Всего лишь оруженосец - 5. "Верность"

      Эррнар подавил желание подойти и пнуть крепко связанного зачарованной веревкой молодого чернявого мужчину, лежащего чуть поодаль от костра, на добротном плаще из драконьей кожи. Это было недостойное мага желание, храмового жреца Бесхвостой Матери — недостойное тем более, но ребра все еще ныли, а лицо, посеченное острыми льдинками, горело. Пара пинков самому Эррнару ничем бы не помогли, но хотя бы удовлетворили жажду мести. Однако поступить так под взглядами старших братьев Эррнар не смел. Оставалось следить, чтобы пленник, очнувшись, не начал чудить.       Братья шепотом спорили о чем-то. Эррнар прислушался: брат Аррим требовал пленника раздеть и найти на нем артефакт, с помощью которого тот, несомненно, магичил. Хотелось возмущенно фыркнуть, прижав уши: брату Арриму, по мнению Эррнара, не помешало бы повторить основы основ. Не бывает таких амулетов, чтобы колдовать так! Можно зачаровать вещь — как сбруя на лошадке, стоящей неподалеку и недобро косящей вишнево-карим глазом, зачарована от души. Можно зачаровать амулет, вложив в него определенное заклятье. Но так колдовать, меняя заклятья на ходу, подстраиваясь под ситуацию, может только маг!       Брат Саварр об этом и напомнил, потом, видимо, не желая спорить, попросту развернул артефактный посох-определитель, замотанный плотным шелком, чтобы золотистый свет не выдавал их в ночи.       — Чем говорить, лучше убедиться, не так ли, брат? — устало улыбнулся он и поднялся, опираясь на посох.       Эррнар навострил уши и весь подался вперед, чтобы не пропустить ничего. Он ждал, что крупный, с кулак взрослого мужчины, кристалл в навершии сейчас загорится яркой зеленью, ну, может, с просинью: все-таки силы у незнакомца было довольно много. Не зря же брату Саварру пришлось изрядно потратиться аж на четыре заклятья паралича. Обычного человека даже одно валило с ног и превращало в закостеневшую статую. А в этого... Брат Саварр сказал, что два попало точно и одно зацепило краем.       Кристалл начал разгораться... А потом полыхнул так, что глазам стало больно, засиял яростным пульсирующим светом, даже не голубым — белесым.       — Убери! — взвыл Эррнар. — Брат Саварр, убери немедленно!       Тот, ошеломленный, не сразу среагировал, отступил назад, почти отшатнулся, хватая воздух ртом.       — Что... К-как?!       Пленник, словно услышав их крики, застонал и пошевелился, насколько позволили веревки. Пошевелился, во имя Бесхвостой Матери! Это было невозможно — паралич можно было только отменить, и сделать это мог лишь тот, кто наложил заклятье! А брат Саварр никакой отмены не накладывал, в этом Эррнар мог поклясться. Он сейчас еще больше, чем пять минут назад, хотел подойти и просто вбить этого чернявого в снег. А лучше — взять его меч, тоже, кстати, зачарованный вдоль и поперек, и с маху отрубить голову, чтоб наверняка.       Потому что Эррнар помнил — как и его братья, как и все иные храмовники, — белым огнем, бьющимся, словно сердце, артефакт-поисковик отзывается на сорванных магов-смертников. На тех, кто в любой момент может полыхнуть чем-нибудь смертоносным, выжигающим все живое на десятки лиг окрест. И не обязательно это будет пламя, может быть и ураган, и ниоткуда взявшаяся вода, и расползающаяся, подобно гнили в кровотоке, трясина, поглощающая еще миг назад плодородные земли. А может быть и чума, черный мор, огневица, «шершневы соты»... Эррнара передернуло от отвращения и страха.       Подойти и убить мешала ровно одна, простая и в то же время жуткая вещь. Фибула с гербом, которую брат Аррим открепил от ворота плаща, когда вязал пленника. Да не просто с гербом, говорящим о принадлежности какому-нибудь эрлу, а со знаком — ни много ни мало — оруженосца. А это было полной катастрофой. Если какой-то безумец взял себе в услужение подобного мага, держал при себе, одаривал — вон, какая одежда богатая... Да он мог задумать все, что угодно! От свержения эрл-лорда до близящейся кровавой бойни. А то и чего похуже. Зря ли он, Эррнар, учуял этого гада еще в Бадиссе? И ведь никто ж не поверил! А он чуял, чуял вот это все — все зачарованные предметы, все, что несло в себе отзвук чужой магии! Да полно, у этого чернявого, кажется, даже одежда была насквозь пропитана чарами — и не они ли уберегли его от первого удара параличом? Лошадь, которая, к слову, их так и не подпустила к себе, хотя и следовала за хозяином, как привязанная, ее сбруя, меч, плащ, сапоги? Фибула эта! Все аж чуть не потрескивало от вложенной силы.       — Чей это герб? — чужим каким-то голосом спросил Эррнар. — Братья, чей?       Брат Аррим поднес фибулу поближе к глазам, и Эррнар едва не дернулся, чтоб выбить ее из его пальцев. Он не мог разобрать чужое плетение магии, не знал, что именно было вложено в изящную серебряную вещицу в форме треугольного щита, обвитого тонко вычеканенными веточками. На пересеченном щите сияли три пятиконечные звезды и ветвь яблони с тремя цветами и тремя плодами*.       — Это Ревалиры, — наконец, опознал герб брат Аррим.       — Тот бродяга, который двенадцатирогого дракона убил?..       Вопрос брата Саварра повис в воздухе. Ответ на него лежал перед ними, связанный и — хотелось бы верить! — беспомощный. Ответ, как одинокий рыцарь сумел победить такую зверюгу и уцелеть.       — Что делать будем?..       Этот вопрос тоже повис вслед за первым, но теперь уже требуя решения. А решать нужно было, и срочно, здесь и сейчас. И это было важнее поиска новых магов.       

