Когда-нибудь

Николай растерянно хлопает глазами, но Гуро нетерпеливо кивает: — Давайте же. — Медведь… Он медведь, Яков Петрович, — шепчет Гоголь, поеживаясь. Он не знает, что ждать от Гуро. Но в черных глазах следователя мелькает что-то похожее на уважение. Он протягивает руку, осторожно касается руки Николая. — Вы просто чудо, — улыбается он, — знаете об этом? Я позабочусь о том, чтобы вас отпустили, голубчик. Даю слово. — Спасибо, — тихо откликается Гоголь, опуская глаза. Ему вдруг становится неловко. В памяти всплывает разговор с Пушкиным всего месяц назад: — Вы хорошо знаете Якова Петровича Гуро, старшего следователя Третьего отделения? — Думал, что знаю. Теперь я не уверен ни в чем. — Тогда могу поделиться с вами информацией, дорогой Николай Васильевич, чтобы при встрече вы точно знали, с кем имеете дело, — Александр Сергеевич выдерживает паузу, потом негромко рассказывает: — он не просто правая рука господина Бенкендорфа. Яков Петрович специализируется на делах чрезвычайно сложных, очень часто связанных с проявлением потусторонних сил. Он стремится узнать как можно больше о таких как вы, Николай Васильевич. И не просто узнать. Гуро помешан на контроле. Ему хочется проникнуть в саму сущность людей, у которых есть необыкновенные способности. Он ведь забрал из Диканьки ведьму? — Да, — глухо откликается Гоголь, ему тяжело вспоминать о том, что было. — Она нужна ему не только для того, чтобы попытаться узнать тайну бессмертия. Его люди будут изучать все силы этой ведьмы. Как вы понимаете, тот самый артефакт-обруч, обезвреживающий силы, не единственный. Есть и другие, куда более опасные. Николай Васильевич, я прошу вас быть чрезвычайно осторожным, когда вы вновь встретитесь с этим человеком. Гуро пойдет на все, чтобы добиться желаемого, и человеческая жизнь для него — не препятствие. — Я это уже понял, — Николай поднимает голову и смотрит в темные глаза Пушкина. Александр Сергеевич некоторое время пристально разглядывает молодого человека, потом, со свойственной ему проницательностью замечает: — Не попадитесь на его мнимую заботу. Яков Петрович Гуро — прирожденный манипулятор. Яков Петрович с улыбкой разглядывает молодого человека, отмечая про себя его поникшие плечи и потухшие глаза. Не верит себе Тёмный, не может или не хочет верить. Отрицает самого себя, свою собственную суть. А это ослабляет силы — и физические, и потусторонние. Приезжают к Третьему отделению в полной тишине. Николай уверен, что его сразу отведут обратно в его камеру, или, по крайней мере, запрут где-нибудь в допросной. Но Гуро неожиданно велит ему сесть на стул возле какого-то кабинета, оставив рядом для порядка одного из конвоиров, а сам удаляется дальше, куда — известно только самому Якову. На самом деле Гуро идет к самому Бенкендорфу и рассказывает начальнику, что убийца практически найден, а помог найти его всё тот же странный юноша-писарь. — Какой талантливый молодой человек, — хмыкает Александр Христофорович, — вы, Яков Петрович, как я погляжу, рьяно его опекаете? — В меру сил, — любезно отзывается Гуро, — если позволите, я могу полностью взять его под свою ответственность. Так ему будет спокойнее. — Только ему? — поднимает брови Бенкендорф, — а может статься, и вам? Ведь я сразу сказал про господина Гоголя — он нам ничем особо помочь не может. Это ваша идея была зачем-то везти его в подземелья, запугивать. По губам Гуро скользит усмешка. — Поверьте, Александр Христофорович, я знаю, что делаю. — Не имею причины вам не доверять, Яков Петрович. Забирайте и делайте со своим писарем что хотите. У меня есть другие заботы. Только по делу отчет мне нужен. — В лучшем виде, — Гуро поднимается, оправляя жилет кровавого цвета, — благодарю за оказанное доверие, Александр Христофорович. Бенкендорф бросает на него пристальный взгляд: — А кому, как не вам? Таким образом, имея реальную действующую власть над совершенно ничего не подозревающим Николаем, Яков Петрович намеревается и дальше вести свою игру, правила которой известны только ему одному.

