь уже и не выйдет сказать, что вы просто отнеслись с участием к соотечественнику. - Но упомянутые вами шесть человеческих жизней приобретают при том еще большее значение. Семь жизней с учетом сегодняшнего происшествия, - добавил капитан, пристально и серьезно взглянув в синие глаза ирландца. - Я не знаю, был ли я в самом деле в опасности, но вы-то в любом случае ринулись мне на помощь, не раздумывая. И одно это много значит для меня, - он протянул руку, и жест этот никак не вышло бы истолковать превратно, и разные наречия и флаги не были тому помехой. - Да, мне не выйдет называть вас соотечественником или дворянином, но я искренне рад тому, что вы оказались на «Синко Льягас». Что я узнал вас. Крепкое рукопожатие, которым ответил доктор, сомкнув сильные пальцы на его загорелой ладони, было красноречивее любых слов. Казалось, что-то нелепое и ненужное, навязавшееся из прошлых дней, хрустнуло и рассыпалось в пыль, только что безвозвратно сломленное их руками. - Я могу задать вам вопрос, сеньор Сангре? Сменившийся с вахты испанский офицер, стоявший теперь рядом с доктором на залитой лучами заката палубе, казалось, был обеспокоен. Блад не в первый раз беседовал с ним, будучи в странном положении одновременно спасителя и спасенного: человеком этим был Энрико Фернандес, андалузский моряк, новоприбывший на «Синко Льягас». Раны, которые врачевал ему ирландец, не изувечили его и благополучно зажили — о фатальном для «Санта-Исабель» сражении напоминали лишь скрытые под одеждой рубцы, да еще рваные шрамы, отметившие левую щеку и шею испанца. Во время канонады ядро расщепило борт корабля, и острые обломки дерева разлетелись картечью, исполосовав его смуглое неулыбчивое лицо: могло показаться, что шрамы эти самой природой были добавлены к его суровым чертам и сдержанному облику. Фернандес смутно запомнился Бладу еще на Барбадосе, в растерзанном и жалком состоянии — тем, как стоически он переносил мучительные действия хирурга, не имевшего возможности облегчить страдания пациента болеутоляющим. На борту «Синко Льягас» же он предстал перед ирландцем в привычном для себя обличье дисциплинированного солдата — аккуратный, подтянутый, с приведенной в порядок шевелюрой и подстриженной бородкой, в которой пробивалась преждевременная седина. Но прямой и пристальный взгляд его карих глаз был все тем же, и не исчезла та спокойная прямолинейность, с которой он когда-то осведомлялся у доктора об уготованной ему и его товарищам судьбе. В тот день, когда поправляющийся, но все же слабый от ран и перенесенной лихорадки Блад покинул каюту, понемногу осваиваясь на корабле, Фернандес был рядом с ним в те моменты, когда такой возможности не было у капитана. Ирландец не преминул поблагодарить его за спасение из колодок, и был потрясен ответом испанца, не зная, чем его объяснить — проницательностью или случайной догадкой. « - В конечном счете я все равно ваш должник, сеньор доктор, и не выплатил долг до конца. Вы уберегли от смерти не только меня, но и моих товарищей. Я же вашего друга спасти не сумел.» О смерти Джереми Питта Блад в те дни избегал заговаривать, не желая позволять испанцам притрагиваться к этой горестной теме. Фернандес же, не в пример многим своим соотечественникам, был немногословен и краток в своих речах, и не стал продолжать болезненный разговор. Но с тех пор общение с ним стало для ирландца не только терпимым, но и вполне приятным, и краткие беседы с ним стали естественными и привычными. Если с красноречивым доном Диего сухой и отрывистый разговор показался бы напряженным и недружелюбным, то сдержанный сеньор Энрико растерялся бы скорее от необходимости изъясняться пространно и цветисто в ответ. Сейчас, однако же, что-то мешало ему с привычной прямолинейностью выразить свою мысль. Блад не сразу обратил на это внимание, пригревшись у борта в алом мерцании заходящего солнца, расслабившийся так, как уже давно не мог себе позволить. Разработанный им с капитаном план расставил все по своим местам, избавил от тревожной недосказанности и потаенных опасений, и сейчас ирландец мог насладиться жизненно необходимым спокойствием, нехватку которого он ощущал уже порядочный срок. - Мне кажется, сеньор Фернандес, что вы уже задали один вопрос, - усмехнулся он мягко, наблюдая за тем, как пара огромных черных скатов кружила неподалеку от корабля, всплывая к самой поверхности и беззвучно ускользая под багряными волнами. - Я ничего не буду иметь против еще одного. Что же вам так захотелось узнать? - Вы ведь были