***

             Иррчи ненавидел болеть. Вернее, ненавидел он состояние кисельной слабости, постигающее его в самые тяжелые моменты болезни, будь то ранение или магическое истощение. Вот и сейчас первым, что он ощутил, очнувшись, была эта мерзкая слабость, от которой внутри словно болотная слизь колыхалась, холодная и тяжелая. Так и тянуло проблеваться хорошенько, казалось, из глотки именно она и выйдет — зеленовато-черная и тягучая. Он стиснул клыки, но непроизвольно вырвавшийся стон подавить не успел. Потом пришло еще более мерзкое ощущение, будто ему медленно выкручивают из суставов руки и ноги. Это уже не было связано с магией. Вернее, с его магией. Просто руки-ноги стягивала веревка, злобная и кусачая, с каким-то мстительным удовольствием стягивавшаяся туже, стоило пошевелиться. И вязал ею полнейший бездарь! Так полежать немного — и потом калекой останешься, ни один лекарь не поможет.       М-маги! Ничего делать не умеют!       Иррчи попытался пошевелить хотя бы кистями — и придушенно засипел, когда проклятая веревка врезалась в кожу так, что по рукам потекло горячее. Он замер, лихорадочно осмысливая свое положение, пока еще не открывая глаз: пусть считают, что он все еще в беспамятстве. Идея пришла тут же. Кровь! Кровь пропитает веревку, и он сумеет разбить вплетенное в нее заклятье. Надо только подождать, потерпеть. И послушать.       Самым трудным было не насторожить и не прижать уши. Иррчи знал, что они дернулись, когда он очнулся. Но сейчас он усилием воли заставил их снова разъехаться, расслабленно повиснуть. Хвост тоже приходилось держать под контролем, чтобы не выдал. А выдавать было что, хотелось то ли поджать его под брюхо, то ли с рыком распушить. Рядом звучали голоса, говорили трое, перебивая друг друга, то и дело срываясь на примиряюще-испуганное «Братья, братья!». И говорили они о том, что делать с ними, с Иррчи — и с его эрлом.       — Довольно, братья, — этот голос был хрипловатый, глухой. Иррчи узнал его: так говорил старший из храмовников, полуседой рыжеватый маг, носивший посох-артефакт. — Нужно отвезти юношу в храм. Пусть разбираются старшие, откуда он вообще взялся и что с ним делать.       — Убить, пока он не натворил того, что весь храм будет разгребать годы спустя! — запальчиво и чуть визгливо выкрикнул второй. Его Иррчи тоже опознал: бело-серый, самый молодой. Кажется, это именно ему он врезал воздушным тараном, пытаясь прорваться из ловушки. Вот и болезненное придыхание слышится, наверняка у храмовника болят ребра. Хорошо бы болели от души, за такие-то слова, потому что за следующие хотелось вцепиться зубами в глотку.       — И к эрлу этому, Ревалиру, немедленно! Откуда мы знаем, что он успел приготовить?!       — Брат Эррнар, успокойся. Как бы там ни было, никаких доказательств вины эрла ур-Ревалир у нас нет.       — Да одно существование этого — уже доказательство!       «Этого» прозвучало так, словно речь шла не об Иррчи, а о какой-то несусветной гадости, похуже расплодившихся выкусней, напавших на деревню. Болью резануло — хуже чем веревкой. Вот, значит, как храм к таким, как он относится? Как же эрл с ними... Иррчи незаметно покрутил запястьями, стараясь размазать кровь еще сильнее. Натекло ли достаточно? Верная Белка, он уже видел, стояла неподалеку, взлететь в седло — и только его и видели, главное, ударить чем-нибудь по глазам этой троице на прощание, чтобы не обездвижили снова.       Иррчи тихо вдохнул и задержал дыхание. Так, спокойно. Никто никуда не летит и не прыгает. Сперва обдумать. Сколько раз эрл Рримар говорил ему: сначала план, потом взвесить риски, только потом кидаться на рожон. Рожон этот Иррчи чуял всей задницей, раскаленный и острый. И должен был от него увильнуть.       Он чуть-чуть приоткрыл глаза, чтобы убедиться, что все еще ночь. Которая именно? Судя по тому, что он не чувствует голода и позывов по надобности — та же. Значит, прошло всего ничего времени. Вряд ли взбудораженные схваткой маги быстро успокоятся. Хотя они наверняка устали... А если чуть-чуть помочь?       Ему вспомнился замок эрл-лорда и та колыбельная. Вслух ведь можно и не петь, магии главное — уловить намерение. А ему — заставить ее течь тонкой струйкой, вплетаясь в потихоньку поднимающийся ветер, ложась на головы и плечи снова начавшимся снегом. И неважно, что самому в лицо задувает, в нос снежинки бросает, отчего хочется чихнуть. Он отрешился от всего: от холода и боли, от тошнотворности чужих остаточных заклятий, растворился в свисте ветра и медленно выпеваемой про себя мелодии.       Голоса спорящих братьев становились тише, вот прозвучал зевок, еще один, еще! И слитный стук-шорох-бряцание, когда три тела разом рухнули на снег, кто как. Иррчи открыл глаза и повернул голову, мстительно оскалившись: кажется, этот молодой, Эррнар, вроде, свалился из положения стоя. И, право, даже немного жаль, что не хвостом в костер. Пнуть его, что ли, еще раз... да нет, некогда.       Веревка поддалась неохотно, огрызнулась напоследок, но все же расплелась, на запястьях вообще расползясь по волоконцу, так Иррчи рявкнул бессловесно, приказывая отпустить. Раны саднило, но это все потом, потом. Торопливо похватав свои вещи, цапнув последней фибулу, Иррчи полез в седло понятливо подошедшей поближе Белки. Тело слушалось плохо, все ломило, но времени не было: он не знал, сколько проспят маги. Знал только одно: нужно как можно быстрее оказаться в замке, метель там или не метель, предупредить эрла.       Бежать куда-то еще и прятаться Иррчи не собирался, храмовники уже прекрасно знали, куда идти. Убивать этих троих — тоже, если сейчас был еще хоть какой-то шанс договориться, пусть он даже и «это», то со смертями мирное решение проблемы исчезнет раз и навсегда.       — Давай, не подведи, — хрипло шепнул Иррчи на ухо Белке, разворачивая ее к дороге. — Домой.       За Миррой он потом приедет, обязательно. Только сперва, прежде чем тащить ребенка в замок, который, возможно, придется еще и защищать, надо разобраться с храмом и притязаниями магов. Иррчи искренне не понимал, почему его существование так их напугало, но все это можно будет выяснить и потом. Сейчас все, что было ему нужно — вернуться домой. И все рассказать эрлу.       

