Всего лишь оруженосец - 5. "Верность"

      Вечернее состязание, пусть и сдобренное только ягодным взваром, затянулось далеко за полночь, так что утро задалось. Иррчи, привыкший просыпаться рано, поднялся одним из первых, заработав уважительные взгляды старших братьев, а вот младшим досталось сполна. Так что, когда он уже оседлал Белку и расхаживал туда-сюда, потягиваясь по утреннему холодку и разглядывая храмовников, те только-только начали выбираться во двор.       Наверное именно поэтому к нему пристал младший из боевой тройки брата Иеррона. Иррчи только вздохнул: серо-полосатый, с задиристыми зелеными глазами, тот явно намеревался попробовать его «на коготь». Вчера, по крайней мере, орал знатно. Кажется, он тоже был ровесником и Иррчи, и мечущего злые взгляды Эррнара. Но Эррнар, получив тихий выговор от брата Саварра, сидел поодаль и не лез, а этот...       — Эй, чернявый! Что ты все на меч брата Иеррона поглядываешь? Завидно, себе такой хочешь? У тебя-то, поди, ржавая железяка в ножнах болтается, как хвост в проруби?       Брат Иеррон, кажется, и сам не ожидал такой подставы от своего младшего, потому что Иррчи видел, как он сурово нахмурился и открыл уже рот, чтобы осадить дурака. Но Иррчи понимал еще и то, что это будет ошибкой, это будет очень плохо для всех — если командир так сделает. Потому постарался улыбнуться как можно беззаботнее:       — Вы правы, брат, не запомнил вашего имени, простите. Мне любопытно посмотреть и сравнить, ведь наверняка меч брата Иеррона ковал выдающийся мастер в храмовой кузнице, а мой — в Краснополе, обычный кузнец.       Меч у него в самом деле был простым и безыскусным, с прямой крестовиной и граненым «яблоком» без каких-либо украшений, венчающим рукоять, обмотанную шершавой драконьей кожей. Ножны тоже не были украшены ничем, знающий человек и без того бы понял, насколько они ценны сами по себе, без финтифлюшек: такая же черная кожа, как на рукояти меча, надежно защищала пропитанное маслом дерево, а «замок» в устье не давал ни малейшего зазора. В таких ножнах клинку не грозила влага или грязь, даже если бы Иррчи сдуру свалился с ним в болото. Но то все были ухищрения ремесленников. Что-то, что мог позволить себе оруженосец богатого эрла, привыкший бить по болотам выкусней. Оружие для дела, простое и надежное, уж точно не осененное милостью храма.       Наверное, именно так думал полосатый, выхватывая из ножен свой клинок.       — Ха, вот и сравним! Гляди, небось такого в жизни не видывал!       Иррчи крепко прикусил губу, чтобы не рассмеяться. Да уж, он — не видывал, как же. В замке эрл-лорда на какие только мечи не насмотрелся. А уж в оружейном арсенале Ревалира, где бережно хранились такие образчики, что помнили, пожалуй, постройку замка... Таких сейчас точно никто не творил — ковали лучше, закаляли лучше, сталь варили лучше. Но там были два драгоценных узорчатых клинка, которые старый эрл привез вместе с прочей добычей из Ариссинии, вокруг которых Иррчи был готов ходить и облизываться круглые сутки. Интересно, этот юнец такие видел?       Однако он промолчал, сдержался, чтоб не дернуть досадливо ухом: фальшивое пение магии стало словно бы еще громче.       — Эй, теперь ты показывай свой! — пренебрежительно фыркнул храмовник.       Иррчи вздохнул и посмотрел на брата Иеррона.       — Уважьте уж, Иррчи, — проворчал тот. — Раз брату Мирру так не терпится. В храме ему обычно не до таких развлечений: тренировки отнимают все время.       Иррчи кивнул и медленно, под настороженными взглядами всех храмовников, потянул из ножен свой меч. Полуторное лезвие, любовно выправленное, отточенное, начищенное и смазанное, тем не менее казалось матовым и темно-серым из-за влитой в него магии, совершенно не отражая яркое утреннее солнце. На лезвии меча брата Мирра красовался едва заметный глазу сероватый налет, ни в какое сравнение не шедший с этим. И... Иррчи аж зубами заскрипел. Сталь его меча буквально пела, тогда как от фальшивой ноты второго клинка хотелось ругаться.       — Это... Это как? — вытаращился брат Мирр. — Это что вообще такое?!       — Мой меч, брат Мирр, — Иррчи чуть пожал плечами и собрался было спрятать клинок обратно, но брат Иеррон протестующе вскинул руку:       — Не торопитесь, Иррчи. Могу я... посмотреть?       Он тоже обнажил свой клинок — такой же полуторник, только с выгравированным на первой трети клинка стихом из Весенней литании Бесхвостой Матери. Иррчи страдальчески прищурился и прижал уши: фальшь терпеть становилось все тяжелее. И это только два меча из двадцати семи! Или он слышал все, просто остальное было приглушено ножнами до поры?       Его собственный меч чуть не пошел по рукам, хорошо, брат Иеррон рявкнул, не дав слишком уж любопытничать, а лезшему поглядеть поближе младшему и вовсе хорошую затрещину отвесил. Полосатый насупился, но отстал, а до Иррчи дошло: про тренировки в храме — это скорее предупреждение было, увесистый такой намек. Примерно такими же брат Иеррон разогнал остальных, напоследок подцепив Иррчи под локоть и оттащив чуть в сторону.       — Храни Бесхвостая Мать того несчастного, кто вас учить будет! — в сердцах выдохнул он. — Иррчи, что вы творите? Что с клинком и что это за гримасы? Или у вас тоже голова болит, как у брата Саварра?!       — Нет, — опустив глаза, сказал Иррчи. — Уши. Я не знаю, как вы чувствуете магию, чары, наложенные на предметы. Я их... ну... слышу? Ваши мечи звучат неправильно. Чары на них лежат не так, как должно, они выдыхаются сами и ослабляют металл. Если слетят в бою — переломится и клинок.       — Да, бывало такое, — нахмурился Иеррон. — И магию каждый воспринимает по-своему, это правда. Но что неправильного в заклятьях? Все храмовые мечи зачаровываются подобным образом.       — Я не знаю, что неправильно! — Иррчи аж хвостом задергал. — В том-то и дело, что я могу только чуять эту неправильность, но не сказать ее причину, брат Иеррон! Но... вы же видели мой меч. Я зачаровывал его сам. Брат Саварр видел меч моего эрла, спросите у него, что он видел.       — Спрошу, — Иеррон покосился в ту сторону, где отдельно от боевых магов готовилась к дороге троица Саварра. — Но позже. А вы пока держитесь тихо, Иррчи!       — Да я...       — Не ведитесь на провокации, — уже сердито фыркнул храмовник, и Иррчи пристыжено прижал уши. — А я постараюсь осаживать тех, кто будет к вам лезть. Ступайте, нужно продолжать путь.       Иррчи кивнул, помедлил и предложил:       — Брат Иеррон, когда доберемся до Боровича, я могу перечаровать ваш меч, если позволите. Может быть, тогда мы поймем, что не так? Ну... только подальше от чужих глаз, конечно.       — Храни Бесхвостая Мать... Идите, Иррчи!       Что ж, в одном Иррчи после этого разговора был уверен: в глазах брата Иеррона он ничем уже не отличался от особо любознательного, вечно ищущего себе на хвост проблем младшего брата. По крайней мере, нотки в его голосе проскакивали точно такие же, как когда распекал брата Мирра.       Остальной дневной путь прошел спокойно. Ну, спокойно для Иррчи: он прислушивался к тому, о чем переговаривались братья-храмовники и прятал в меховой опушке капюшона усмешку. Они все обсуждали его меч. Кто-то рассмотрел, что рукоять и ножны покрывает не простая кожа, кто-то, наверное, лучше чувствующий магию, возбужденно шептал, что следовало бы испытать эту «железяку», вот, мол, его мечом можно разрубить камень — и не останется даже царапины, а той? Иррчи вспоминал, как, поддавшись на просьбы Алверра и Ярраны, подкидывал над лезвием своего клинка надерганный из собственного хвоста комок пуха, и тот падал на пол рассеченным надвое, лишь коснувшись кромки стали. А железную болванку в его запястье толщиной меч резал, словно хорошо прокопченную колбасу.       