Игра

      Дамблдор падает. Словно в замедленной съёмке, — его длинные седые волосы замирают в воздухе, в глазах отражается звёздное небо. Он раскидывает руки, замирает на миг, и вот его уже нет.       Шрам на сердце.       Гул восторженных возгласов, — это Пожиратели смерти. Они неистово кричат своими мерзкими голосами, ликуют, бросают на тебя восхищённые взгляды. Твоё лицо непроницаемо, твои пугающе холодные глаза безразличны. Тебя словно нет здесь. В свете луны в тебе проявляется что-то волчье.       Я нагоняю тебя у ворот. Кричу оскорбления, посылаю заклятия. Мой голос хрипит, срывается, — теперь и во мне просыпается зверь. Мой глаза горят огнём, — их сжирает ненависть, ярость. Ты оборачиваешься, за тобой остальные; скалишься, достаёшь палочку. Воздух сотрясается от твоего гнева; серые глаза застилает пелена. Я слышу смех твоих дружков.       Это смешно, ведь я омега. Я нашёл не того противника, — альфы заведомо сильнее. Омега просто не имеет на это права. Но мне всё равно, — я имею право.       — Оставьте его, Драко, — говорит Снейп. — На это нет времени.       — Давай, выродок, — хриплю я. — Покажи мне, на что способен.       Я вижу в твоих глаза то, что описать не в силах, — это настоящая буря, первобытная и неподвластная стихия. Твои губы трясутся, на скулах играют желваки. Ты не говоришь ни слова, но говоришь всё. Омега чувствует тебя, отказывается сражаться. Для неё ты не враг и никогда им не будешь. Твоя метка на моей шее начинает жечь. Ты начинаешь приближаться. Я с трудом поднимаю палочку. Я должен.       — Сектумсемпра!       — Протего!       Ты отклоняешь. Я замечаю чуть поодаль нагромождённые друг на друга брёвна.       — Круцио!       — Ваддивази!       В твою сторону летят брёвна.       — Экспульсо!       Я слышу взрыв, — брёвна, загоревшись, разлетаются в стороны. Обугленные щепки падают на сырую траву. Я слышу свист, улюлюканье. Во мне вскипает гнев.       — Остолбеней!       — Протего!       Ты приближаешься, — уверенно ступаешь ко мне, не сводя обезумевшего взгляда. Я отступаю на несколько шагов. Омега сопротивляется. Я не успеваю среагировать.       — Экспеллиармус!       Моя палочка, взлетев ввысь, исчезает в темноте. Я замираю, поражённый. Я ненавижу свою омегу. Ты скалишься в безумной улыбке.       — Круцио!       Я падаю на землю. Слышу крик, — пронзительный, отчаянный, чуть хриплый. Свой собственный. Я ничего не вижу, — боль застилает глаза. Омега говорит — смирись. Это твоя альфа. Я не смирюсь. Никогда.       Ты подходишь почти вплотную. Садишься. Берёшь меня за волосы и приподнимаешь. Я вновь слышу смех, — истеричный, восторженный, неистовый.       — Ты ничтожество, Поттер, — ты говоришь так, чтобы слышал лишь я. — Ничтожество. Я хочу, чтобы ты это запомнил.       Ты уходишь. Я смотрю на усыпанное звёздами небо.       Я сижу в коляске мотоцикла Сириуса, зажатый со всех сторон в её стальных объятиях. Вглядываюсь в почерневшее небо и сжимаю в окоченевших от холода руках палочку. Вслушиваюсь; никакого толку, — ветер закладывает уши и ничего не слышно. Поворачиваю голову и вижу Пожирателя смерти, — он несётся к нам на метле, ветер сбрасывает с его головы капюшон, и передо мной предстаёт Родольфус Лестрейндж. Он достаёт палочку, нацеливает её на Хагрида. Хагрид не видит, — он пытается удержать мотоцикл на лету. Я реагирую мгновенно, — зелёная вспышка, и вот Родольфус камнем падает вниз.       