Когда-нибудь

Прыгает, дергается, танцует деревянная марионетка… К ее рукам и ногам привязаны нити, уходящие куда-то вверх, во тьму, и Николай не знает, кто управляет этой куклой. Лица игрушки он тоже не видит — только спину, плечи и затылок опущенной головы, словно сама марионетка не рада, что ею управляют. Подходит Николай чуть ближе, протягивает руку к игрушке, но ту словно отдергивают в сторону. Кукла продолжает нелепо дергать руками и ногами, словно бьется в конвульсиях, и Гоголю её жалко, пусть и неживая. Кто же управляет марионеткой? Прыг-скок, танцует кукла быстрее и быстрее, всё резче взмахивает руками, кривляется и безжалостно бьется об пол. Николай бросается к ней, протягивает руку и… Жуткая боль в запястьях и лодыжках, Николай от боли уже почти не чувствует ни рук, ни ног… Он сам — марионетка, толстые веревки тянут его вверх, заставляя практически бесчувственное тело биться в припадке… А потом резкий рывок вверх, и чувствует юноша, что его наконец-то оставили в покое. Николай открывает слезящиеся глаза, видит приближающегося к нему человека. — Ну что, Николай Васильевич? Не поняли ничего, голубчик? Яков Петрович садится в кресло, ухмыляется. Николай поднимается на ноги и пытается отойти на несколько шагов, но Гуро резко дергает концы веревок на себя, и Николай падает на колени к его ногам. Он не может освободиться — веревки уже не просто обвязаны вокруг ног и рук, они вросли в тело и тянут, выкручивают суставы… Гоголь кричит, задыхаясь от боли, а угрюмый, мрачный смех долетает до него, как из глубокого колодца… — Тише, тише, всё хорошо, успокойтесь… Успокойтесь, Николай Васильевич… Ласковые руки обнимают его за пояс, и Николай утыкается носом в чью-то грудь. Бьется о стиснутые зубы фляжка. — Откройте рот, голубчик, откройте… Вот так, пейте… Во рту сладко от ароматного вина, но Николай пьет торопливо, захлебывается и кашляет. — Осторожнее, Николай Васильевич… Да что это с вами? Наконец Гоголь может открыть глаза и взглянуть на сидящего на его постели Якова. — Что… Что происходит… — Это вы мне скажите, голубчик. Кричите так, что вас в другом конце дома слышно. Что вам снилось? И что с вашими руками? Гуро осторожно касается запястья Николая, и юноша вздрагивает от боли. Не понятно, что он делал, пока спал, но его руки покрыты синяками, словно суставы выворачивали на самом деле. Николай отбивается сам неизвестно от чего, выскальзывает из рук Якова, он по-прежнему не может понять, где находится — во сне или в действительности? Спотыкается о ножку кровати, едва не падает на пол, но Гуро каким-то образом подхватывает его, усаживает обратно на постель, укрывает одеялом, снова подносит к губам фляжку. — Выпейте еще, Николай Васильевич… Выпейте, вам легче станет… Тише, не дергайтесь так… Яков придерживает его за плечи одной рукой, другой помогает удержать фляжку, потом убирает ее в сторону, укутывает Гоголя в одеяло, с тревогой заглядывает в лицо: — Что с вами случилось? Тяжело дышит Николай, словно от быстрого бега, сердце колотится в грудной клетке, кашель разрывает горло. Но ладонь Гуро, прижатая к лопаткам, поглаживает по позвоночнику. — Просто кошмар, — наконец отзывается он, взглянув на Якова с тревогой. — Просто кошмар? Уверены, что это не ваше очередное видение? Николай молчит, прикусив губу. Действительно, уж очень странный сон… Не вещий ли? Яков ласково проводит ладонью по густым черным волосам, улыбается краем губ. — Давайте-ка обратно, ложитесь. Я посижу с вами. Николай опускает голову на подушку, слабо пытается возражать, но Яков кладет ладонь ему на грудь поверх одеяла, глаза при свете единственной свечи поблескивают. Зрачков практически не видно на черной радужке, от этого кажется, что у Гуро бездна вместо глаз. Это жутко. — Яков Петрович, не стоит… — Спи, Тёмный… Гуро наклоняется, заглядывает в прозрачно-голубые глаза, а затем прижимается губами к влажному лбу Николая, и того словно бросает в глубокий омут. — Спи, Тёмный… Яков