my universe

Юнги болеет довольно часто, просто не всегда предпочитает об этом говорить. Зачем это надо? Чтобы другие волновались? Увольте, у его друзей и так проблем хватает. – Болезнь – дело серьёзное, – однажды утром говорит ему Сокджин, доставая из мини-бара творожок. Откуда он там и почему Джин просто не закажет завтрак в номер, Юнги не знает и знать не хочет. Это же Ким. – Один раз пропустишь лечение – и всё, иммунитет подорван. Юнги ему, конечно, не верит. Сокджин его хён, бесспорно, пара-тройка месяцев разницы всё же сказывается, но кто сказал, что он должен слушать этого парня? Возраст ничего не решает, так-то, всё вытаскивает жизненный опыт. Жизненного опыта у него будь здоров, спасибо незабываемой молодости с её тяжёлыми испытаниями, так что он только кивает на обеспокоенный взгляд Джина и сваливает в свой номер. А потом простуда сваливает уже его, и единственное, о чём Юнги действительно переживает – это Хосок. Потому что Хосок его бро, его родной во всех смыслах человек, тот самый друг, который и в огонь, и в воду, лишь бы тебе хорошо было. И у которого день рождения меньше чем через сутки и который проводит трансляцию, заранее зная, что все его близкие люди обязательно придут поздравить его ровно в полночь. Хорошая работа, Мин Юнги. Просто замечательная. В номере его ждёт Чимин. Ну, как ждёт: сладко сопит в его подушку и улыбается чему-то своему. У Юнги голова раскалывается так, что думать становится физически больно, но уголки его губ всё равно тянутся вверх, когда он гладит обнажённое плечо своего парня и натягивает сползшее одеяло повыше, чтобы тот не замёрз. Болеть можно, но в одиночку. Пожалуй, это единственное, в чём он действительно уверен. Чимин, однако, просыпается. Он у него вообще мальчик чуткий: всегда млеет от ласк и тянется ближе, остро реагируя на неосторожные прикосновения. И знает всегда, когда его хёну плохо. – Хён~и, – тянет он, мягко касаясь чужого запястья. – Доброе утро. – Доброе, – хрипит Юнги и корит себя за то, как широко распахиваются у Чимина глаза, в которых океаном бушует нарастающее беспокойство. – Юнги, тебе плохо? Мин кивает, потому что отпираться бесполезно, и глухо стонет от бьющей в виски боли. Всё-таки Сокджин прав насчёт лечения. Жаль, что до него так туго доходит. Чимин укутывает его в одеяло, тихонько причитая себе под нос, убегает куда-то (Юнги чувствует зарождающуюся тоску, как только дверь за его маленьким солнышком закрывается), но тут же прилетает снова, притаскивая из своего номера (который, ему, в общем-то, не сдался совсем, но для приличия всё же был выкуплен) одеяло. Юнги приглушённо смеётся из своего кокона: – В шкафу есть запасное, дурачок, – а сам тает от этой внезапной заботы со стороны младшего. С Чимином всегда так: тебя будто окружает огромным куполом теплоты и уюта, и всё в мире становится таким незначительным по сравнению с маленькими пальчиками, перебирающими выкрашенные пряди волос. – Полежи, Юнги-хён, тебе станет легче, – щебечет Чимин. – Ты кушал? Нет? Хочешь, я закажу что-нибудь? Мин отказывается, – кусок в саднящее горло явно не полезет, – но Чимин всё равно просит принести горячей каши, и Юнги просто не может отказать парню, сидящему на кровати с ложечкой и готовому накормить, напоить, обнять и не отпускать. После Чимин ложится с другой стороны, обхватывает обмотанного в одеяла Юнги и притягивает к себе. Юнги жарко – умереть можно, но он расслабляется в приятных объятиях и засыпает под тихое мурлыкание. Чимин всегда такой согревающий и умиротворяющий до одури, и