Гончая

Сэм Душа в который раз пытается вернуться в тело. Стараюсь прийти в себя. Откуда-то из неведомой дали слышу: — Сэм, Сэм, очнись. Не оставляй меня… Это Юл. Он бесконечно близко и бесконечно далеко. Зову его по имени. Или не зову и мне всё это чудится. Тьма вокруг? Я ослеп?! — Тише, тише, любимый. Я с тобой… Я рядом… — Он вновь обо мне беспокоится. Чувствую его прикосновения, его дыхание. Хочу прильнуть к нему, но не могу — тело снова подводит меня. Кажется, само мироздание ополчилось против нас, но раз уж «Божий гнев» не убил меня, то остальное будет и вовсе нипочём. — Юл, с тобой всё в порядке? — с трудом шевеля иссохшими губами, спрашиваю. Почему же так темно? — Да. Я же хоть неполноценный, но всё-таки вампир, — произносит мой любимый вампир с лёгким вызовом и добавляет: — А ты не говори — лучше береги силы…. От его близости стало так хорошо. «Интересно, если сказать, что ослеп, он бросит меня?» — такое может родиться только в сильно травмированной голове. В конце концов разум возобладал, и я понял, что мы же сейчас в подвальном помещении, и, скорее всего, налёт вызвал отключение электричества. Что за невезение! Как бы мне хотелось любоваться ангелом, что сошёл с небес и сейчас гладит меня по волосам. Тело подало признаки жизни порцией боли. Попытался приподняться… Адская боль пронзила правую сторону. — Что случилось? Ты ранен? — забеспокоился Юлиус. — Кажется… Кажется, у меня сломана правая рука… — Попытался воспользоваться рукой, но безрезультатно, ничего кроме острой боли не ощутил. — Я её практически не чувствую и не могу шевелить, — признался я. — Только не это!.. Надо сделать шину, — парень, резко дёрнулся в сторону, приговаривая: «Я сейчас, Сэм… Сейчас…», и оставляя меня в одиночестве. — Юл, не переживай ты так. Я же гончая, а на нас всё заживает, как на собаках. — Не знаю почему, но мне стало весело — этот совершенно невыносимый человечек вновь решил заботиться обо мне. И вообще, как такое в принципе возможно: вампир заботится о человеке, а гончая полюбил вампира?! Моим увещеваниям Юл не внял — ну хоть в чём-то вампиры остаются себе верны — и продолжил шуршать чем-то в темноте — вероятно, обломками от перекрытия. Юл вернулся ко мне и сообщил: «Вот это должно пригодиться», а затем коснулся как раз там, где было больнее всего. От неожиданности я даже дёрнулся, чем причинил себе ещё больше страдания. — Прости… — Я так и представил, как он виновато поджимает свои прекрасные губки. — Похоже, у тебя сломано предплечье. Но радует, что перелом закрытый. — Наверное, ты прав… Последнее, что помню, как на меня рухнула балка. Я позволил Юлу делать со мной, что он хотел. Боль… Ну, а что боль? Я гончая и натренирован стойко переносить любые невзгоды, хотя это было и непросто, ведь Юл явно действовал наобум да к тому же в полной темноте. Вскоре он всё-таки справился и закрепил импровизированную шину на моей травмированной руке. Я, наверное, извращенец, но мне хотелось, чтобы Юлиус Теодор фон Лауфенбург не переставал нежно касаться меня, премило извиняться, когда я от боли непроизвольно вздрагивал и шипел. — Ты был хорошим мальчиком и достоин награды. — Невероятные губы ангела коснулись моих. Да ради такой награды я был готов сломать и вторую руку. Трепетный, ненасытный, безумный… Почему я был раньше лишён этого удовольствия?.. Хотелось притянуть его, близко-близко, слиться с ним воедино, но дурацкая рука помешала, и я вскрикнул. — С тобой всё в порядке? Как рука? — Малыш, всё со мной хорошо… Ты же рядом. — Откуда-то появилась дурацкая бравада. Может мне и было больно, но вот только возбуждённая плоть требовала большего. — Я попробую найти дверь, — и Юл снова оставил меня одного. «Ну почему ему понадобилось искать выход именно сейчас?» Парень долго шарил по стенам. Потом найдя дверь, он стал что-то с ней делать: слышались лишь скрежет металла и сопение. Чем больше он там копался, тем больше у меня закрадывалось нехороших мыслей. Наконец не выдержал и спросил: — Юл, ну что там? — Прости, но кажется, мы тут останемся навсегда — дверь деформировалась и не поддаётся, — голос ангела был очень расстроенным. — Дай я попробую, — после этого я точно