***

Николай сидит, наверно, с полчаса, пока неожиданно не замечает, как всё вокруг него стихло. Только что коридор был наполнен негромким гулом работающих людей, а сейчас стоит мёртвая тишина. Николай оглядывается, стряхивая оцепенение, и понимает, что сидит он вовсе не в коридоре Третьего отделения, а прямо посреди дремучего леса. Неожиданный хруст так пугает Гоголя, что он вздрагивает и оглядывается по сторонам. Мало кто знает, но лесные цари, медведи, могут ходить удивительно бесшумно. И один из этих опасных хищников приближался сейчас к Николаю. Писатель застывает от ужаса на месте, не в силах заставить себя броситься прочь. Медведь подходит ближе, рассеянный между деревьев свет падает на его толстую шкуру, и Николай открывает рот, не в состоянии издать и звука. Перед ним не просто медведь. Это огромный зверь с рваной шкурой, сквозь которую просвечиваются куски подгнивающей плоти и видны ребра. Это не медведь, это нежить. Чудовище видит Николая и медленно распахивает окровавленную пасть. И внутри Николая что-то обрывается: он поворачивается и бегом бросается прочь сквозь валежник и заросли дикой ежевики. Он не слышит за собой ничего, не смеет оглянуться, но каким-то внутренним чувством понимает, что тварь бежит за ним, а расстояние между ними неумолимо сокращается. Впереди маячит невысокий холм, в котором едва заметная дыра. —Берлога!* — судорожно проносится в голове мысль. Глупо бежать от хищника в его дом, но Николаю почему-то кажется, что это верный путь. Юноша опускается на колени и ныряет в дыру. И в этот же самый миг его кто-то хватает за плечо: — Николай Васильевич! Над ним склоняется Яков Петрович, удерживая в ладонях голову Николая. Гоголь лежит на полу, упав, по всей видимости, со стула во время очередного видения. — Не ушиблись? Гуро поднимает его на ноги, снова усаживает на стул и чуткими пальцами ощупывает затылок. Николай пытается вывернуться из его рук, чувствуя себя как никогда глупо. — Что видели? — негромко уточняет Яков. Николай чуть качает головой, оглядывается, но тут же опускает взгляд — на него косятся со страхом и удивлением. Яков Петрович тоже чувствует излишнее внимание, поэтому подхватывает юношу под локоть и уводит в кабинет. — Садитесь в кресло, голубчик. Очень вы бледный. Чаю подать, быть может? — Гуро по-птичьи склоняет голову набок, черные глаза безотрывно наблюдают за Гоголем. Николай молчит. В душе какое-то беспокойство, страх. И рассказать хочется, и страшно. Что, в сущности, представляет собой Гуро? Что он за человек? Друг или враг? Яков, кажется, чувствует его неуверенность — Николай совершенно не умеет скрывать истинные свои эмоции. — Вам нужно что-нибудь от нервов попить. Травки успокаивающие. Ромашковый чай. Трястись от каждого видения не дело, голубчик. Так и до сердечного приступа недалеко, — в голосе Гуро звучит неприкрытое беспокойство. Вот только истинное ли оно? Яков Петрович однажды уже показал, как отлично умеет притворяться. — Медведь…- немного погодя отвечает Гоголь, — еще лес… И медведь этот… Мертвый. У него кости видны были. Я бросился от него бежать, нырнул в берлогу, и очнулся. Яков некоторое время молчит, только задумчиво вертит в руках перо. — Что ж, вполне возможно, что медведь, являющийся вам уже дважды, действительно имеет место быть во всей этой истории. — Вы намекаете на оборотня? — внезапно севшим голосом спрашивает Николай, — что это Залесский — оборотень? — А что вас так удивляет? — Яков приподнимает брови и улыбается, — или забыли, что в Диканьке вы встречались с мавками, ведьмы пытались вас убить, появлялся демон Вий и прочая нечисть? И вас, голубчик, удивляют оборотни? Вас, Тёмного? Николай чуть качает головой, хмурится, поджимает губы. Вся эта канитель с трудом укладывается в меланхоличной голове писателя, уж слишком неправдоподобно выглядит. Но хочешь — не хочешь, а видения не в первый раз показывают то, что