Забавно, но в таких разговорах храмовники мало отличались от тех же оруженосцев. В их жизни мечи тоже играли большую роль, и Иррчи понимал это любопытство. А самому ему было любопытно взглянуть на братьев теперь, когда они стали чуть ближе и понятнее.       Он не мог не заметить, как тройки стараются держаться подле друг друга, как перебрасываются порой только им понятными шутками. Кажется, храм, отняв семьи, решил заменить их вот таким образом, заставив братьев привязываться к своим. Во главе каждой тройки стоял самый старший, второй был помладше, третий — близок к Иррчи по возрасту. Наверное, чтобы передавались знания и опыт, а смерть старшего не разрушала тройку, позволяя ей существовать и дальше. Теряя того, в ком видели отца, младшие взрослели, принимая замену — учились ответственности. Вроде, все хорошо, все правильно, все так, как происходит и в жизни. Но Иррчи не мог отделаться от мысли о том, что это искусственное подобие семейных уз, несмотря на проверенную временем прочность, все равно отдает надломом, болезненностью. Неполнотой.       Крутя в голове и так, и эдак эту мысль, Иррчи продолжал наблюдать — а ведь еще приходилось и на вопросы брата Иеррона отвечать, тот явно старался высмотреть в нем признаки «переполненности кувшина». Иррчи мысленно хмыкнул: да так он и показал, еще чего! А тем более не покажет, если брат Иеррон согласится на работу со своим мечом. Можно будет хоть весь резерв в него вбухать, сталь добрая, главное, чары кривые снять начисто и аккуратно.       Кроме боевых магов, он наблюдал и за едущей в самом конце колонны троицей. Специально несколько раз придерживал Белку, чтобы оказаться рядом, осведомиться о здоровье брата Саварра — несмотря на ночной отдых, выглядел тот бледно, а успокаивающие улыбки казались скорее гримасами.       Злило то, что на его вполне обычную, человеческую заботу о благополучии ближнего, даже если тот — храмовник, брат Эррнар шипел и чуть не плевался. Иррчи благоразумно игнорировал эти выпады, да и сам видел и краем уха слышал, как брат Саварр после пытается мягко увещевать своего младшего. А вот брат Аррим Иррчи потихоньку начинал нравиться, хотя шрамы на запястьях были его рук делом, в чем тот признался сам. Это случилось на дневном привале на полпути от Боровичей.       Аррим, устроив старшего на отдых, потихоньку отозвал Иррчи подальше и от остальных боевиков, и от своих. Заинтригованный, тот последовал за ним и едва челюсть не отвесил, как деревенский дурачок, когда услышал смущенные и сбивчивые извинения.       — Да успокойтесь, брат Аррим! — в конце концов выдохнул Иррчи. — Вы же... Вы же свое дело делали, как должны были! А окажись я действительно сорванным? Да какие тут могут быть обиды?!       — Но это же теперь на всю жизнь... — Аррим смотрел на то, как Иррчи машинально трет запястье и все сильнее прижимал уши.       Иррчи, заметив взгляд, мысленно рявкнул на себя и поддернул перчатку, закрывая полоску безволосой, бугристой кожи, цветом уже сравнявшейся с остальной. Да, он и сам понимал, что шрамы теперь не убрать — такие уж чары были на той проклятой веревке, да и он, вплетая в нее кровную магию, натворил делов.       — Забыли, брат Аррим. Шрамов на мне довольно, чтоб я давно перестал стенать по поводу еще парочки.       С этими словами он развернулся и ушел, понимая, что иначе брат Аррим будет терзать его своими переживаниями до самого конца привала. А так помолчит и обдумает, может, поймет, что ему сказать хотели. Иррчи на это очень надеялся: ну не мог у брата Саварра дурак в тройке ходить! Брат Эррнар-то просто молод, это другое. Со временем пройдет.              В Боровичах постоялый двор был куда побольше Белоурочинского, а Иррчи — не стеснен в деньгах, так что за комнатку для себя заплатил сразу и даже за то, чтоб ему занесли бадью и пару ведер воды.       — Быстро согреют вряд ли, — заметил хозяин, на что Иррчи только рукой махнул:       — Холодной. Сам согрею.       Он и ужин забрал к себе в комнату, намереваясь как следует отдохнуть. Постоянно быть на виду у чужаков надоело до нервной дрожи хвоста. Вроде бы, впечатление произвел, и даже такое как хотелось, и брат Иеррон, видевший, что он уходит наверх, не остановил, значит, можно расслабиться... Да как же! Только отставил опустевшую миску, подъев жаркое, только собрался скинуть изрядно пропотевшую рубаху и фазию, чтоб искупаться, в дверь постучали. Коротко, но весьма требовательно. Иррчи возвел очи к потолку комнаты, помянул Прародителя-Хвостатого и открыл.       За дверью стоял брат Иеррон, кто бы мог подумать.       — Иррчи? Вы поели? — спросил он таким деловым тоном, что заныли зубы.       Ах да, обещал же перечаровать меч... Иррчи проклял свой длинный язык. Ну что мешало сказать «перечарую, как отдохну», к примеру? Проглотив все, что хотелось выпалить, он просто кивнул.       — Поесть-то поел, только идти куда-то уже никак не хочется. Давайте, я вам с мечом тут разберусь? Все равно ж не в седле на ходу.       — Это никак никому не повредит? — уточнил брат Иеррон, все же входя и прикрывая за собой дверь.       Посторонившийся Иррчи покачал головой:       — Нисколько. Да и я не кузнец, не перековывать же буду. Давайте его, что ли.       Сдвинув поднос с миской и кувшином молока на край стола, брат Иеррон уложил на чисто выскобленные доски вынутый из ножен меч. Иррчи хмыкнул: он лучше бы на полу этим занялся, но храмовник к своему «освященному благодатью» мечу относился, кажется, слишком уж серьезно. Ладно, пусть. Добыв из мешка шкатулку со своими заготовками под амулеты, Иррчи достал пару шариков из чистого хрусталя, безо всяких примесей и включений, и двумя короткими всплесками скинул в них чары светильника. Теперь можно было погасить масляную лампу, которая больше чадила, чем освещала, и заниматься мечом.       На храмовника он так и не посмотрел, отрешившись от чужого присутствия и полностью погружаясь в разбор криво-косо наложенных чар. В принципе, и свет ему был не нужен, он бы, скорей, глаза закрыл, вслушиваясь в пение магических нитей под пальцами. Но вряд ли брат Иеррон оценил бы его способность магичить в темноте и наощупь.       Чары... Они казались Иррчи не строгим и стройным плетением, пронизывающим сталь, словно дополнительные ребра жесткости, укрепляя ее, а какой-то, прости Бесхвостая Мать, кружевной путанкой, тут чересчур затянутой, там — провисающей, в третьем месте и вовсе зазря намотанной узлами. Иррчи от души исшипелся, распутывая это все. Нити таяли, стоило отделить каждую от того самого узла, завязанного на крестовине. Когда растаяла последняя, он со стоном разогнулся, хрустнул занемевшей спиной. И, обернувшись к храмовнику сказать, что чары снял и может начинать накладывать по-новой, удивленно вскинул брови, невольно копируя этим эрла Рримара.       Брат Иеррон стоял там же, где встал. Вернее сказать, он просто застыл, только глаза круглые-круглые изумленно таращил, силясь сказать что-то, но не находя слов.       — Брат Иеррон? — осторожно позвал Иррчи. — Брат Иеррон, что-то не так?       — Все так, Иррчи, — с трудом собрался тот. — Вы не устали?       — Да нет, просто стоя малость неудобно над столом наклоняться. Ну, я что хотел-то... Чары я снял, видите?       — Да, вполне. Обычный меч, даже клеймо... И что вы собираетесь делать дальше?       — Смотря чего вы от меча своего хотите. У меня-то клинок под усечение всякого сильного зверья заточен, выкусня разрубает пополам с одного удара, молодому дракону-двухлетке башку снесет с двух, проверено. То есть, острота и прочность. А вам, может, чего-то особого надо?       — Да... — откровенно растерялся брат Иеррон. — Я больше с кем мечным бьюсь-то. Сталь к стали, мне бы чтоб клинок не переломился, наверное.       Похоже, подобное предложение само по себе поставило его в тупик, Иррчи почти наслаждался перекошенной рожей храмовника. Ну-ну, хоть какая-то радость заместо отложившегося мытья.       — Ага. Понял, — покивал он и решил не особенно мудрить. Упрочнение, способность резать сталь, как мягкое дерево, ну, может, еще облегчение веса?       — Скажите, брат Иеррон, а если он полегче станет, переучитесь быстро?       — Лучше не стоит! — заморгал тот.       — Хорошо, хорошо, как скажете, — махнул рукой Иррчи и снова склонился над клинком.       Метод уже был отработан. И на эрловом клинке — ох, и помучился же Иррчи, снимая все, что сам накрутил, да приводя все эти чары к балансу! И на своем — тоже изрядно, потому как и размер, и вес, и сталь была другая. С жреческим мечом было проще: он мало чем отличался от собственного, вот разве что повозиться пришлось, завязывая чары остроты на режущей кромке так, чтоб не затронуть золоченые буковки священного стиха. Нет, и кой дурень придумал на клинке всякое гравировать? Ну зачем? Это ж оружие боевое, а не для похвальбушек! Это вот эрлы, что у эрл-лорда за высоким столом сидят, на хреновый меч каменьев побольше налепить приказывают, золотом крестовину украсить. Ну так им и не дерутся, а в глаза пыль пускают.       Выплетая узорчатую сеть, Иррчи привычно намурлыкивал что-то, без слов и смысла. Просто ритм, под который струны чар отзывались чистым звоном. Потом так же привычно принялся напитывать костяк заклятья, тонкой струйкой вливая силу, следя, чтоб растекалась равномерно, покрывая блестящую полированную сталь матовым налетом. Ну, и закончил, как всегда: уколол палец собственным когтем и быстрыми росчерками закрепил самые важные узлы чар.       — Почти все. Руку давайте, брат Иеррон. Меч-то ваш, вашей кровью привя...       — Да вы с ума сошли, Иррчи! — оглушило его злое шипение, не дав закончить фразу. — Хорошо я как чуял!       — А? Что чуяли? — изумленно заморгал тот.       — Это — магия крови! — брат Иеррон обвиняюще ткнул в тающие на лезвии багровые росчерки. — Да вы вообще понимаете, что творите?! Хотя, о чем это я... Бесхвостая Мать, и за что мне все это?!       — Ну, а как иначе-то? — изумился Иррчи. — Магия-то в крови! Если чары не закрепить, так и будут они сползать, кособочиться и то, на что наложены, кособочить! А, вот оно где собака-то порылась! Ваши умельцы ж думают, что магию сплел, в предмет слил — и все?       — В храме такой магии места нет, — отрезал брат Иеррон. — И не будет. Иррчи, я прошу дать слово не... распространяться об этом. Вы меня поняли?       — Хорошо, — вздохнув, сказал Иррчи. — Я никому не скажу, как именно зачаровывал этот меч. Только... Вам, видимо, придется его в болоте утопить. Ну, или в переплавку отдать. Чары-то я закрепил... Но если нет, то три капли крови на крестовину — и служить он вам будет всю вашу жизнь.       Он вдел меч в ножны, протянул его храмовнику, стараясь выглядеть как можно более равнодушным, не показывая, насколько задел его этот выпад. Почему-то ему казалось, что первым же делом брат Иеррон от меча избавится. Уж больно брезгливо взял в руки — и куда все былое благоговение перед храмовым оружием делось?       — Доброй ночи, — сухо пожелал брат Иеррон на прощание. — Если что-то потребуется — мы выезжаем с утра.       — И вам доброй ночи, — так же сухо отозвался Иррчи, закрыл за ним дверь, накинул крюк и наконец-то занялся притащенной бадьей и водой.       

