Всего лишь оруженосец - 5. "Верность"

      Во дворе замка не смолкал звонкий детский смех, эхом летел от стены к стене, заставляя поглядывающих вниз стражников тоже ухмыляться, наверняка вспоминая о своих пострелятах, у кого были. Временами к детскому добавлялся и басовитый смешок подростка.       Бывший брат Отирр, ныне просто Амирр, как его назвали при рождении, играл вместе со всеми. Он удивительно быстро приспособился к собственному телу, и теперь то искренне радовался возможности покатать остальных на плечах или достать что-то с верхней полки, то не менее искренне огорчался, когда не мог пролезть куда-то, куда без проблем просачивались другие дети. Те нового друга не обижали и только не зло посмеивались над ним.       Что удивительно, его магия будто заснула. Вернулась к тому состоянию, которое было вполне естественно для четырех-пятилетки, и... Наблюдавший за детской возней со стены Саварр вздохнул. Он надеялся, что теперь, вне храма, получится полнее раскрыть магию несчастного мальчишки. Дать ему шанс действительно стать собой, слушать дар, а не сухие приказы брата-наставника. Иррчи... За прошедшее с весны время Саварр убедился: Иррчи сумеет помочь с этим. Где бережно, где жестко, он уже направлял детей, с радостью прислушиваясь к советам, не стесняясь спорить, если чуял в словах братьев слишком сильно запомнившиеся ограничения. После разговоров с ним Саварр часто уходил к себе, садился, думал. Записывал мысли, еще сам не понимая, зачем. Вернее, часть записей он делал вполне осознанно, сводя воедино все, что узнал в храме и из спасенных свитков, ныне занявших достойное место в библиотеке Ревалира.       Надо бы поговорить наконец с эрлом, сказать, что осознал. Тот лучше поймет, что делать с этими мыслями, подскажет. Все-таки братья слишком давно были заперты в стенах храма, разучились общаться с обычными людьми. Вот даже так стоять на стене до сих пор было непривычно, будто мог чем-то помешать стражникам, но... Саварр видел, что те и не обращают на него внимания. В смысле того, недовольно-подозрительного, к которому привык в храме, и которого внезапно вовсе не было здесь.       Вспомнилось, как встречали их люди весной, когда Иррчи почти в приказном тоне велел собираться и потащил за собой. Это было... очень и очень странно и даже страшно: тогда он впервые воочию увидел, как изливается из сорванного мага сила, почти бесконтрольно, и в то же время структурированно. Потому что — и Аррим, и Эррнар тогда подтвердили, — сила эта направлена именно так, как обычно направляет ее «Благодать Весенней Матери». А потом оказалось, что Иррчи про «Благодать» ничего не знает, использует самый простой наговор местных селян для плодородия земли.       Но он отвлекся. Иррчи, конечно, был безмерно интересен и примечателен, но зацепило Саварра другое: как к ним, храмовым жрецам, отнеслись люди. Он помнил удивление и радость на лицах, помнил, как перед Иррчи даже извинялись, но просили именно их благословить поля. Это было внове.       Любовь... Нет, не то слово. Чистое, спокойное доверие. Будто они — действительно дар Бесхвостой Матери, ее помощники в этом мире. Будто они этого доверия достойны, потому что ну разве ж можно не доверять храмовникам?       После Саварр все губы искусал, так трясло от тихого бешенства. Да и не его одного, обнимавший и гладивший старшего по плечам Аррим и сам рычал на выдохе едва слышно, а Эррнар бродил вокруг с таким потерянным видом, что его в конце концов притянули к себе, свернуться клубком и хоть немного успокоиться.       Их всех лишили этого. Выхолостили саму идею существования жрецов Бесхвостой Матери. Превратили... в кого? В какие-то бездушные механизмы, вроде мельничного колеса, для поиска и отнятия детей у родителей? В тех, к кому обращаются лишь в самом крайнем разе, только когда уже никак не справиться самим, и только если есть туго набитая мошна?       Они, селяне местные, на первом же крохотном хуторе, куда завернули с тракта, проехав Заозерье, сначала ведь перепугались, что нечем заплатить. И это резануло так больно, такой горечью, что и лепешки с медом, которыми после угостили хозяин и его жена, показались полынью.       