***

             — Как подобное стало возможно?       Эррнар смотрел, как выпущенные когти брата-настоятеля, отмечающие каждое его слово ударом по подлокотнику кресла, оставляют в полированном дереве довольно-таки глубокие отметины, и давил желание поежиться. И еще сдерживал кашель, привязавшийся после того, как пролежал на снегу несколько часов, усыпленный проклятым сорванным-смертником. Счет к тому рос все больше: туда же добавился и испытываемый сейчас страх. Брата-настоятеля Эррнар побаивался и раньше, но вот именно сейчас он чувствовал настоящий ужас. А все потому, что это они, они с братьями Арримом и Саварром ездили в Заозерье, проверяли слухи про неизвестного мага, прикончившего двенадцатирогого дракона! И забыли об этом, напрочь! Словно кто-то приказал им отчитаться, что все в Ревалире совершенно не владеют магией, и забыть о поездке! И он даже знал, кто именно это был! И вот это — тоже пугало до безъязычия и стынущей крови.       — Не знаю, брат Оррим, — голос брата Саварра был скорее задумчив. — Память — как выскобленный лист пергамента. Будто сам я позже написал на нем не то, что видел, а что думал увидеть.       — Это нельзя оставить вот так.       Брат-настоятель поднялся и заходил вдоль стены, подергивая хвостом под серой жреческой хламидой, такой же, как у всех братьев, только украшенной по вороту нашитыми на ткань серебряными цветами, которые должны были означать дар богини. Эррнар смотрел на эти цветы, лишь бы не видеть злых глаз.       — Это перешло уже все границы. Брат Эррнар!       Эррнар вздрогнул и перевел взгляд выше, на лицо настоятеля.       — Расскажи еще раз, что именно ты слышал в Завитом.       Зажмурившись, Эррнар постарался вспомнить все, в подробностях. Не упустить ничего после того, как так облажались, казалось ему безумно важным, и он начал с самого начала, не обращая внимания на шорох шагов брата-настоятеля. Сейчас, когда говорил, это скорее помогало сосредоточиться, отогнав страх.       — Сначала я учуял магию. В смысле, его вещи — от них просто несло, особенно от лошадиной сбруи! Но братья не поверили мне. Решили, что я чрезмерно беспокоюсь, ведь богатые путники могут зачарованные нашими братьями вещи купить в храмовых лавках.       За спиной мрачно засопел брат Аррим — это он утверждал подобное.       — Наверное, это было какое-то предчувствие, брат-настоятель, — малость польстил себе Эррнар. — Но я заметил, как этот чернявый пошел за одной из матерей — той, у которой дочка была слабосилком. И решил проверить. Мало ли!       «Угу, любопытство, любопытство, но об этом знать никому не надо, храмовому магу такая любовь к сплетням не к лицу. Но скучно же!..»       — Продолжай, брат Эррнар.       — Да, брат-настоятель. Я почуял, что где-то в Завитом творится магия. Хвостом клянусь — этот человек магичил, даже не скрываясь! Я определил направление — магия вела меня именно туда, куда ушли сперва мать с девочкой, а потом и этот... Я подобрался поближе, сколько смог, но услышал только самый конец их разговора, и эта женщина обещала чернявому свою дочь. И тот сказал, — Эррнар постарался вспомнить дословно: — «Прослежу за храмовниками, может, найду еще кого». Я сразу же побежал к братьям!       Это он предложил выехать сразу и перехватить гада на тракте. И гордился этим: кто знает, что было бы, вздумай они остаться и поговорить с ним прямо там, как предлагал брат Саварр! А так никого из людей рядом не было, не нужно было бояться, что заклятье зацепит невиновных. Но говорить об этом Эррнар не стал — храмовому магу не к лицу выпячивать свои достижения. Да и не к месту. Брат-настоятель и так хвостом хлещет, сейчас не до похвал — выговора бы не получить.       О том, что случилось на тракте, уже рассказал брат Саварр, так что повисла нехорошая тишина, задумчиво-звенящая, такая, в какой всегда принимают важные решения. Эррнар почти задержал дыхание, подергивая кончиком хвоста. Вот сейчас... Сейчас...       — Собирайте братьев! — разорвал тишину приказ. — С эрлом ур-Ревалир нужно разобраться немедля.       