***

      Меч жег бедро. Жег прямо через ножны, казался раскаленным докрасна, будто только из горна вытащенный. Все это, конечно, было полной ерундой, не более чем игрой воображения, брат Иеррон прекрасно понимал это. Но поделать с собой ничего не мог: ерзал в седле то и дело, кусая губы, разве что уши не прижимал. Это бы точно заметили. И так Мирр сунулся любопытно, почуяв напряжение, мол, что да как. Да и Паррис поглядывал, правда, строя не нарушал и вперед не лез, но тоже чувствовал: неспроста старший так молчаливо-сосредоточен.       Первым порывом Иеррона было поступить так, как сказал этот поганец Иррчи: вышвырнуть меч в один из никогда не замерзающих бочагов Киврского леса, через который должны были проезжать. Он представил, что делает это, хоть на глазах остальных, хоть тайком — деяние, конечно, недостойное, но... Но вопросов потом все равно было бы столько, что ни ответить, ни отмолчаться! И брат-кастелян замучит же бумагами и брюзжанием, мол, добрый меч, новый почти, потерять умудрился, и брату-настоятелю донесут несомненно. То есть, не донесут, а расскажут...       Хотя нет, именно донесут.       Сломать эту железяку, что ли? А сломается ли? Это со старым чарованием получилось бы, зная, куда и как ударить. А уж свой меч Иеррон изучил от и до, всегда внимательно присматривался, не пора ли нести на замену. Теперь же...       Ерзал он еще и потому, что отчаянно хотелось спать. Полночи бдел, найдя уголок потише и рассматривая, что за магия теперь на клинке. Не солгал гаденыш эрлов, ни на шерстинку не солгал. Иеррону и без меча грозило писать гору объяснительных: он испоганил наруч. Проклятый клинок взрезал добрую сталь, словно то была мягкая березовая чурочка! С открытым ртом Иеррон после сидел долго. Закрыл в основном потому, что пришлось проглотить всю ругань, недостойную храмового мага, а хуже — могущую привлечь внимание братьев.       — Брат Иеррон? — окликнул сзади Паррис. — На привал сегодня будем останавливаться? Время к полудню.       Иеррон зло стиснул поводья. Дожились!       — Что, есть особо уставшие? — он привстал на стременах и оглянулся на неподобающе растянувшуюся колонну. — А ну, подтянулись по трое! Прибавить хода! Отдохнем в Перьинке!       И дал шенкелей свой кобылке, тут же устыдившись, когда бессловесная скотина обиженно всхрапнула и прижала уши. Воины! Сила! Элита храмовая! Эдак еще немного — и из боевой мощи храма превратятся в башенных остолопов навроде брата Саварра! Хотя нет, поправился Иеррон. Саварр хотя бы умом отличался, а вот его младшие...       Поглощенный этими раздумьями, Иеррон и вторую ночь не мог уснуть. Уж и за день пути умаялся, даже деревенскому сеновалу, куда пустили переночевать храмовников, обрадовался, как мягкой постели — а сон все равно не шел. Лежал, разглядывая темный потолок, мрачно дергал ухом: брат Китисс храпел так, что стены дрожали, а какой-то бедолага, улегшийся рядом с ним по недомыслию, раздраженно ворочался с боку на бок. Кстати, кто это?.. Иеррон привычно приподнялся на локте, проверяя своих.       Мирр безмятежно дрых, раскинувшись на плаще, расстелив полосатый хвостище. Даже в ночном мраке было заметно, какое у него еще юное, чистое лицо, во сне ставшее совсем детским, с трогательно приоткрытыми, не отвердевшими еще по-мужски губами, с приставшей к щеке соломинкой. Иеррон с трудом усмирил желание потянуться и снять ее.       — Брат?       Голос Парриса был совсем не сонным, а взгляд — чистым и сосредоточенным.       — Что тебя загрызает, брат?       — А то ты не знаешь, — проворчал Иеррон, ложась обратно. — Сам подумай — как я обо всем этом докладывать буду? А говорить мне за всех.       — Не тут, брат, — Паррис гибко поднялся, подхватил свой плащ, коротко встряхивая от сена. — Идем, головы проветрим.       Проверив еще раз, не проснулся ли Мирр, Иеррон пошел следом. Младшего в свои дела впутывать пока не хотелось. Мал еще, сколько ему там — девятнадцать, вроде? Год всего, как к ним в тройку пришел, не понимает, когда стоит хвост поджать и только молчать, стоя за спинами старших. Ничего, научится... Быстро научится, учитывая ситуацию. Остальные, даже если и не спали, в дела тройки не лезли. Это — внутреннее, можно сказать, семейное.       