поднимает его на руки, несет куда-то через лес. Николай напрягает все силы, но не может двинуть и пальцем, словно парализовало все мышцы. И крикнуть не получается, нельзя позвать на помощь. Гуро наконец опускает его на траву, его быстрые пальцы легко расстегивают пиджак и разрывают ворот рубашки, обнажая грудную клетку. Николай силится закричать, да что там, заорать от ужаса, но губы Якова искривляет жестокая улыбка. Блестит при лунном свете лезвие кинжала, следователь замахивается, и клинок со всей силы вонзается прямо в ребра. Судорога пробегает по лицу спящего Гоголя. Яков нащупывает его запястье, проверяет пульс — слишком частый. Влажным полотенцем Гуро вытирает бледное лицо юноши с потрескавшимися губами. Лихорадит мальчишку, наверняка продуло в карете. У него теплее его крылатки ничего нет. Яков не спит всю ночь. Время от времени Гоголь мечется на постели, зовет на помощь, сбрасывает с себя руки Якова, а потом вдруг всхлипывает, вздрагивает, замирает, вцепившись в ладонь Гуро и прижав её к себе. Яков прижимает его руки к постели, опускает голову на его грудь, прислушивается к биению сердца. Бедный мальчишка… В этот момент хочется разбудить его, рассказать, что на самом деле никто его не держит, что это сам Яков принял решение о его аресте, поскольку сам хотел вернуть его, забрать себе, никуда не пускать… Не поймет. И не простит. И от этого страшно Якову Петровичу, следователю Третьего отделения, страшно как никогда в жизни. Что узнает, что видеть больше не захочет. А может, и сделает что-нибудь с собой, не вынесет второго предательства. — Ничего, Коленька… Так будет лучше. Ты сам всё поймешь когда-нибудь. Никто не будет любить тебя так, как я, — Гуро приподнимается и целует спящего в сомкнутые губы. Гоголь просыпается на рассвете. Во рту неприятный привкус жара. А рядом, сжимая обе его руки, дремлет Гуро. Под глазами залегли тёмные круги, видно, заснул совсем недавно. — Яков Петрович? — тихо зовет Николай. Следователь тут же открывает глаза, пристально заглядывает в лицо: — Как вы себя чувствуете, голубчик? — Голова болит, — хрипловато отвечает Николай. Яков кладет одну ладонь ему на лоб, проверяет температуру. Что ж, жар спал, уже хорошо. — Вы сидели со мной всю ночь? — Да. Уж очень беспокоился за ваше здоровье. Оба замолкают. Николай переводит взгляд на свою правую руку — запястье еще обхватывают длинные пальцы Якова. — Яков Петрович… — Ничего не говорите, — Яков качает головой, ласково проводит пальцами по его лицу, — вы меня очень напугали. Николай смотрит чуть устало, руку не убирает. — Яков Петрович… Скажите, теперь я свободен? Вы обещали… Гуро на несколько секунд отводит взгляд, перед тем как ответить: — Да, дорогой Николай Васильевич… Я думаю, что да. Мне надо будет это уточнить, так что вы можете задержаться у меня на денек, пока я все выясню. — Хорошо, — Николай снова прикрывает глаза, — посидите со мной еще немного? — Конечно, голубчик, посижу, — Яков берет его запястье, хмурится при виде синяков, потом почти против воли наклоняется и касается губами тонкой кожи, — мне так много нужно вам сказать… При этих словах Николай открывает глаза. — Так скажите. — Это не так просто. Вы можете не понять. — Но попытаться же вы можете. Я не дурак, Яков Петрович. Я знаю, что у вас есть власть и что вы можете сделать многое. И если я вам нужен, значит вы меня получите вне зависимости от моего желания. Яков замирает от неожиданных слов. Действительно, умный мальчик, Тёмный. — И давно вы догадались? — Не совсем, — уклончиво отзывается Николай, — но это все равно ничего не изменит. Только зачем я вам? Вы можете взять в этой стране все, что захотите. — Но мне нужны вы, как странно бы это не звучало. Но я не буду заставлять, дорогой мой. — И давно ли вы проявляете такое благородство? — резковато отзывается Николай. — Недавно. Не хочу видеть, что вы несчастны. Гоголь хмыкает, но ничего не отвечает. Яков снова опускает голову на одеяло. Обоих клонит в сон.