Я иду вдоль полуразрушенного кафе «Лучино» на Тотнем-Корт-роуд. Небрежно взмахнув палочкой, убираю с пути ненужные препятствия, — стулья, столы, слетевшую со стены вывеску. Перешагиваю через тело оглушённой официантки и становлюсь напротив Пожирателей смерти, — Антонина Долохова и Торфинна Роули. Пытливо вглядываюсь; в их глазах ещё играют отблески жизни, и лишь неестественные позы выдают отсутствие таковой. Опустив палочку, я расслабляюсь, — мертвы. Оглянувшись на друзей, хмурюсь, — они осуждают. Не говоря ни слова, выхожу на улицу.       Я сижу у входа в палатку. На холодной земле кружатся в вихре осенние листья. Промозглый ветер щекочет лицо. Обступив палатку со всех сторон, шелестят словно покрытые золотом деревья. На моих коленях книга, — увесистая, довольно старая, в тёмной кожаном переплёте. Тёмная магия, — то, чему я посвятил долгое время. Я не хотел проходить это путь. Но мы проигрываем. Я должен.       Временами я слышу шёпотки. Они доносятся из палатки, — это Рон и Гермиона. Они сомневаются во мне, не доверяют мне, боятся произошедших со мной перемен. Моя жестокость, моя озлобленность пугает их. Я молчу. Я боюсь потерять их. Я боюсь потерять себя самого.       Мы часто меняем местопребывание, почти каждый день. Ведь именно ты преследуешь меня, и рано или поздно обязательно найдёшь, — мы оба это понимаем. Это игра, наша с тобой игра. Ты чувствуешь меня, а я чувствую тебя, — мы единое целое. Убежать не получится. Ты создаёшь слишком много проблем. Ты слишком хороший Пожиратель смерти, — я наслышан.       Каждую ночь приходит боль. Тело сковывает, немеет, глаза застилает мучительная пелена. Я чувствую сгустившуюся в венах кровь, — пульсирующую, горячую. Это течка. С ней никак не справиться, — я перепробовал всё. Снадобья, даже мастурбацию. Я редко сплю ночью. Иногда я не сплю вовсе.       Сначала погибли Билл и Флёр. Слухи дошли спустя несколько недель, — их замучили до смерти. Отчего-то мне вспомнились Долгопупсы. Я не мог поверить, не мог смириться. Я был в апатии, я чувствовал вину. Я не знал, как утешить сходящего с ума от горя Рона.       Ещё один шрам.       Гермиона погибла позже. В пылу сражения, — мы, Пожиратели смерти, зелёная вспышка и её пустые, безжизненные глаза. Я так и не понял, что произошло. Мы убили их всех, — я и Рон. Мы сами похоронили её. Я никогда не оправлюсь от её смерти.       И ещё один.       Я стал думать о смерти. Мысль об этом стала словно искуплением. Возможно, вскоре я найду её, но ещё слишком рано. Я должен остановить этот хаос. Я должен отомстить.       В один из вечеров мистер Уизли не вернулся домой. Мы понимаем, что это значит. Я стараюсь утешить Рона. Я стараюсь не сойти с ума.       И ещё один.       Однажды наша с тобой игра заканчивается. Я велю Рону трансгрессировать, — забирать с собой всё, что могло бы выдать цель наших поисков, и убираться отсюда. Он не желает уходить; я бы тоже не ушёл. В конце концов, я уговариваю его. Я заметаю следы. Я прячу всё необходимое в мешочек Хагрида на моей шее.       Я слышу шаги. Медленные, тихие.       — Авада Кедавра!       Омега сопротивляется. Зелёный луч летит в брезент, и тот начинает колыхаться. Ты реагируешь мгновенно.       — Экспеллиармус!       Мою палочку поглощает тьма. Вновь.       Я вглядываюсь в тебя, — в твоё красиво лицо, надменный взгляд, полуулыбку. Зачёсанные назад волосы, открывающие скулы. Меня одолевает отчаяние, а может быть безумие, — и я смеюсь.       — Лучше убей меня, — в исступлении хриплю я. Ты смотришь на меня с жалостью, снисхождением, — будто бы я ребёнок. Ты не реагируешь на то, что я говорю.       Ты заламываешь мне руки, ставишь на колени. Ты намного сильнее, — такова физиология — и мне приходится подчиниться. Твои дружки помогают связать меня, - смеясь надо мной и то и дело скалясь. Потом они уходят. Ты оглядываешь палатку, ищешь. Опускаешься напротив меня.       Трогаешь. Настойчиво, нежно, непринуждённо, словно так и должно быть. Я пытаюсь отстраниться, но не могу, — я не в том положении. Омега тут же отвечает, и по палатке проносится мой запах. Я кривлю губы. Я признаюсь себе в том, что мне приятно. Отвратительно.       Ты говоришь с Рабастаном Лестрейнджем. Ты говоришь, что не уверен в том, что я — это я. Я в изумлении смотрю на тебя. Ведь ты прекрасно знаешь, кто я. К чему всё это?       Мы трансгрессируем. Меня пытают.       Ты приходишь ко мне поздней ночью, — должно быть, это ночь. У меня течка, — как и в любую другую ночь — мои раны кровоточат, мои силы иссякли. Я напрягаюсь, готовлюсь сопротивляться. Я боюсь, — что ты сделаешь со мной на этот раз? Изнасилуешь? Будешь пытать?       Так или иначе, подчиняться я не намерен.       Ты залечиваешь мои раны, даёшь мне воды. Прикасаешься ко мне нежно, чуть настойчиво. Мне это нравится, — отвратительно. Я стараюсь не смотреть на тебя, — сам не знаю, почему. Страх постепенно уходит, я успокаиваюсь. Начинаю бросать на тебя осторожные взгляды. Чего же ты добиваешься?       Ты говоришь со мной, и в твоём голосе я слышу осуждение. Ты говоришь так, словно мы что-то значим друг для друга. Меня переполняют эмоции. Я не сдерживаюсь. Я тебе ничего не должен.       Ты душишь меня. Я сопротивляюсь. Я ненавижу тебя.       Весь наш разговор пустой, бессмысленный, и я прошу тебя уйти. Я устал спорить, мы ни к чему не придём. Ты целуешь меня, — нежно, словно мы что-то значим друг для друга. Словно ещё есть надежда. Вот только на что, Малфой? На моём сердце слишком много шрамов.       Ты уходишь. Я задыхаюсь сухими рыданиями. Мне это нужно. Я так устал…       — Кто здесь?       Я слышу голос. Он приглушённый, — доносится из-за стены — мягкий, чуть потусторонний. Знакомый. Моё отчаяние, моя паника постепенно сходят на нет. Ещё не все погибли. Ещё далеко не все…       — Полумна?       Мы говорим, — тихо, долго. Она там не одна, — с ней мистер Олливандер, Дин Томас и, кажется, кто-то ещё. В голову приходит идея, — безрассудная, наверняка бессмысленная — но я достаю из мешочка Хагрида осколок зеркала Сириуса. Верчу его в руках, говорю с ним. Вижу проблеск синевы. Прошу о помощи.       Приходит Добби. Я прошу его забрать нас в коттедж «Ракушка», — именно туда направился Рон. Мы трансгрессируем. И вновь мне удаётся избежать смерти, — случайность это или везение, но удаётся. Рон встречает нас. Я прошу оставить меня одного.       Я сажусь у берега моря. Наблюдаю за парящими в небе чайками, за серым небом и такими же серыми волнами, пускающими причудливых барашков. Я оглядываю себя, — свою бледную, украшенную белыми шрамами кожу, потрёпанную и грязную одежду, тонкие и исхудавшие руки. Я думаю, — долго, неистово. Обо всём, — о крестражах, о Волан-де-Морте, о тебе. Зачем всё это было? Неужели ты хотел защитить меня? Как трогательно. Теперь смешон ты, Малфой.       Я поднимаюсь. Отряхиваю джинсы от песка и грязи. Смотрю на самый край моря, — на эту бесконечную полосу где-то вдалеке. Теперь я знаю твои слабости. Ещё не конец. Ещё не конец.