не мог сидеть без дела. — Будь осторожнее, у тебя рука сломана, — нравоучительно напомнил он. Я заверил, что обязательно буду. Кое-как добравшись до него — как оказалось, весь пол был усыпан обломками, — постарался открыть дверь, но тщетно. Значит, высшие силы решили убить меня не быстро, а долго и мучительно, чтобы я почувствовал тяжесть своего грехопадения… Ладно я, но не Юл. Не он!.. Он не должен был пострадать из-за меня!.. От бессилия захотелось завыть в голос. — Прости, Юл… Я виноват… Это моя идея… — начал я, но был остановлен поцелуем. Мы целовались долго, бесконечно долго, и ничто уже не имело значения — только юркий язык, который порой полностью овладевал моим ртом, но и я не оставался в долгу, исследую божественный ротик Юлиуса. Это был наш безумный танец страсти, танец любви… Но вдруг всё изменилось — Юл резко оттолкнул меня и скрылся в глубине подвала. — Юл… Юлиус… Что случилось? — забеспокоился я. — Ни… Ни-и-чего… Сейчас… Сейчас пройдёт… — его голос был тих, и он дрожал. — Голод? — догадался. Мой парень — вампир, и Голод — его проклятье. Это как приступы гипогликемии, что я наблюдал в детстве у брата Невилла, жившего в соседней комнате. Только во много раз хуже. — Да… То есть нет… Просто… Я давно не пил кровь и меня потихоньку начало накрывать. А настоящий Голод я испытывал только пару раз… — он вновь стал оправдываться. — Я могу стать твоим донором. — Это сейчас было единственным выходом. — Не нужно… Сейчас приступ пройдёт. — Юл, я не просто так предлагаю. Я хочу, чтобы ты остался жив до того момента, как тебя спасут. — Спасут? Меня? А как же ты, Сэм? — А что я? Мы в западне. По-любому, без еды мне долго не продержаться. Да и тебе тоже. А со сломанной рукой я долго не выстою против тебя. — Оставалась надежда на то, что он внемлет мои доводам. — Как ты можешь так спокойно к этому относиться? Я же чудовище… — он осёкся. — Нет, Юл. — Пришлось потрудиться, чтобы добраться до него. — Ты не чудовище. Ты — самый красивый и невероятный парень на всей Земле. И… И я люблю тебя, Юлиус Теодор фон Лауфенбург, — в том, чтобы скрывать это, не было абсолютно никакого смысла. — И если уж мне всё-таки суждено умереть в этом замке, то я хочу, чтобы моя жертва была ненапрасной… — Похоже, Лиз была права: все гончие — сумасшедшие. До сих пор удивляюсь, как легко ты готов расстаться со своей жизнью. — Ничего не могу с собой поделать… — «А он ведь прав. Сколько себя помню, смерть никогда не пугала меня». — Нам с детства внушали, что наши жизни не принадлежат нам, они принадлежат Ордену и Господу Богу. И я хотел умереть сегодня во славу Господу… Но теперь… — «Каким же я был глупцом: отдать жизнь ни за что… Всю жизнь за меня делали выбор: кого называть семьёй, во что верить, кому и как служить, за чьи идеалы погибать, — но сейчас я выберу сам… Сам!» — Теперь, если я и умру, то только ради тебя. — О, Сэм… — Юл уткнулся лицом мне в грудь, крепко обнимая. — Кстати, а это правда, что вампиры могут заниматься любовью сутки напролёт? — «Ну, а что? Этот мир задолжал мне и у меня есть последний шанс наверстать упущенное.» Кажется, мой вопрос ошарашил парня, поэтому он сглотнул и ответил, что так оно и есть. — Я хочу тебя, Юл, — признался я в ответ. — Мне кажется, сейчас не лучшее время… И твоя рука… — Юлиус немного сопротивлялся, но у меня был припасён козырь в рукаве: — Не хочу умереть девственником. Он по-прежнему начал возражать, но я не дал: время и так утекало, как песок сквозь пальцы, и тратить его на пустые слова — непозволительная роскошь. То, что было дальше, на веки вечные будет запечатлено у меня в памяти. Животная страсть и неимоверная нежность, жар поцелуев и холод каменных стен нашей темницы. В полной темноте мы не полагались на зрение, мы просто чувствовали друг друга, кожа к коже, душа к душе. Мы были всем и ничем. Нам было мало целой Вселенной, а кончик иглы казался нескончаемой равниной. Всё смешалось в моей голове: иногда казалось, что совершенно нельзя понять, где был я, а где — Юл. Я лишь знал, что люблю самого чудесного парня на свете, и большего мне не нужно… Миллиарды лет спустя, когда окружающая действительность вновь стала властна