Паррис стоял, запрокинув голову к небу, разглядывал звезды. Было довольно светло, Иеррон даже смутно различал облачко пара от его дыхания.       — Брат?..       — Ты от этого Иррчи сам не свой вернулся, — Паррис не изменил позы, не стал поворачиваться, только приглашающе распахнул плащ.       Иеррон горько улыбнулся и обошел его, встал вплотную, прижимаясь спиной к широкой груди, позволяя прикрыть себя полами, чуть повернул голову, почувствовав, как на плечо опустился твердый подбородок.       — Да уж. Что не свой — это точно.       Горячие сильные руки обняли, позволяя слегка расслабиться, опереться сильнее.       — Этот мальчишка... Опасен. Было бы куда разумнее убить его. Но одновременно это было бы самым неразумным поступком храма за последние... сколько там? Двести лет?       — Со времен создания сорванных, — в тон откликнулся Иеррон. — И Великой Чумы заодно. Сомневаюсь, что она грянет еще раз, но... Знаешь, я поговорил с этим эрлом Рримаром перед отъездом. Сказал, что если он умрет — никаких преград безумной магии больше не будет.       — И что он?       Иеррон по голосу понял: Паррис хмурится. Поднял руки, переплел пальцы с его, чувствуя, как под кожей подрагивают, то выдвигаясь, то снова прячась, острые когти.       — Кажется, понял. У него был такой взгляд... — Иеррон невольно передернул плечами. — Видит Бесхвостая Мать — не хочу больше встречаться ни с одним, ни с другим. Паррис... Мне нужен твой совет.       Через пару минут молчания тот хмыкнул и ткнулся носом в висок:       — Ну? Я слушаю, старший.       — Кто из нас еще старший, головастый ты мой брат, — вздохнул Иеррон. — Иррчи... Этот... выкуснев сын сделал мне напоследок такой подарок, что я и не знаю — утопиться в болоте вместе с ним, что ли?       — Меч... Он таки его зачаровал, как я понимаю? — Паррис посопел в его гриву, отстранился и прошелся сухим языком по виску, по бьющейся под кожей жилке. — Как-то так, что тебя аж перекосоебило всего. На крови, что ль?       — Не зря тебя старый Аррмус головастым назвал, — Иеррон зажмурился: прикосновение будто снимало с маковки незримую тяжесть, прочищая голову. — На ней самой. Вот и что мне брату-настоятелю докладывать? Что меч сломал, рубя ветки для костра?       Паррис пошевелился, перешагнул чуть в сторону, чтоб лизнуть во второй висок, потянулся вверх, на краткий миг прихватывая губами за основание уха. И выдохнул в него:       — Ничего не докладывать. Молчать в кончик хвоста. Меч-то к себе привязал, или дурью маешься?       — Дурью, — буркнул Иеррон, чувствуя, как начинают гореть уши.       В основном от стыда — опять, опять пошел на поводу у привитой храмом гордости.       — Завтра. Как до Ключей доберемся, ночью уйдем на источник — и привяжешь.       Теплые губы снова прихватили за ухо, Паррис высвободил правую руку, повел вниз по животу Иеррона, отчего перехватило дыхание.       — Дурень ты, стар-р-рший, — голос Парриса чуть хрипнул. — Идем.       И он потянул за собой куда-то в темноту, по предательски скрипящему снегу, толкнул выросшую на пути калитку, зашипел на неуверенно гавкнувшую от будки псину так, что та аж скульнула и, гремя цепью, забилась обратно. Тихо скрипнула дверь, Иеррону в лицо пахнуло душноватым зыбким теплом и запахом навоза. Кажется, они ввалились в чей-то сарай, совмещенный с козьим загоном, — он слышал перестук копыт и дыхание сонной скотины, — но переполоха не устроили. Пока не устроили.       — Пар...       Ладонь Парриса закрыла ему рот, хвост подсек под колени, и Иеррон плюхнулся в плотно сбитое сено, только хрипло, резко выдохнул, принимая на себя вес чужого тела. Закусил уже ребро своей ладони, неуклюже дрыгнул ногами, пытаясь опереться каблуками сапог в проваливающееся под ними сено.       — Тихо. Лежи, я сам, — шелестнуло над ухом.       Холод скользнул под задранный подол балахона, куснул за живот. И был забыт мигом, когда горячая ладонь огладила, забралась под край фазии, растеребила ее, стягивая ниже, открывая тотчас взметнувшийся, аж влажно шлепнувший о живот член. Иеррона выгнуло от дикого контраста: тепло-холод-тепло, когда чужой рот накрыл, втянул, сжал... Он стиснул клыки, но и боль в прокушенной ладони не спасла.       Слишком долго не было ничего, никого, даже «дружеской руки» Парриса: они почти год не покидали храм. Грешным делом Иеррон уже подумывал пойти и сдаться брату-лекарю Гаррию, все братья знали: если невмоготу терпеть предательские позывы тела, надо идти к нему. Пара флаконов какой-то там его «волшебной» настойки — и навсегда забудется, что член мужчине дан для чего-то еще, кроме как поссать. Знал бы Паррис — оттаскал бы за холку...       — Хва... хватит, не могу... Паррис!       Фазия дико мешалась, путалась в коленях. Паррис сдернул ее совсем, сунул, кажется, скомканную под ягодицы, чтоб не так кололо даже сквозь плащ сено.       — Терпи. Давно слишком...       Оба знали, что давно, что будет больно. Иеррон подхватил себя под колени, кусая теперь уже губы, чтоб не стонать от безумного, сжигающего нутро желания. Глухо взвыл, ощутив ввинтившийся меж ягодиц мокрый язык. Кончил бы сразу, да Паррисовы пальцы сжали под самым узлом, не позволив.       — Да... вай, ну? Р-р-рис!..       Было больно. Иеррон выпустил когти, впившись в собственные ляжки до крови, запрокинул голову, тяжело и быстро дыша, пережидая эту острую и тягучую одновременно боль, которую не променял бы ни на что иное. Всхлипнул, ощутив обратное движение.       — Р-рис-с-с!       — Тих-х-хо...       Дальше было легче, особенно когда по члену, так и стоящему колом, задвигалась жесткая мозолистая ладонь, то и дело снова сжимая. Паррис чуял, что он на грани — и не давал, не давал сорваться, зар-р-раза, вынимал душу и втрахивал обратно.       Чем думал старый Аррмус, когда брал Парриса в тройку? Видел ли, что тот сможет стать достойной опорой Иеррону, вкладывая обратно в голову временами исчезающий из нее рассудок? Если да — он явно не подозревал, что все будет иногда случаться именно так. А может и подозревал, старый хитрец... Чтоб было куда вложить, из дурной головы сперва стоило все вытряхнуть... вытрахать... Иеррон чуть весь кулак себе в глотку не запихнул, чтоб не переполошить село и спящих братьев, когда напряжение стало нестерпимым, а Паррис, с последним движением вбившийся в него до конца, до втиснувшегося в растраханное нутро узла, огладил, наконец, как было нужно, пальцем по венчику... И Иеррон на какое-то время отрешился от этого грешного мира напрочь.       Когда пришел в себя, в голове было восхитительно пусто. И эту пустоту потихоньку заполняла хорошая такая, яркая и боевая злоба.       Злоба на тех, из-за кого они вынуждены были таиться. На тех, кто запрещал хорошие вещи — а пусть бы и на магии крови. На тех, из-за кого они год, целый год просидели в храме, сходя с ума на тренировках, тихо воя по крохотным кельям, не смея даже магию выплеснуть хоть куда, не то что семя. А этот драконов сын разгуливал вот так просто — и скалился довольно, чаруя меч, эрлов оруженосец!       — А пошло оно...       — И правда что, — тихо хохотнул Паррис. — Полегчало?       — Завтра повторишь. Как меч привяжу. И хватит, сил больше никаких нет. Хочет брат-настоятель или нет — зубами нам работу выгрызать буду!       — Верю. Лежи уж, сейчас залечу.       Нет, старый хитрый выкусень Аррмус прекрасно знал, кого брать. Может, Паррис и не был лучшим в боевой магии, зато именно их тройке не было нужды после доброй драки искать лекаря на стороне или терпеть до храмовой лекарни. Ну и после такого вот... тоже.