Когда-нибудь

Как приятно, проснувшись, зарыться пальцами в мягкие волосы, прижаться носом к затылку, вдыхая такой знакомый запах. Обнять и прижать к себе костлявое тело, вздрогнувшее от неожиданного прикосновения. Николай разлепляет глаза, чувствует спиной необыкновенное тепло. Чувствует чужую грудь, прижавшуюся к его лопаткам. Его крепко держат знакомые руки и сонно дышат в затылок. Он слегка шевелится и тут же чувствует успокаивающие поглаживания по позвоночнику. — Спите, Николенька, еще рано. — Да сколько уж можно спать, — тихо возражает Гоголь, пытаясь перевернуться и вообще осознать, что происходит кругом. Яков подпирает голову рукой и смотрит на взъерошенного Николая с мягкой улыбкой: — Вам уже лучше, голубчик? — Да, — Николай натягивает одеяло до самого подбородка и смотрит упрямо и сердито: — это нечестно. — Что нечестно, драгоценный вы мой? — Вы ведете себя нечестно по отношению ко мне. Что-то устраиваете за моей спиной, хитрите, увиливаете от ответа. Но свое обещание вы должны сдержать — я свободен, — уверенно произносит Николай. Яков улыбается, как довольный кот, поймавший крупную мышь. — Разумеется, голубчик, вы свободны. Но я вам предлагаю хорошенько подумать. Вы будете — поймите правильно! — будете под полным моим покровительством. Вам никто не посмеет вредить. Ваши книги будут без всякого труда издаваться и сразу становиться популярными. — Вы меня покупаете? — Николай хмурит брови, потом резко садится, — покупаете меня? — Нет, предлагаю условия для выгодного сотрудничества, — с усмешкой поправляет Гуро. — А с моей стороны? — Никакого принуждения, разумеется. Вы мне глубоко симпатичны, я повторю. Я ценю вас не только как талантливого писателя, но и как честного и милосердного человека. Николай Васильевич, вы даже не представляете, как редки такие люди как вы. В вас нет никакой корысти. Вы чисты в своей искренности, в своих поступках и желаниях. Это дорогого стоит. И вы мне стали очень дороги. Я хочу помогать вам. Хочу заботиться о вас. Николай некоторое время молчит, потом обводит взглядом спальню и снова бросает на Якова напряженный взгляд: — Значит ли это, что вы имеете на меня и совершенно определенные планы? — Ну что вы! — Яков тоже садится и поправляет сползшую с плеча рубаху Николая, — я же сказал, никакого принуждения. Я не буду скрывать, что испытываю к вам определенные чувства, но ждать от вас взаимности не стану. Просто предлагаю вам решить наши разногласия и снова работать вместе. Николай слегка хмурит темные брови, но никак не комментирует услышанное. Яков тепло улыбается: — Подумайте, я вас не тороплю. В конце концов, вы многое пережили за последнее время, нужно отдохнуть и привести мысли в порядок. Вам бы куда-нибудь съездить отдохнуть, туда, где тепло. Например, в Италию. У Николая срывается нервный смешок: — Полагаете, у меня есть на это деньги? — Очень жаль, — многозначительно качает головой Гуро, — я мог бы… — Хватит, — Гоголь вскакивает с кровати и начинает одеваться, — благодарю за вашу заботу, Яков Петрович, но вашей приживалкой я не буду. У меня, знаете ли, есть чувство собственного достоинства. — Разумеется, — Яков наблюдает за ним не вставая, — и все же подумайте. Николай резко крутит головой, разыскивая второй сапог, находит и подходит к двери, оглядывается: — Нечего тут думать. Прощайте. Слышно, как хлопает снизу дверь. Яков чуть качает головой. Вот же упрямый мальчишка. Но чувство гордости за него берет верх. Действительно, его не соблазнишь деньгами или теплыми странами. Нужно что-то другое, то, от чего юный писатель не сможет отказаться. Несколько недель Яков никак не пытается выйти на связь с молодым дарованием, но тщательно проверяет все донесения своих шпионов, которые приставлены к Гоголю и следят за каждым его шагом. Таким образом Гуро узнает, что Николай снова сел за книгу, больше не пьет, но на авторские чтения не ходит, ссылаясь на нездоровье. Лишь один раз он покидает свою темную квартиру — когда к нему приходит слуга Пушкина. Отказать Светилу русской поэзии Николай не в состоянии, да и соскучился за то время, которое они не виделись. Яков Петрович искренне не рад подобному стечению обстоятельств. Он знает, что Александр Сергеевич не оставляет свою деятельность, имеющую отношение к писательству как ёж к ужу. А буквально в следующем месяце Братство вновь выходит на дело, по другому не скажешь. И Якову остается зло скрежетать зубами, сидя в карете рядом с тем особняком, где разворачиваются основные события. Ну какого же черта… Следующим же утром он сразу отправляется Бенкендорфу. — Прикажите задержать его, — просит Гуро решительно, — но я сам им займусь. — Неужели так боитесь за этого мальчика? — Александр Христофорович вскидывает кустистые брови и смотрит на подчиненного с легкой усмешкой, — дорогой Яков Петрович, вы и сами прекрасно знаете, что этот ваш Николай Васильевич и мухи не обидит. Ну поиграются они с господином Пушкиным, на этом и кончится дело. — Их Братство растет, — с презрением выговаривает Гуро, — вас это не волнует? — Меня волнуют сейчас совершенно другие заботы, — с легким холодком отвечает Бенкендорф, — а вам я советую взять юнца под контроль. Неужели не можете справиться с мальчишкой? Он же вроде бы сам бегал за вами собачонкой! — Больше не бегает, — мрачно отзывается Яков, — теперь он душой и телом предан новому кумиру. В его голосе так явственно звучат нотки ревности, что это веселит даже усталого уже с утра Александра Христофоровича. — Голубчик, неужели он вам так в душу запал? А ведь многие до сих пор сомневаются, есть ли она у вас вообще. — Шутить изволите, — ледяным тоном откликается Гуро и откидывается в кресле, крепче перехватывая трость. Бенкендорф переводит задумчивый взгляд с наполовину исписанного листа на бледное лицо Гуро и смягчается: — Хорошо, раз вы считаете, что нужно спасать вашего Гоголя, так спасайте. Только не в наших же казематах! Он не государственный преступник. — Пока они еще не успели натворить, — хмурится Яков, — но скоро очень даже могут. — Александр Сергеевич полностью под нашим надзором. Если он решится на что-то предосудительное, то последствия станут катастрофическими. — Но Николай Васильевич этого не знает. — Вот и позаботьтесь, чтобы не узнал, — заканчивает разговор Бенкендорф.