Весло, веер и прочие неприятности

      Ло Бин Хэ распрямился, украдкой потер поясницу и еще раз внимательно осмотрелся, проверяя, не пропустил ли где случайную пылинку. Временами на учителя нападала дикая страсть к порядку, в приступе которой он готов был убивать даже за неровно стояющую чашку.       — Бин Хэ, где гуцинь? — дверь за его спиной распахнулась внезапно, но раздавшийся чуточку раньше этого события голос позволил Ло Бин Хэ развернуться и поклониться, как и полагалось скромному и примерному ученику. Впрочем, Шэнь Цин Цю на поклоны было глубоко плевать: глаза его горели опасно знакомым всем без исключения адептам ордена энтузиазмом, распоротый рукав ханьфу развевался, как знамя, а за спиной маячил донельзя мрачный Лю Цин Гэ с порезом во всю щеку.       — Не знаю, учитель, — как ни странно, но благородный инструмент в доме Шэнь Цин Цю Бин Хэ не видел ни разу, как не видел и наставника, упражняющегося в одном из обязательных для пика искусств. Что не мешало ему раздавать язвительные замечания и бить веером по пальцам особо нерадивых учеников.       — Почему никто, кроме меня, ничего не знает? — Шэнь Цин Цю недовольно фыркнул и скрылся в отведенной под хранение артефактов и прочих милых шэневскому сердцу безделушек комнате.       Ло Бин Хэ покосился на независимо разглядывающего потолок Цин Гэ. Если он хоть что-то в чем-то понимал, то кто-то из почтенных заклинателей проиграл в поединке на желания, но угадать вот так запросто кто и кому…       — Ни разу не слышал, чтобы учитель играл на гуцине, — осторожно начал Бин Хэ.       — Раньше играл, — Цин Гэ едва слышно вздохнул, прислушиваясь к доносящемуся шуму и витиеватой ругани.       — И как играл? — ответа на вопрос Бин Хэ уже не требовалось, он видел его в мягкой, почти мечтательной улыбке лорда Бай Чжань.       — Как небожитель, — резковато ответил Лю Цин Гэ и одарил Бин Хэ холодным, почти ненавидящим взглядом, будто он осмелился потревожить какую-то старую, но еще болящую рану.       — А теперь не играет, — едва слышно пробормотал Ло Бин Хэ и задумался. Этот фактик цеплял за собой другой, и замолчавший гуцинь вел его к архивам и записям пика Цан Цюн. Когда-то давно Ло Бин Хэ отыскал там образцы совершенно потрясающей каллиграфии — он рискнул спросить Юэ Цин Юаня о мастере, и тот рассеянно сказал, что это Шэнь Цин Цю. Бин Хэ потом сравнивал чуть пожелтевшие от времени свитки со знакомым ему резковатым и изломанным почерком наставника, и все никак не мог поверить, это их вывела одна рука. Потом он долго рылся в архивах Цин Цзин, пока не наткнулся на ту же летящую каллиграфию. От привычного ему своеобразного шэневского стиля ее отделяло несколько лет пустоты. Интересно, гуцинь учитель забросил тогда же?       — Нашел, — весьма довольный собой Шэнь Цин Цю торжественно поставил на чайный столик старинный гуцинь из молочно-белого дерева. Он провел кончиком веера по струнам, проверяя натяжение и звучание, и довольно кивнул. — Шиди?       — Может, не надо? — Лю Цин Гэ смотрел на гуцинь так, что если бы речь шла о ком-то другом, Ло Бин Хэ заподозрил бы в его глазах самый настоящий страх.       — Надо! — веско сказал учитель и постучал ногтем по краю инструмента. — Ты проиграл мне желание, а я хочу гуцинь! — с этими словами он уселся на подушки, красиво разметав вокруг полы ханьфу, и подпер подбородок ладонью, требовательно уставившись на Лю Цин Гэ.       — Может, тебе еще и спеть? — тот обреченно вздохнул и уселся перед гуцинем, глядя на него, как на первейшего врага в своей жизни.       — Спой, — щедро разрешил Шэнь Цин Цю. Лю Цин Гэ одарил его мрачным взглядом и осторожно коснулся струн. Гуцинь отозвался мягким басовитым звуком, тут же испуганно замолкшим, потом заговорил снова, и Ло Бин Хэ затаил дыхание, постаравшись превратиться в самую незаметную из всех возможных тень.       Играл Лю Цин Гэ неумело, но Шэнь Цин Цю, хоть и отчетливо морщился, отчего-то не прерывал его. Бин Хэ видел, как рука учителя то и дело тянулась к инструменту, будто хотела поправить, подсказать, но пальцы каждый раз замирали. Постепенно мелодия выровнялась, хоть и звучала в сотню раз хуже, чем у самого неумелого ученика пика. Цин Цю прикрыл глаза, вслушиваясь, а потом его пальцы все же коснулись струн, поправляя чуть не сорвавшийся звук. Гуцинь звучал увереннее, будто отзывался на давно забытое прикосновение, но вдруг по всей ладони Шэнь Цин Цю прокатилась дрожь, пальцы замерли, как сведенные судорогой. Мелодия оборвалась.       Шэнь Цин Цю резко отдернул руку и открыл глаза. Неестественно бледное лицо не отражало ни одной эмоции.       — Играй, — от тихого голоса у Ло Бин Хэ по спине поползли мурашки, но Лю Цин Гэ лишь продолжил играть. Только смотрел он теперь не на свои руки, а исключительно в глаза Шэнь Цин Цю. Мелодия рвалась, билась нервными и больными звуками, будто сами струны пытались вырваться из неподходящих для них пальцев. Выше, быстрее, пока не оборвалась окончательно лопнувшей струной.       — Отвратительно, — Шэнь Цин Цю, медленно обмахиваясь веером, снова выглядел самим собой. Лю Цин Гэ пожал плечами с видом «ты знал, кого и о чем просишь».       — Бин Хэ, — учитель мгновенно среагировал на осмелившегося шевельнуться Ло Бин Хэ. — Что стоишь? Найди мне подходящее ханьфу! Не видишь, в какой кошмар превратилось это? — он демонстративно взмахнул разорванным рукавом.       — Сейчас, учитель! — Ло Бин Хэ еще раз выверено поклонился и предпочел исчезнуть с глаз. И старался не прислушиваться к тихим голосам все то время, что перебирал многочисленные ханьфу.       Только потом украдкой унес небрежно спихнутый под стол гуцинь к пожелтевшим свиткам и прочим мелочам, что должны были дать ключи к загадке по имени Шэнь Цин Цю.