***

             Лен Ревалир встретил слаженно двигающуюся колонну храмовников настороженно. Эррнара, да и не только его, изумило и испугало то, что никто и ничем не перекрывал единственную дорогу к сердцу озерного края — узкий каменистый перешеек между краем Фраморских трясин и почти непроходимыми для конных чащобами Ревалира. Впрочем, в мрачных темных лесах здешнего края и пешими было проще простого сгинуть — там таились и гиблые болота, сплошь покрытые тонким ковром зелени, и лесное зверье, справиться с которым под силу только опытному охотнику, а магов нынче все-таки натаскивали больше на людей, чем на драконов, выкусней и прочих хищников. Заозерский тракт был, словно вытянутые вперед безоружные ладони: эрл Рримар, оставив путь свободным, будто говорил этим «Мы ничего не таим». И оттого было только страшнее.       Еще хуже было встречать угрюмо-настороженные взгляды селян по пути. Все они, как видно, знали, что привело в Ревалир целых три десятка сильнейших храмовых магов, сплошь увешанных амулетами и прикрывшихся заговоренными доспехами. Эррнар даже услышал краем уха брошенное в спину: «На дракона бы так ездили, как сейчас». От такого хвост метался из стороны в сторону: что бы они понимали, безграмотные, неотесанные идиоты! Вот как начнут мереть от неведомой болезни — сразу в ноги храму кинутся, а пока как же, рожи корчат, эрл им свет в окошке. Да на драконов только таким же неотесанным рыцарям ходить, которые ничего, кроме как тяжеленной железкой махать, и не умеют, по болотам выкусней гоняя! Призвание магов же в другом, нежели тупых тварей истреблять.       Он так и сказал брату Саварру, когда устроились на ночевку — последнюю перед Заозерьем. Тот поглядел на него, и Эррнар против воли прижал уши.       — А в чем наше призвание, брат? — усталый хрипловатый голос старшего мага заставил вскинуться и открыть рот для ответа, но Саварр приподнял ладонь, показывая, что не договорил. — Помогать людям, не так ли? «Дар Бесхвостой Матери был вложен ею в избранных, дабы нести неодаренным посильную и непременно бескорыстную помощь в трудах их, в страхах их, в болезни и здравии, во времена мира и в немирье, ибо кому дано больше, с того спросится вдесятеро».       — Ну, да, — слегка даже растерялся Эррнар. — Но мы и делаем то, что они не могут! Разве же какой рыцарь победит чуму?       — А давно ли братья выезжали куда-то лечить? — усмехнулся Саварр и сам же ответил, не дожидаясь, пока Эррнар вспомнит: — Двадцать лет назад. И то почему-то лишь тогда, когда огневица выкосила Глинки, Гаево и Дубровник. То есть, когда начали заболевать и умирать люди в Варрдаре, и бургомистр забрался в городскую казну, изрядно ее опустошив, для оплаты храму.       — Но пока они не звали...       — А они и не должны были звать, — отрезал подошедший брат Аррим. — Это мы должны были прийти — сами, без всякого зова! Но медлили вот... Почему-то.       И по тону было ясно: Аррим прекрасно знал, почему, и был этим крайне зол.       — Но... но ведь так было всегда?..       Знакомый с детства мир Эррнара рушился под безжалостными словами старших братьев, словно выстроенный из веточек и песка домик под набегающей на берег волной. Откуда всплыло это размытое воспоминание? В окрестностях храма не было никаких озер или ручьев с песчаными берегами, а свое детство, первые три года жизни Эррнар, как и все остальные братья, совершенно не помнил и не рвался вспоминать прежде.       — Нет, не всегда. Еще двести лет назад храмовые братья обходили и объезжали все земли, находившиеся под опекой храма, и отнюдь не раз в год, — добил его брат Саварр. — Если бы ты, брат Эррнар, не относился с пренебрежением к брату-библиотекарю, ты бы знал это.       — Это не я к нему, это он ко мне, — вышло откровенно по-детски, еще и уши невольно прижались, как у обиженного малыша.       Брат Саварр, вздохнув, потрепал по ним, заставив Эррнара вскинуться.       — Помирился бы ты с ним, брат... А сейчас — смотри в оба. Чуется мне, неспроста все это. Многое поменяется, к добру ли, к худу — не знаю. Главное не пропустить самое важное.       Эррнар уставился на руки брата Саварра, внезапно понимая, что тот выплетает знак отмены «сферы молчания». Это что же, их разговор... никто не слышал? И в самом деле, разве же брат Иеррон, поставленный настоятелем храма во главе отряда, не отреагировал бы на такие речи? А он молчал — просто не слышал, что за крамолу несут братья... Но возмущенно завопить и немедленно рассказать об услышанном в желании получить опровержение Эррнару мешали откровенно понимающие взгляды старших и то, как мягко, успокаивающе легла на плечо взъерошенного Аррима ладонь Саварра. И он не открыл рта. Только действительно старался смотреть по сторонам, сам не понимая, где то «самое важное», о котором говорили братья. Что из увиденного? Открытая дорога? Недовольные селяне? И ведь не своей жизнью недовольные, а ими, храмовниками! Земли эрла ур-Ревалир были зажиточными, уж чтобы понять это опыта Эррнара хватало. Не потому ли...       