надо мной, я осознал себя лежащим на каменном полу. — Ты живой? — Сердце уже не танцевало безумную джигу, но ещё работало на повышенных оборотах. — Да. А ты? — Частое дыхание выдало, что Юл тоже немного не в себе. — А я точно нет… Такое блаженство можно испытать только в раю. — Было просто «хорошо». «Хорошо», как философская категория, как некий абсолютный эталон, которого пытались достичь восточные мудрецы и о котором спорили античные философы и средневековые схоласты. — Скажешь тоже, — смущённо произнёс Юл и положил голову мне на грудь. Нет, вот именно теперь я достиг этого неуловимого и мимолётного «Хорошо». Лежали так довольно долго, потом слово за слово, мы стали болтать о всяких пустяках и рассказывать о себе. Всё-таки не совсем прилично переспать с человеком, так ничегошеньки о нём и не узнав, — меня воспитывали по-другому. Я рассказал своему парню о себе, а он поведал мне некоторые тайны своей жизни — в основном, о своих многочисленных путешествиях и о том, как его прятали от бдительного ока Ордена. Надо сказать, очень изворотливо — этого у вампиров не занимать. Безумное занятие любовью вызвало у меня волчий аппетит, но это пустяки, хотя Юл и забеспокоился. Ему бы о себе лучше подумать, а он всё печётся обо мне, переживает. Я по-любому нежилец. Это же ясно, как дважды два. Юл в скором времени испытает Голод, и мне, даже если бы захотел, от него не спастись. Мой малыш часто повторяет, что он неполноценный и слаб, как человек, но вот только Голод делает из простого вампира, который и так силён, как чёрт, бездушную машину для убийства, зверя, не ведающего пощады, который не успокоится, пока вдоволь не насытится. Боюсь, что во время Голода Юл станет таким же. Глупые мысли… А ещё большей глупостью было вспоминать о вычитанном когда-то факте, что вампир без еды и крови может прожить около трёх месяцев. Это, между прочим, доказано в ходе эксперимента. Оказалось, что Юл тоже знает об этом. Его отец не менее любознателен и столь же бессердечен по отношению к своим сородичам, как мои братья по отношению к вампирам. А уж чего я совсем не ожидал, так это того, что вампирская знать не брезгует подставлять преступников-вампиров гончим. Ладно вампиры не хотят мараться, но почему Совет Стаи им в этом помогал? Что за грязную игру они вели? Только едва не увязнув в болоте из глупых оправданий всех этих хитросплетений заговоров и интриг, я понял, какая же это ерунда. Так и сказал себе: «Заруби себе на носу, Сэм, ты уже не гончая и точка!». Вскоре меня сморило — этот день был совершенно безумным: ещё с утра я был другим человеком и готов был убить того, кого полюбил по-настоящему и кто стал для меня путеводным светом даже в кромешной тьме. Мой малыш лёг рядом. Такой беззащитный, такой нежный. Я дал себе твёрдое слово, что защищу его, чтобы мне это ни стоило. Уверен, моя жертва ради Юла будет в миллион раз ценнее, чем если бы я просто стал завтраком очередного кровососа. С этими мыслями я погрузился в сладкий сон. Жаль, но пробуждение было совсем не благостным. Юл сидел рядом и тяжело дышал. Он издавал ужасные утробные звуки. Его тело содрогалось в мелких конвульсиях и было ужасно холодным. — Юл, Юл… Тебя опять накрывает? — надеялся, что мне удастся привести его в чувство, но мои попытки не увенчались успехом. — Юл, ответь мне. Тебе срочно нужно подкрепиться. — Принял единственно верное решение: приложил своё запястье к его губам и надавил — это должно было помочь. Я молил Бога, чтобы это помогло, но Господь сегодня ко мне глух — моя кара настигла меня, и настигла она от руки любимого парня. Что ж, я знал: Всевышний слишком ревнив, чтобы отпускать своих рьяных последователей от себя, и карает за это неотвратимо и очень изощрённо. И я со смирением принял свою участь… Мой ангел смерти впился острыми, мощными клыками в мою шею, разрывая сонную артерию и пуская кровь. Это был не Юл. Это всё скверна, которая из-за грехопадения отца поразила сына в момент его появления на свет. Но если не насытить зверя, то не выживет и Юлиус, поэтому просто позволяю ему сделать это. Капля за каплей вместе с кровью утекала и моя жизнь. Последней мыслью было: «Юл, я люблю тебя…».