Когда-нибудь

Врачи борются за жизнь Гоголя несколько часов. Наконец оба почти синхронно отступают от постели на шаг назад и поворачиваются к ожидающим их новостей Гуро и Пушкину. — Мы сделали всё что могли. Яков и Александр Сергеевич медленно приближаются к постели. Николай дышит прерывисто, глаза запали, обескровленные губы слегка разомкнуты. — Ему нужно немного вина, — говорит один из врачей. — Я распоряжусь, — кивает Пушкин. Заглянувший в комнату слуга тут же уходит исполнять поручение. Оставшиеся в комнате один на один с раненым Николаем, два врага вглядываются в бледное лицо с тревогой, но оба молчат. Наконец приносят вино. — Я подержу его голову, а вы прислоните бокал, — предлагает Пушкин. Яков соглашается без споров. Склоняются над Николаем, Александр Сергеевич приподнимает его голову, Яков подносит вино к потрескавшимся губам. — Николай Васильевич… Нужно выпить, слышите? Давайте, голубчик, всего один глоток, — тихо просит Гуро. Николай с трудом делает несколько глотков, морщится от боли, когда его снова укладывают на подушки. — Я могу распорядиться насчет гостевой спальни, — предлагает Пушкин, — если вы хотите остаться. Яков поднимает на него тяжелый взгляд. — Увы, иные дела требуют моего срочного вмешательства. — Ясно, — холодно откликается поэт. — Но я буду вам чрезвычайно благодарен, если вы пришлете мне записку о состоянии Николая Васильевича, если что-то изменится. — Разумеется. — И примите меня в любое время, если ему станет хуже. Александр Сергеевич кивает, бросив тревожный взгляд на погруженного в лихорадочную дрему Гоголя. — Честь имею, — подчеркнуто-вежливо откланивается Яков и стремительно покидает ставший вдруг таким пустым дом Пушкина. До конца дня Яков не выходит из кабинета, беспокоясь, что может пропустить записку о состоянии Николая. Но новостей нет и к вечеру, и на следующее утро. Так что приходится собраться и приехать самому. Николай действительно мало изменился со вчерашнего дня. Он не приходит в себя, повязки ему исправно меняет врач, неотступно дежуривший возле его постели по просьбе Александра Сергеевича. Сам Пушкин сдержанно приветствует Гуро. — Что говорят врачи? — тихо осведомляется Яков. — Состояние стабильно тяжелое. Нам остается только ждать. Первые трое суток решающие. Николай Васильевич потерял очень много крови, если ему станет хуже… — тут Пушкин замолкает и больше не прибавляет ни слова. Ему тяжело говорить. Яков кивает и более ни о чем не спрашивает. Так они и проводят несколько часов, каждый погруженный в свои мысли, одновременно поднимая глаза на каждое слабое движение Николая. Странная штука — время. То оно летит, сметая всё на своём пути, то еле ползёт, заставляя поглядывать на часы каждую минуту в надежде, что прошло хотя бы полчаса. Это сложно, неподвластно никому из людей, ни следователю, ни поэту, ни раненому Тёмному. Слабая просьба звучит странно в полной тишине. Яков и Александр Сергеевич одновременно поднимаются на ноги, стряхивая оцепенение, и подходят к кровати с двух сторон. — Воды… Пожалуйста… — просит Николай, переводя взгляд измученных глаз с лица Пушкина на лицо Гуро. При виде следователя Николай чуть вздрагивает, дыхание его учащается. — Не волнуйтесь, голубчик, не тратьте силы понапрасну. Никто не причинит вам вред. Воду Николай выпивает жадными глотками и тут же в изнеможении закрывает глаза. — Отдыхайте, Николай Васильевич, — Пушкин поправляет край одеяла, кладет ладонь на бледный лоб, проверяя, есть ли жар. — Не уходите, — слабо срывается с губ Гоголя. Яков и Александр Сергеевич переглядываются, но Николай уже снова погрузился в забытье. Кого именно он просил остаться, никто не понял. — Я могу посидеть, а вы отдохните, — предлагает Пушкин. — Вы сами устали, — возражает Гуро, — позвольте мне. Я… хочу. По лицу поэта скользит тень сомнения, но он кивает: — Хорошо. Я распоряжусь подать обед сюда, если хотите. — Позже. Николаю Васильевичу тоже нужно будет поесть. — Врач сказал, позже. Несколько дней у него не будет сил, я уже приказал кухарке готовить только легкие каши. Вода в графине на столе, если вдруг он проснется. Мне точно не нужно остаться? — Идите, Александр Сергеевич. Я буду с ним, — откликается Гуро. Пушкин несколько мгновений смотрит с тревогой на Николая, но уходит. Яков остается один. — Мне тяжело говорить, но я боюсь, что другого случая мне не представится, — очень тихо произносит Яков, склонившись над юношей и убирая с его лица пряди волос, — я поступил с вами несправедливо. И мне очень жаль. Вы столько всего пережили… по моей вине. Если бы я мог, я бы все переиграл, не позволил бы многому случиться. Простите меня, Николай Васильевич, если сможете. Я привык получать то, что хочу. И добиваться желаемого любыми средствами. Но то, как я с вами поступил, действительно ужасно еще и из-за того, что вы мне верили. А я ваше доверие потерял. Если бы всё закончилось по-другому, вы не вступили бы в Братство, а были бы под моей защитой. Я в состоянии вас защитить. И если, — тут голос предательски дрожит, и Гуро нужно несколько мгновений перевести дух, — и если вы поправитесь… Я молю Небеса об этом. Тогда я бы сказал вам, что на самом деле чувствую. Яков наклоняется еще ниже и целует Николая в лоб, затем, чуть отстранившись, оглядывается. В комнате по-прежнему никого нет. И на краткий миг Яков прикасается губами к губам спящего. Ресницы Николая чуть вздрагивают. Он открывает глаза и видит усталое любящее лицо. В черных глазах нет больше привычной насмешки. Только тревога и нежность. И желание искупить свою вину. — Что вы… что вы чувствуете? — тихо спрашивает Гоголь. Яков криво усмехается: — Значит, вы слышали? — Не всё. Но мне интересно услышать продолжение, — Николай слегка поворачивает к нему голову. — Вам правда это интересно? — Скажите, — односложно отвечает Николай, ему тяжело говорить длинными фразами. — Я вас люблю. В комнате повисает тишина. Кажется, даже время останавливается. Но Николай вздрагивает и всё снова приходит в норму. — Странные у вас понятия о любви. Когда любят, не пытаются причинить боль. — Вы еще слишком молоды, голубчик, — ласково отвечает Гуро, — потом поймете, что любовь — это одна сплошная боль. Всё остальное — ложь. Жалкие попытки оправдать собственную слабость. — Значит, я ваша слабость? — Еще какая. Николай хмурит брови, разглядывает лицо Якова с сомнением, но потом расслабляется, протягивает слабую руку. — Мы поговорим с вами позже, Яков Петрович. Обещаете? — Обещаю, мой хороший. Спите.