Он потряс головой. Нет, мысль о том, что сорванный-смертник мог помогать этим землям, в ней не умещалась. Хотя, спроси брат-настоятель, Эррнар своим хвостом бы поклялся: эта земля видела не одно благословение. Даже сейчас, зимой, это было заметно. Чуялось, что на спящие под толстым покрывалом снега поля, огороды и сады, на добротные хлева и птичники селян кто-то не так давно щедро выплескивал окрашенную благодатью магию. А уж коровьи, козьи и конские черепа, которыми по здешним обычаям увешивали сельские заборы, и вовсе едва не светились от вложенных в них оберегов. Собственно, Эррнар, припомнив «вкус» этой магии, вынужден был признать, что уже чуял ее. Совсем недавно чуял. И где именно — тоже понял.       Поэтому замок, этой магией напитанный до краев, по самые крыши башен, для Эррнара сюрпризом не стал. Зато вот остальные братья встревожились: такую сильную ворожбу и они учуять могли, уже не споря и не утверждая, что кому-то опять все кажется. Встревожило их и то, что замок, в отличие от дороги, был готов к осаде. Ни тебе селян, снующих туда-сюда, ни распахнутых ворот. Створы закрыты наглухо, мост поднят. Эрл без всяких обиняков показывал, что они — жданные, но не самые желанные гости. В Заозерье не было никого. Ни куренка, ни котенка, как говорится. Эрл приказал — и все население немаленького села дружно снялось с места и укрылось за прочными, недавно совсем переложенными стенами замка. Стенами, которые вряд ли взяла бы теперь любая баллиста, настолько звенели они от магии. Свежей, словно вчера только сотворенной — защитной. Эррнару казалось — светлый серый камень ощетинился тысячами острых шипов: «не подходи, не тронь!».       Брат Иеррон велел расположиться в покинутом Заозерье. Устраивать лагерь под стенами не было никакой нужды, тем более, от увиденного хвост так и норовил скользнуть под брюхо и, как мнилось Эррнару, не у него одного. Взять без потерь — или пусть даже с ними! — одинокого сорванного-смертника не так сложно. Он успел перед выездом бегло прочесть пару описаний, да и с учебы в памяти что-то осталось, жуткие истории всем ученикам рассказывали, чтобы прониклись. Но нигде, никогда не говорилось о таком. Самое страшное — деревня за такого мага стояла, но не целый замок!       — Попробуем поговорить, — словно услышав мысли Эррнара, решил брат Иеррон. — Боюсь, взять этот замок... — он покачал головой.       Взять Ревалир теперь могла бы, наверное, только армия эрл-лорда. Но пока нет никаких доказательств того, что его эрл-рыцарь злоумышляет против него, лорд Марассар вряд ли даже почешется. Это понимали все.       — Брат, я выступлю переговорщиком.       У Эррнара больно стукнуло и замерло сердце от тихого хриплого голоса, прозвучавшего за спиной. Да куда Саварр...       — Хорошо, брат. Возьми своих — пусть поглядят издали.       — Нет. Пойду один.       Перехватило горло от не вырвавшихся, но и не проглоченных до конца слов возмущения. Эррнар, обернувшись, только зашипел, прижав уши и нервно стегая себя по бедрам хвостом под тяжелым подолом шерстяной хламиды. На плечо, как давеча брату Арриму, легла легкая сухая ладонь, успокаивающе сжала.       — Один, брат Иеррон. Незачем заставлять эрла ур-Ревалир нервничать.       

***

             Снег негромко похрустывал под ногами, пока Саварр шел от деревни. Морозный воздух чуть щипал горло, пах горечью и, почему-то, огнем и слабым, едва уловимым запахом озерных кувшинок. Саварр догадывался, почему: так пахла магия того, кто любил эту землю всем сердцем.       Ничем иным он не мог объяснить на удивление разумное поведение смертника, который не только дожил до своих лет, но и занял такое положение при эрле. А ведь сначала тоже не верил, дурак старый. Думал, амулет, думал, на деньги все куплено, посохом проверять полез. Не верил, не хотел верить, что нашлось что-то... нет, кто-то, кто, возможно, изменит такой привычный и опротивевший мир. Опротивевший за почти сорок сознательных лет.       Саварр медленно поднимался по широкой, крепко укатанной и присыпанной рыжим озерным песком дороге. Всматриваясь в высокие стены, чуть усмехаясь: так досаждавшая при чтении библиотечных книг дальнозоркость сейчас позволяла увидеть, что с надвратной башни за ним наблюдают. И не кто-то там, а сам эрл: на ветру то и дело взметывалась пепельная грива. А рядом — черная, и чужой внимательный взгляд чувствовался, как направленное умелой рукой острие арбалетного болта. Зазря, заговоренный нагрудник он снял, прежде чем идти сюда. И специально распахнул полы теплого плаща, открывая грудь, держал руки на виду, развернув раскрытые ладони к наблюдателю. Жаль, не выплести заклятье, усиливающее голос. Оно бы не помешало: стены высокие, ров — широкий, кричи — не кричи... Разве что уповать на ветер, который донесет стоящим там, наверху, сказанные слова.       — Я — брат Саварр. Думаю, нет нужды говорить, отчего я здесь, эрл ур-Ревалир?       