с капитаном, когда адмирал прибыл на борт, слышали их разговор, так? - напряжение в своем тоне испанец не старался скрыть, нахмурившись и выбирая слова. - То, что происходит между командирами — не моего ума дело, понимаю. И все же я хотел бы знать... хотел бы удостовериться, что дон Диего не попал в переделку из-за нашего спасения. Адмирал не должен был сорвать на нем свой гнев за этот рейд, верно? - Адмирал скорее сорвал бы злость лично на английском короле, не глядя на всю охрану Сент-Джеймса, - рассмеялся Блад. - Полно вам, сеньор Энрико, разве вы плохо знаете капитана? Он не беззащитен, поверьте. - Я не слишком хорошо знаю адмирала, - возразил тот, но нервные нотки в его голосе ощутимо сгладились. - После всей той чертовщины, что происходила на Барбадосе, я не знаю, что думать относительно перемирия. По мне, так это чушь собачья, и англичане плевать хотели на все возможные договоры. Но если адмирал считал бы иначе, то... - То последним, кто мог бы пострадать, станет его брат, - решительно заверил его ирландец. - Уж в этом мне верьте, я достаточно хорошо разбираюсь в людях. К слову, то же самое можно сказать и о доне Диего, раз он столь охотно восстановил вас в офицерском звании на своем корабле. - Должен же здесь быть хоть один человек, способный нести службу как полагается! - вспыхнул Фернандес, и губы его дернулись в мгновенно стершейся гримасе ярости. - Так или иначе, Эспиноса меня и моих друзей спас из этого гиблого места, и я сейчас жизни не пожалею, защищая его и корабль. «Санта-Исабель» сберечь не вышло, но уж «Синко Льягас» врасплох не застанут, Богом клянусь. - Капитан упоминал, что едва не застали, - заметил доктор, искоса взглянув на офицера. - Предвосхищаю ваш вопрос: нет, адмирал слова дурного ему не сказал и за эту историю. Но теперь я понимаю, что моя благодарность вам должна возрасти вдвое. Вы выручили меня и корабль оберегали, как никто другой. - Дон Педро, я лишь возвращал долги, - испанец вздохнул, взгляд его стал тяжелым. - “Как никто другой”, говорите вы... да ведь в том-то и беда, что другие должны были постараться не меньше моего. А в итоге что? Рассосались по городу, как по портовому кабаку, где в упор ничего не увидишь помимо выпивки и баб! Тьфу ты черт, да половину штурмовой команды стоит распустить в первой же гавани — где и на кой бес Эспиноса только набрал такое отребье?! Опытный же человек, и матросы у него бывалые... - ладони его метались в воздухе, красноречивыми жестами сопровождая гневную речь. Блад не прерывал его, догадываясь, что скованный Фернандес не часто позволял себе столь эмоционально изъясняться, но на сей раз перешел за грань всяческого терпения. - Так что, сеньор доктор, я не переживал бы, случись с этими идиотами что-то не то. Но не с доном Диего и не с этим шустрым мальчишкой, его сыном, будь я триста раз проклят. И не с нашими парнями с «Санта-Исабель» - Бог свидетель, да и вы сами видели, что они от этих английских собак натерпелись с лихвой. И я бы лучше костьми лег, чем дал этим пьяным скотам загубить фрегат и всех нас впридачу, - испанец положил ладонь на ограждение борта, впившись изрезанными десятком шрамов пальцами в поручень. - Это меня волновало. А что до команды, то дьявол с ними со всеми. Тут я о другом беспокоился. Их разгул в городе был не по мне, пока я знал, что где-то там, в самом пекле, окажетесь вы и та девушка. - Девушка? - Блад вздрогнул, резко оборачиваясь к собеседнику и впиваясь в него похолодевшей синевой своего взгляда. Энрико не заметил его реакции, на сей раз сам оказавшись захвачен разыгравшейся за бортом вакханалией красок, переливом алого сияния и надвигающихся звездных сумерек. - Та молодая сеньорита, что приходила в госпиталь. Она единственная из англичан отнеслась к нам, как к людям. Единственная не желала зла, - Фернандес покачал головой, невольно притрагиваясь к белесым порезам на своем лице. - Когда город был захвачен, и нас вытащили, я ошалел от радости, но быстро протрезвел, увидев, что творилось. Сообразил, что в жизни себе не прощу, если вас с ней не выручу. Когда мы были пленниками, а вы — хозяевами положения, вы нас уберегли от многого, а теперь была наша очередь. Я побежал разыскивать ее, благо, кое-кто в лазарете слышал, что она дочь командира гарнизона. - Племянница, - машинально поправил ирландец, весь обратившийся в слух, слишком взволнованный, чтобы следить за своими словами. - И что же, вы отыскали ее? Что вы сделали? - Я добрался до ее особняка, ну а остальное сделали за