если с Хосоком и в огонь, и в воду, то с Чимином хоть до края земли, до самой смерти и даже после. Чёрт возьми, Юнги так влюблён в него. Просыпается он с темнотой в комнате и пустой кроватью рядом. За стенкой, которая граничит с хосоковым номером, слышен приглушённый гул голосов, и Юнги с грустью отмечает, что, хоть боль и пропала, встать он всё равно не в состоянии. Его конечности словно набиты ватой и голова кружится и чуть-чуть гудит. Юнги хочет спать, но заснуть без Чимина почему-то не получается. Он остро чувствует, как ему не хватает сопения на соседней пустующей подушке, пухленьких рук на груди (хотя стоит признать, что руки у Чимина уже совсем не детские и от одного вида на них у Юнги твердеет в штанах так, как не бывало при просмотре отборной порнушки раньше, в той далёкой, чертовски тяжёлой молодости) и сонных поцелуев на ночь. Мина трясёт от осознания того, насколько сильна зависимость от этого парня, насколько тот плотно вошёл в его жизнь, прочно обосновавшись где-то в сердце, и он кутается с головой в одеяла, ощущая дикую потребность написать что-нибудь в своём блокноте, обязательно что-то душевное, лирическое, чтобы до слёз и трогало до дрожи в коленях, до спазмов в груди.Вероятно что-то, что напрямую относилось бы к Чимину. Юнги хочет спать, но больше он хочет обнять Чимина. Ему всегда хотелось Чимина больше, чем что бы там ни было. Он отстранённо думает, что нужно бы завтра извиниться перед Хосоком и, может быть, выложить в тви их совместные селфи в знак извинения, которые именинник так долго умолял его показать свету, пока за стеной беснуются в праздничном экстазе его самые близкие люди и Чимин. Чимин намного больше, чем просто близкий человек. Его второе я. Половинка, которую он искал всю сознательную часть жизни. Как же ты влип, Мин Юнги. Интересно, знает ли Чимин об этом? Наверняка догадывается, он у него мальчик умный и самый-самый лучший. Юнги проваливается в полудрёму, и ему снится, как Чимин целует его в лоб, бережно гладя по растрёпанным в лёгкой горячке волосам и шепчет какие-то несомненно приятные вещи. – Я принёс тебе тортик, – шепчет он, – вкусный-вкусный, мы с Джин-хёном сами выбирали. И Хосоки-хён на тебя не злится, ну, это же Хосоки-хён, сам понимаешь. К нему Тэ сегодня на трансляцию зашёл, сказал, что очень сильно любит его. А для хёна это многое значит, он дуреет с Тэхёна катастрофически. Они чуть перед камерой не поцеловались, кое-как их прикрыл. А сейчас, кхм, любовью занимаются наверняка, если Джин-хёна Джун-хён смог утащить. Юнги распахивает глаза. Чимин сидит, наклонившись над ним, и улыбается широко-широко. На столике – тарелка с тортом и завёрнутая в белую салфетку вилка. – Мы бы с тобой тоже сегодня занимались любовью, если бы не твой дурацкий хён, –шмыгает носом Юнги и сжимает от того, насколько жалко звучит его голос. – Успеется ещё, – выдыхает Чимин и ложится рядышком, сразу же согревая озябшего Юнги. Он даже не заметил, как начал дрожать от холода, пока Чимин не обнял его. – У нас с тобой на двоих целая вечность. Юнги смаргивает непрошенные слёзы и чувствует улыбку своего парня где-то в районе шеи. Тёплые пальцы стирают с его щёк солёные капли, и сердце Юнги просто не выдерживает той любви, которую дарит ему Чимин. – Больше, – шелестит он, – намного больше, чем вечность, Чимини. Утром Юнги зацеловывает Чимина до потери сознания и несколько раз подряд под тихий смущённый смех говорит о том, как сильно любит своё маленькое чудо. А пока он,наконец, засыпает, крепко сжимая в своей ладони чужую.