Ветер — ручной, прирученный чужой волей, которая пахнет огнем и кувшинками, смеялся и доносил ответные слова, такие же ледяные, как он сам:       — Иррчи вы не получите. Он — мой оруженосец. Он — мой.       Вот оно как... Саварр прикрыл глаза. Он ведь за этим и вызвался. Пошел, потому что был самым старшим в отряде, потому что видел и слышал больше, чем эти опьяненные своей силой, отравленные равнодушием юнцы. Видел и... помнил. Помнил это недостойное храмового брата чувство, это режущее, грызущее сердце изнутри желание быть ближе, быть рядом. Оберегать и обладать. Помогать и поддерживать. Любить.       А еще он читал древние, всеми забытые в пыли свитки, написанные до Великой чумы, которые стали почвой для совсем не приветствуемых мыслей. Тех, что бились в нутре, бились до сих пор в отличие от затихшей, уснувшей с приходом смерти любви.       Именно это позволило сказать то, за что брат Иеррон, услышь, без сомнения оторвал бы голову.       — Никто не собирается забирать его у вас, эрл. Таким, как ваш оруженосец, не место в храме. Мы... — он открыл глаза, вскинул голову, глядя внимательно, зная, что этот жест заметят и оценят. — Я лишь хочу поговорить. О том, кто он.       И тишина в ответ. Долгая, как ни напрягал уши — ветер молчал, затаился, спрятал от чужака все, что было — или не было — сказано там, за зубцами стены. А потом лязгнули цепи, без скрипа, плавно пошел вниз мост. Ворота ему не открыли, конечно, только узкую калитку в стене рядом, ведущую во двор. Над головой хищно щерились острия частых решеток. Одно неверное движение — и рухнут вниз, запирая, словно в клетке. Не рухнули, он выступил из-под сводов узкого тоннеля, заморгал от ударившего по глазам солнца — отразившегося от начищенной брони стражи и наконечников болтов, смотрящих прямо в сердце. Что быстрее — стрела или заклятье? Саварр не хотел это проверять, не хотел — и не имел права рисковать всем. Потому что, сорвись стрела — и все закончится той самой кровавой бойней, которой боялись в храме.       — Я не собираюсь нападать, эрл, — теперь хотя бы не приходилось напрягать горло, пытаясь доораться до уже спустившегося во двор ур-Ревалира. — На мне нет амулетов.       — Правда нет, мой эрл.       Чернявый, оранжевоглазый, широкоплечий и едва не брызжущий во все стороны магией оруженосец эрла поймал его взгляд, ухмыльнулся-оскалился и потер ладонью запястье. Саварр, невольно глянув туда же, заметил белесые проплешины в вороной шерсти, окольцовывающие его руки.       — Идите за мной, брат Саварр, — эрл хмуро кивнул, развернулся и зашагал ко входу в караулку. В замок вести храмовника, кажется, никто не собирался. Да оно ему и не нужно было. Просто поговорить не на виду, там, где не услышат посторонние. А еще присесть бы хоть куда, кажется, от собственных переживаний устал больше, чем от всей этой беготни.       В караулке все было так же чистенько и основательно, как и во всем Заозерье. Подобная хозяйственность эрла в мелочах невольно вызывала уважение — видно, и людей себе под стать выбирал.       — Я присяду? — указал брат Саварр на сбитую из толстых досок лавку.       — Садитесь. Иррчи, горячего вина, хлеба и мяса с сыром.       Оруженосец молча поклонился и исчез за дверью караулки в мгновение ока.       — Говорите, брат Саварр, — тяжело, веско, как стальная рыцарская перчатка перед противником, рухнул приказ эрла.       Отказывать Саварр и не собирался, наоборот, заговорил быстро, одним глазом невольно кося на дверь, не вернется ли оруженосец. Это пусть эрл решает, что из сказанного тому стоит услышать, он лучше знает, как не заставить сорванного пойти вразнос.       Спроси кто, Саварр не смог бы ответить, почему он так решил. То ли потому, что от ур-Ревалира магией, огнем и кувшинками буквально воняло, то ли потому, с какой готовностью этот оруженосец бросился выполнять приказ, даже не задумавшись, зачем послали именно его, а не крикнули служку. Или задумавшись — но даже не дернувшись оспорить.       — Он сорванный. Смертник. Такие маги уже рождались — и становились, рано или поздно, причиной смертельных бедствий, эрл. Вороньи топи, вспышки чумы и огневицы... Храм именно потому переполошился.       — Чушь.       Снова тяжело и веско, теперь — как удар здоровенного двуручника. В памяти внезапно всплыло: «Так ведь у меня и не обычный. Это меч моего отца». Откуда? Ах, да... Они ведь были тут летом, а потом все изгладилось в памяти, стерлось — было стерто чужой волей.       — Иррчи, конечно, не обычный маг. Он родился тем, кого вы называете слабосилками. И свой дар он развивал сам, по крупице, пока несколько раз подряд не надорвался.       — Вы были с ним рядом? — спросил Саварр. — В эти моменты — вы были с ним рядом, эрл?       — А кто ж еще.       