меня. Мне оставалось только наблюдать, - испанец слегка улыбнулся, впервые с момента своего гневного всполоха. - Только я собрался ломиться в дом и объяснять как угодно, чтобы она уезжала подобру-поздорову, как вдруг слышу, что лошадь скачет. Одна, стало быть, кто-то из города в одиночку туда примчался. Ну, думаю, если он из наших, то уж одного человека я смогу отвадить от поживы в этом доме. Отошел с дороги, притаился в тени и жду, кто же нагрянет. А когда конь выбрался на тропинку у дома, гляжу — а на нем девица, девчонка почти что. Бледная, растрепанная, ездить верхом не умеет — вцепилась в гриву, ногами кое-как в стремена уперлась, юбка по ветру полощется. В общем, как она эту лошадь отвоевала и как взобраться на нее умудрилась, сказать не берусь. Отчаянная, кто бы мог подумать, - Фернандес коротко усмехнулся без особого веселья, не столь уж и радуясь воспоминанию о побледневшем и насмерть перепуганном девичьем личике. - Как она с лошади слезала — прости Господи, что смеюсь, ей, бедняжке, было не до смеха с непривычки в мужском седле. Я даже думал подойти и помочь, но как ей сказать-то, чтобы не боялась? По-английски я с двух слов на третье понимаю, - он поморщился, видя отражение собственной неловкой тревоги на лице доктора, внимательно вслушивавшегося в его рассказ. - Ладно, спрыгнула она в итоге. Постучалась в дверь, покричала, ее впустили, а через четверть часа они все уже покинули дом. Та сеньорита, что позаботилась о нас в госпитале, эта девчонка и слуги. Я убедился, что они безопасно выбрались из города, а сам направился обратно, выяснять, что с вами сталось. - И вы уверены, что им ничего не угрожало после этого? - переспросил Блад, пытаясь придать своему голосу подобие спокойствия, или, по меньшей мере, не выдать всю глубину охватившего его волнения. Все то время, что он пребывал на «Синко Льягас», ирландец гнал от себя мысли об Арабелле Бишоп, запечатывая их где-то в дальнем уголке сознания, убеждая себя, что он даст им волю позже, что сейчас у него нет шанса опровергнуть или подтвердить свои кошмарные опасения. Погрузиться в них он боялся: трещины в его сердце, что оставила ему унизительная пытка в колодках и известие о гибели Джереми, и так пошатнули его душевное равновесие. И необходимость притворяться другом испанскому капитану — необходимость ли? притворяться ли? - не добавляла ясности его внутреннему состоянию. Боязнь за девушку, сумевшую столь глубоко тронуть его, могла бы окончательно разрушить его самообладание и погубить его. И даже теперь, когда дон Диего разрешил его прочие тревоги, доктор избегал малейшего помышления об этом — до настоящего момента. - Абсолютно уверен. На той окраине города было тихо, и когда я уходил оттуда, никто даже не направлялся в ту сторону. Они уехали невредимыми, а не то я не рассказывал бы вам об этом так спокойно, - сдержанно улыбнулся Энрико Фернандес, не подозревающий, что только что вторично спас Питера Блада. - Но вот только я не уверен, что сам поступил правильно... Девушку из города и без моего участия вывезли. А если бы я сначала постарался разведать, где вы, то, может быть, успел бы и того парня живым еще застать. Капитан, когда приставил меня к вам, раненому, предупредил, что этот умерший юноша был вам другом, и что лучше не бередить эту тему. Дьявол, но кто же мог знать... - Никто не знал, сеньор Энрико. Ни я, ни вы, - откликнулся ирландец. Горечь утраты сквозила в его голосе, и скрыть ее он не пытался: слишком сильно было облегчение, заполнившее его душу одновременно с ней. Словно бы развязался какой-то невидимый узел, что давил изнутри на легкие и не давал свободно дышать, стал привычной частью организма, как почти любая затяжная болезнь — и вдруг исчез, распался без следа. Арабелла была жива и невредима. Стоявший рядом с ним человек, испанский солдат, бросился убеждаться в этом, готовый остановить своих разгулявшихся соратников, и он же сожалел о смерти безвестного ему англичанина, видя боль доктора. И лишь теперь, когда Блад вот-вот должен был покинуть «Синко Льягас», он окончательно ощутил, что больше не держит той прежней, всеобъемлющей и неизбывной злости на развевающийся в выси среди мачт ало-золотой флаг. Была война, и был плен, и была ненависть. И затем было многое иное. Драгуны в усадьбе Оглторп, кастильская солдатня в порту Бриджтауна. «Санта-Исабель» и «Прайд оф Девон», тюремщики и барбадосские надсмотрщики. Застенки испанской тюрьмы и казематы Бриджуотера... Слишком много счетов. Слишком мало смысла...