на самом деле происходит. Не считаться с ними — глупо и опасно. — А зачем, в таком случае, ему убивать собственную жену? — уточняет Николай, поднимая глаза на следователя. Гуро усмехается краем губ: — А это, голубчик, и надо выяснить. Михаил Антонович… Кстати, имя тоже о многом говорит. Мишкой кличут в деревнях лесного хозяина. — А вы не боитесь? — Гоголь смотрит на него, затаив дыхание. — Оборотня? После вас мне ничего не страшно, драгоценный мой Николай Васильевич. Никакой оборотень, никакой вурдалак не сравнится с Тёмным. Вы просто сами не понимаете еще пока, что за дар у вас. Может, и хорошо, что не понимаете. Иногда лучше не знать, на что способен, — негромко отвечает Яков Петрович. Спустя час они снова в карете, едут по Петербургу, на этот раз жандармы — не конвой, а защита. Правда, Яков уверен, что удастся взять убийцу без лишнего шума. Николай очень бледен, но держится с достоинством. Когда перед ним снова отворяет дверь уже знакомый слуга, Гуро велит позвать хозяина. Михаил Антонович напряженно улыбается, но предлагает пройти в столовую. Яков, бросив на Николая странный взгляд, соглашается. Когда все рассаживаются, Залесский обводит гостей настороженным взглядом и спрашивает: — Выяснили что-нибудь, Яков Петрович? — Разумеется, — отзывается Гуро, закинув ногу на ногу, — дело, в сущности, ерундовое. Позвольте только один вопрос — давно вы узнали, что жена вам изменяет? То, как Залесский за несколько секунд успевает превратиться из встревоженного человека в пышущего яростью, поражает. — Ну-ну, Михаил Антонович, давайте не будем обострять. И не вздумайте обращаться — у меня заряженный пистолет, и никакая медвежья шкура вас не спасет. Расскажите лучше все, и я попытаюсь сохранить вам жизнь, хотя сделать это будет непросто. Хозяин дома несколько секунд стоит, взирая на Гуро бешеными глазами, потом поворачивается к Николаю и произносит: — Постарались, молодой человек, на славу. Николай чуть наклоняет голову и пожимает плечами. — Это происходит не по моей воле. Пока. — Но весьма продуктивно, — усмехается Яков Петрович, — давайте, Михаил Антонович, рассказывайте. Залесский усаживается обратно. — Вы правы, — глухо начинает он, — это я. По правде говоря, нужно было просто расторгнуть брак, но я не смог сдержаться. Мы с ней жили душа в душу десять лет. А тут этот… молодчик. Офицер. Какой-то знакомец ее подруги. Встретились на приеме. Я и подумать не смел. А она вон как. — А она знала про вашу суть? — негромко спрашивает Яков, с прищуром наблюдая за оборотнем. — Нет. Вернее, узнала, но уже сделать ничего не могла. Это мой дар. Вон примерно как у писаря вашего. Только мне этот дар по наследству передался. Я полностью контролирую зверя, но когда пришел поговорить с женой… Не сдержался. Она такое говорила… Обливала меня грязью. Женщина, которую я любил! Оказалось, что подруга ее прикрывала. Мол, она на чай пойдет одна, женские секреты всякие, сплетни. И даже отпираться не стала! — И вы… — Да. Разъярился я сильно, каюсь. Но остановиться уже не мог. У нас детей не было, хотя я очень хотел. Но жене никак не удавалось забеременеть, так она говорила. А мне в тот день призналась, что носила дитя, но из-за этого… — тут Залесский вставляет крепкое словцо, из-за чего Николай хмурится, а Яков саркастически усмехается, — избавилась она от ребенка. Моего ребенка. Сказала, что это помешает ей. И я… я просто не смог… Женщина, которую я практически боготворил, оказалась дрянью. Вот и вся история. Делайте что хотите, Яков Петрович. Но знайте, что такое предательство простить невозможно. Невозможно простить человеку, которому ты жизнь свою доверил, такую ложь. Николай наблюдает, как Залесский позволяет надеть на себя ошейник, блокирующий силу, позволяет увести себя двум жандармам, и испытывает странное сочувствие к этому человеку. Знакома его история, хоть и дошло до убийства. Но больно — до сих пор.