А усмешки у них были почти одинаковые — хищные, открывающие клыки.       С плеч будто непосильный груз свалился. Коротко выдохнув, Саварр провел по лицу руками, пытаясь скрыть, как они дрожат. Воля Бесхвостой Матери, не иначе, ее благословение всему миру разом, что так сошлось: этот эрл со своим оруженосцем, он сам с братом-библиотекарем, те древние свитки с его жаждой знаний...       — Хорошо. Вы себе не представляете, как же это хорошо, эрл, — совсем хрипло сказал он. — Слушайте.       Скрипнула дверь — вернулся оруженосец, поставил на стол еду. Саварр на нее не взглянул, он рассказывал то, чем никогда еще не делился ни с кем. Историю о том, как храм стал таким, каким его знали сейчас.       — Раньше все было иначе, эрл. Храмовые маги выезжали на дороги куда чаще, неся благословение Бесхвостой Матери. Раньше им было дело до слабосилков — я находил упоминания о малых храмах в деревнях, где обучали владеть невеликим даром, наговорам на землю и скотину, добрый урожай и плодородие.       Он видел, как напряженно ловят каждое его слово черные уши, как разгораются алыми огнями глаза — и как эрл властно кладет тяжелую широкую ладонь на загривок, и оруженосец почти зримо обмякает, опускает судорожно сведенные плечи. Почти видел, как бурным потоком выплескивается и бесследно впитывается в тело эрла дикая магия сорванного. Перетекает, словно по толстой пуповине — направленно, жестко стиснутая стальной волей приказа. «Он — мой». И это чистейшая правда. Иррчи, и теперь это было яснее ясного, не принадлежал себе. Он принадлежал своему эрлу — и привязка эта была... безумной. Саварр только это слово и смог подобрать. Прародитель-Хвостатый и Бесхвостая Мать! Даже у храмовых магов было больше свободы воли, больше свободы вообще, чем у этого юноши. И это было сделано им самим. Он не был сорванным. У него — у Иррчи — был такой якорь, что не сдвинуть и не оборвать.       И он даже не дернулся, когда Саварр подошел к той части своего повествования, о которой никогда никому не рассказывал, предпочтя перепрятать те свитки и нести эту тайну в себе. О том, как вообще получились сорванные.       — Храм всегда искал, как усилить своих магов. Это ведь естественно — желать большего, желать стать сильнее, — он устало улыбнулся. — Но некоторых вещей невозможно достичь даже тренировками. И тогда кто-то придумал сломать. Сломать все.       — Непосильная магия на грани выгорания? — ровно и почти равнодушно спросил Иррчи, с молчаливого позволения своего эрла вклинившись в паузу, пока Саварр, переводя дыхание, пил подостывшее вино. — Такая, чтоб вычерпать себя до донышка, до кровавой юшки из носу и не только. А потом снова. И снова.       — Да, — Саварр отставил кубок. — Пока не треснет и не надломится самая суть мага. Пока магия не начнет выплескиваться бесконтрольно, уже не слушаясь разума. Жаль, это поняли слишком поздно...       — Что с ними стало? С этими... сломанными? — Иррчи подался назад, резко прижавшиеся к голове уши немного расслабились, когда почувствовал легшую на спину между лопаток руку.       — Их убивали. Они убивали в ответ, — слова падали, страшные, жуткие. — Так началась Великая чума, чуть не стершая с лица земли род людской.       Повисло молчание, которое никто не торопился разбить ни словом, ни звуком. Саварр поднял глаза, когда понял, что больше нет сил рассматривать добела выскобленную столешницу, и, смутившись, снова отвел их: не стоило смотреть, как эти двое говорят друг с другом одними взглядами. Честно признаться — было завидно.       — Это не храмовые знания, доступные всем братьям, — сказал он наконец, когда тишина слишком уж затянулась. — Не думаю, что это вообще кто-то сейчас помнит, не из молодых — точно. Свитки забыты и заброшены, осталась лишь память и приказ: убивать сорванных.       — Тот, кто командует отрядом, достаточно разумен? — приподнял бровь эрл. — Не думаю, что он безоговорочно поверит вам, брат, без доказательств, что Иррчи — не такой.       — Думаю... Думаю, если мы, — особо выделил это слово Саварр, — сумеем предоставить ему хоть какие-то подтверждения, он задумается. Брат Иеррон не хочет вести братьев на смерть.       — Например, какие? Пусть придет и сам посмотрит. Один. Или с вами, брат Саварр. Я гарантирую его безопасность — слово эрла.       — Я передам ему. А подтверждения... — Саварр встал. — Будьте рядом со своим оруженосцем, эрл. Надеюсь, этого хватит.       Когда он выходил, в спину уже не смотрели арбалетные болты. Только два внимательных взгляда, почти подталкивавших, но при этом — и это было довольно странно — дававших ощущение поддержки. Еще обнадежило то, что мост, когда соступил на снег, не поднялся за спиной, хотя ворота и остались закрытыми.