Кризис среднего возраста

Дима проснулся от того, что кто-то тряс его за плечо. Игорь, Игорь вернулся! Парень открыл глаза и узрел в тускло подсвеченном включенным ночником полумраке сидящего на кровати, склонившегося к нему Толю. Бычаро и тряс за плечо, лыбился. Тьфу, бля. Ну откуда в квартире взяться Игорю — у Игоря нет ключей. Проглотив комок горького разочарования, Дима кисло улыбнулся бандиту в ответ. Бычаро не виноват, что психолог подвинулся крышей. И вообще, чем это вкусно пахнет? — Я сварил кофе и нажарил нам картохи с луком, — Толя смотрел весьма кротко. — Простишь за самоуправство? Дима улыбнулся повторно, поуверенней, откинул одеяло к стене и сел, оказавшись перед Бычарой в одних боксерах. — И котят покормил? — парень прищурился на ночник. Нахуя в спальне свет? Бандит проследил его недоумевающий взгляд и потупился. — Ты во сне стонал и плакал, — пояснил тихо. — Очень жалобно. И звал этого, своего удода. Молол что-то про кокаин, умолял его одуматься… Ты гоняешь дороги, что ли? Вы из-за белого* посрались? Ну, блядь, охуеть. О, Господи… Дима передернулся ознобом и слетел с кровати, нащупывая босыми ногами тапки. Толя понял его сонный лепет неправильно! Какой ужас, какой позор! Он, Дима, не наркоман! — Я не гоняю дороги, ты, придурок! — подавившийся всхлипом парень судорожно схватил со спинки стула джинсы. — Все с точностью наоборот! Это Игорь долбит вирт*! Оставьте меня в покое, я с вами скоро повешусь! Толя вскочил, беспомощно разводя руками. Миг, и он крепко обнял Диму вокруг торса, закачал в объятиях, как маленького. — А ну не реви! — велел подозрительно дрожащим голосом. — Я и без твоих истерик спяченный. Пол ночи слушал, как ты плачешь — сердце кровью обливалось! Дима, Димочка, Димка! — бандит трепетно загладил пытающегося отпихиваться Диму по вздувающейся буграми напряженных мышц, твердой спине. — Мой хороший, мой волчонок, не надо, не убивайся по нему так! Ну давай, вычислю его и поговорю с ним, как мужик с мужиком? Хочешь? Без мордобитий, просто поговорю?! Бля-а-адь… Дима, наивняшка, был уверен — вчера днем отрыдался на двадцать лет вперед. Парень жестоко ошибся: скрутило — стало нечем дышать. Толкнув Толю обеими ладонями в грудь, бедолага сложился пополам и низко, хрипло завыл, уже никого и ничего не стесняясь. Словно смертельно раненое животное. Он ослеп и оглох, мог лишь выть и, зажмурившись, брызгать на посеревшие щеки слезами. Короче, прорвало не по-детски. Очнулся от холода — Бычара, не боясь возмездия, волоком оттащил его, рухнувшего в беспредельное отчаяние, в ванную, и, нагнув в три погибели, беспощадно сунул головой под струю льющейся из крана ледяной воды. Едва Дима внятно возбухнул протест, бандит отпустил парня и попятился обратно в коридор. — Ну ты силен орать… — он выглядел испуганным и смущенным, как человек, подсмотревший что-то крайне личное и, в принципе, запретное. — Уважуха… Ненормальный, да? Психовозку вызывать? Дима затряс гудящей головой, и по тесноватому помещению ванной веером полетели сверкающие брызги. — Чем мне поможет психовозка? — спросил глухо. — Любовь уколами и смирительной рубашкой не лечится. Парень повторно позволил Толе приблизиться и опять не ответил на объятие. Отвернулся к двери, зашмыгал текущим носом. — Который час? — прокаркал через муку. — Я на работу успеваю? Честно? Он предпочел бы сегодня еще «погрипповать» — не выспался, в висках стучала молоточками зарождающаяся, противная боль. Где-то в квартире есть анальгин. Найти бы лекарство и хапнуть пару таблеток, пока совсем не скрутило. Потом выпить чашку крепкого, приторно-сладкого кофе и позавтракать. Ну, попытаться позавтракать — аппетит испарился бесследно. Толя накинул Диме на голову махровое полотенце и принялся осторожными движениями вытирать ему волосы. — Любовь не лечится, — гудел бандит, серьезный и мрачный. — Факт, бля. Этой дрянью нужно переболеть. Вылакать цистерну водяры, высмолить вагон сигарет, не поспать с годик, похудеть минимум на пять килограммов… Дима забрал у Бычары полотенце и принялся вытирать голову сам. Слушал уютное бурчание стоящего рядом полунезнакомца и успокаивался, успокаивался. Парень мысленно поклялся себе — больше истерик из-за Игоря не будет. Толя прав — слишком много волку чести, так по нему, предателю, убиваться. Жизнь-то, сука, продолжается.