Но — пережили. Сцепили зубы — и поклялись себе, все трое, что костьми лягут, но изменят это. Превратят храм в то, чем он должен быть. Благо, Саварр понимал, что не втроем против прогнившей системы идти придется. Брат Иеррон — и, что важнее, соображавший куда лучше него брат Паррис — были на их стороне, им тоже опротивело все и вся. Да Бесхвостая Мать, брат Иеррон ругался, приезжая, что даже участившиеся разбойные нападения брата-настоятеля ни к чему не подталкивают!       — Накаркал, похоже... Или Паррис как всегда заранее предвидел, — сквозь зубы цедил он тогда, вернувшись с охоты за крупной шайкой, которая не побоялась на земли эрла Рримара покуситься.       Боевые братья ведь тогда не просто так с места сорвались, Отирра выносили втихую, сговорившись с лекарями, возок доставали уже по дороге, а от брата-настоятеля отгавкались поддельным донесением о крупной шайке. Только это и позволило им после вернуться в храм, не вызвав подозрений. Вернуться, и потихоньку начать выяснять, кому нынешние порядки тоже поперек горла. Что было совсем не странно, всем боевым братьям. Еще — лекарям, которые глухо роптали, узнав о «гибели» брата Отирра. А еще рассказали, что не только боевиков храма поят «Усмирением». По приказу прошлого брата-настоятеля — и это было страшнее всего! — были отравлены как минимум трое сильнейших магов-жрецов! Ну а нынешний успел отдать пока только один приказ. Саварр почему-то даже не удивился, услышав, какой именно. Точнее, по чьей указке его, одного из сильнейших магов на тот момент, вместо исцеления едва не убили. Иеррон, а вернее, Паррис раскопал всю подноготную. Те, кто мучил Саварра бесполезными эликсирами, прекрасно знали о его проклятье. Знали — и, по сути, бездействовали. Поили тем, что явно не могло помочь, а только усугубляло состояние. И только его личная сила позволила выжить и протянуть двадцать лет. Отравить насмерть не решились? Наверное, хотели, чтобы все выглядело... естественно.       Ну что ж, дохотелись. Не зря он в лекарские покои за всю зиму так ни разу и не наведался, а перед остальными братьями строил из себя больного. Это было удобно: иногда один Аррим помогал ему добраться до кельи — и тогда можно было хоть немного побыть вдвоем, иногда подхватывали как раньше, вдвоем с Эррнаром, с двух сторон. И тогда обратная сфера молчания выплеталась вполне законно: как же, болеющему нехорошо от любых звуков. А что под одним заклятьем прячется другое, скрывая все разговоры в келье, так в том никто не разбирался.       — Брат?..       Саварр вздрогнул: слишком задумался, не расслышал, как подошел Аррим. Понял, что тот рядом, только по негромкому оклику — и ощутив, как пальцев коснулась теплая ладонь.       Да, коснулась. Здесь, в Ревалире... Наверное, они сошли с ума. Ну, а как еще можно было назвать их поведение? Но... Никто не косился, не кривился, не спешил донести. Да и кому? Эрлу? Так тот сам «хорош», у его оруженосца даже комнаты своей нет, и в покоях эрла он спит вовсе не на коврике у камина, как можно было подумать. И Иррчи не просто так пристал к Саварру в первые же дни тут, прося научить той самой «сфере молчания». Проходя мимо покоев эрла поздно вечером, если задерживался в библиотеке, Саварр не раз и не два уже чувствовал ее, мощную, непрошибаемую.       Что там творилось, какие звуки требовалось глушить, он догадывался прекрасно. И отчасти сожалел, что Аррим столь наивно-трогательно невинен. Только целоваться и умел, робко касаться, краснея аж до кончика хвоста. С другой стороны... Саварр помнил, как сам жадно смотрел на Эррна, как и подумать не мог ни о чем большем, чем прикосновения его рук. Пусть даже те ложились на затылок, заставляя давиться.       М-да. Пожалуй, с той поры он сильно помудрел, потому что теперь видел, как выглядели их отношения. Эррн позволял себя любить. Позволял восхищаться, смотреть жалобно — и не давал подойти ближе. Пожалуй, что-то большее в его взгляде мелькнуло только тогда, перед самым концом, когда понял, что старший их просто в жертву своими принципам приносит. Когда рванул вперед, впервые решив защитить.       Его ошибок Саварр повторять не собирался, поэтому сжал пальцы Аррима в ответ, улыбнулся.       — Что-то случилось?       — Ты просил сказать, когда эрл свободен будет. Вроде этим вечером он ничем не занят, — чуть неуверенно дернул ухом Аррим. — Хочешь поговорить с ним?       — Хочу, давно пора...       — Мне можно?       — Конечно, брат. Это разговор для всех, я думаю.       — Хорошо. И еще... Младший сейчас в своей комнате отсиживается. Примчался весь красный, как закатное солнышко, аж горячий. Я сперва подумал, что он заболел, хотел уже Иррчи позвать... Но... тут другое. Мне он говорить, в чем дело, отказался.       Саварр встревожился, потому что ощутил тревогу Аррима, да и сам к Эррнару относился больше как к сыну, которого у него никогда не было и быть не могло.       — Сходи, предупреди эрла и Иррчи, что я хочу занять их время до ужина. А я схожу к Эррнару. Надеюсь, это просто глупости, — Саварр чуть огладил руку Аррима, прежде чем отпустить.       Почувствовал в ответ легкое, как прикосновение травяной метелочки, поглаживание — Аррим редко решался вот так касаться, подушечками пальцев по запястью, где еще не было шерсти, а под кожей бился пульс. Заметил Саварр и вороватый взгляд, которым Аррим обвел пространство вокруг. Не надо было быть мудрецом, чтобы понять, чего ему хочется сейчас больше всего. И зачем на самом деле искал его. Кровь бросилась в лицо, заставляя и самому оглядеться. Нет, ну не на стене же... Совсем недалеко одна из сторожевых башенок, и по стрелковому настилу у гребня стены ходят дозорные...       Каким-то внутренним чутьем Саварр понимал, что никто не станет на них глазеть. Если и заметят что-то краем глаза — отвернутся. Эта странная деликатность одновременно вызывала чувство неловкости и жгучую благодарность. Особенно сильными оба чувства бывали в моменты, когда на них с Арримом натыкался эрлов оруженосец. Его не зря называли Тенью: бесшумно скользящий по коридорам, привыкший одеваться в немаркие темные сорочки и штаны, он мог неожиданно возникнуть рядом, невозмутимо, без тени усмешки в янтарных глазах, пройти мимо, обдав запахом огня и кувшинок и разве что слегка прижав уши в намеке на извинение за то, что помешал. Целоваться, правда, после такого все равно хотеться переставало, но... Наверное, просто потому, что вбито было: нельзя, чтобы заметили, нельзя-нельзя-нельзя...       Передернув плечами, Саварр успокаивающе улыбнулся Арриму, глазами указал: иди — и сам пошел следом во двор, осторожно шагая по каменным ступеням. Нет, те были надежны — в замке-то эрла Рримара! — просто немного узковаты, не ему уже по ним бегом бегать.       — А вечером будет сказка? — подскочила Фарра, едва спустился.       — Сказка, сказка! — Кьярра не отставала от сестры, вцепившись в полу хламиды. Да и остальные дети глядели с надеждой.       — Не сегодня, — виновато покачал головой Саварр. — Сегодня меня хочет послушать эрл. Но завтра — обязательно!       Насупившись, Кьярра разжала пальцы. Может, и недовольна была, но волю эрла в замке не оспаривали даже самые маленькие. Так что, потрепав ее по ушкам, Саварр пошел дальше.       Их уже давно переселили из крыла слуг, выделив каждому — немыслимая щедрость эрла! — по комнате, в которую можно было бы уместить две, а то и три кельи. Уж как не отнекивались, но эрл Рримар только глазами сверкнул и приказал не спорить. Так что пришлось привыкать к простору и уюту, к тому, что вещей может быть больше, чем узкая кровать да сундук в изголовье.       — Брат? — Саварр негромко постучал в дверь Эррнара. — Я могу войти, брат?       Дверь распахнулась. Аррим не ошибся — младший пребывал в странно и даже пугающе растрепанном состоянии, а пятна лихорадочного румянца на щеках заставили Саварра быстро приложить ладонь к его лбу. Прохладному и слегка потному.       — Старший, — Эррнар вскинул на него жалобный и растерянный взгляд. — Старший... я... Она... не понимаю...       — Так, — Саварр мягко взял его за плечи, развернул, подталкивая обратно в комнату, закрыл за ними дверь. — Садись. Садись и рассказывай по-порядку, младший. Иначе как я пойму?..       Он и сам сел на край кровати вместе с Эррнаром, обнял его, позволяя вцепиться, прижаться, ища защиты от злого и непонятного мира.       — Я шел... А она! Ну, навстречу... Цветы несла, красивые такие... Спрашивает, нравятся? Поставить тебе в комнату? Я понюхать хотел, а она меня к стенке... И поцеловала... Ста-а-арший, я... что мне делать?       Из сумбурного рассказа Эррнара было понятно только то, что одна из замковых служаночек, которых тут было довольно много и в служебном крыле, и в господском доме, и которые кокетливо строили глазки и эрлу, и оруженосцу, и стражникам, внезапно заинтересовалась молоденьким жрецом.       — Перестать свой хвост грызть для начала, — Саварр принялся выглаживать растрепанную гриву младшего. — Эррнар, выслушай меня внимательно, хорошо?       Тот закивал так, что аж уши назад заломились. И уставился в глаза с такой надеждой, как, наверное, и на статую Бесхвостой Матери в храмовой молельне не смотрел.       — Забудь, что тебе говорили в храме. Раньше... Раньше все было не так. Раньше братьев и сестер звали так из-за дара, которым нас наградила Бесхвостая Мать. Мы все — ее дети, все равны... Но при этом нигде не было ни слова, что одаренные не должны оставлять потомства. Нигде, понимаешь, младший?       В наивных глазищах Эррнара рушились последние остатки прошлого мира. Саварр буквально слышал грохот рассыпающихся устоев.       — А... А почему же?..       — Могу только предполагать. Мало записей осталось, слишком мало. Во времена чумы все старались спрятать свои семьи за стенами храма. Потом, наверное, случилось неизбежное — кто-то привел больного. Да и храмы тогда так обособились, что... — Саварр покачал головой. — Скорее всего, был отдан приказ не приводить никого извне, а когда болезнь пошла на убыль — слишком силен был страх. Но люди живые, а значит, начали складываться новые пары. Ты же знаешь, к чему приводят браки в слишком малочисленных селениях?       Эррнар снова закивал и передернулся. По долгу службы они бывали и в таких, видели всякое, и признаки вырождения, и уродства, и наследственные болезни.       — Значит, нам запрещают даже смотреть на женщин просто потому, что никто не отменил старый и уже давно бесполезный приказ?       — И потому что это — власть. Разрешить снова искать жен и мужей вне стен храма... Брат-настоятель скорее повесится, чем допустит подобное. Думаю, его предшественники считали так же. Понимаешь теперь, младший, почему нужно забыть? — Саварр подмигнул ему. — Она симпатичная?       Эррнар снова покраснел от кончиков ушей до груди, наверное, по крайней мере, шея в вороте легкой летней хламиды тоже порозовела.       — Ну, у нее така-а-ая... — и, видимо, не в силах обозначить словом, жестом показал — что. — Мя-а-агкая, и пахнет от нее цветами...       — Вот и не теряй времени даром! — расхохотался Саварр.       — Я... А... Спасибо, старший!       — Было бы... Иди, скажи ей, что цветы только украсят твою комнату.       Может, Саварр и не особенно общался с девушками — как бы? — но возраст, возраст... Кое-что он понимал получше Эррнара.       И, сидя вечером у камина в кабинете эрла, грея ладони о кружку с настоем, он уже куда менее жизнерадостно пересказывал то же самое.       — Вот так оно... Эта чума уничтожила столь многое, что мне страшно и думать, какие еще нынешние обычаи были заложены в те времена. И уж точно — простите эрл, Иррчи — уж точно то, что происходит сейчас в стенах храма, нездорово. Братья тянутся к братьям, сестры — к сестрам. Бесхвостая Мать одарила нас своим благословением, и попытка запереть его, не передав потомкам, не создавая семей, уродует души.       — Ну так прислушайтесь к своим же словам, брат Саварр. Вы тоже сильный маг, — усмехнулся эрл. — И ваши младшие. В Ревалире красивые женщины, есть и молодые вдовы, которые с радостью согласятся разделить с вами постель и при том не понесут урона своей чести, и девушки, что служат в замке, тоже. А детей, если они унаследуют ваш дар, я никому не отдам.       — Я подумаю, эрл, — обтекаемо откликнулся Саварр, поймав почти отчаянный взгляд Аррима, на счастье, додумавшегося промолчать.       И, переводя тему, спросил:       — Иррчи, если ты не против... Зачем ты вырезал своим воспитанницам мечи? Я понимаю, зачем дал учебный Амирру: тело помнит движения, тренировки ему на пользу. Но, девочкам?..       — Еще спросите, зачем я юную эрлеа учу с мечом скакать, — проворчал Иррчи. — Затем, досточтимый брат, что лучше уж я их сам всему обучу, чем они друг другу шишки и синяки будут набивать, подглядывая за мужиками. Да и не будет лишней такая наука. Вон, боевые братья мало шаек вырезали? Три года назад столько не было. Да все равно будут, сколько ни режь. Где-то засуха, где-то пожар, где-то урожай на корню погнил — люди все равно в леса уходить будут, на разбойный промысел, если иначе не прокормиться. А у меня девки... Одной магией много ли навоюешь?       — Но давать сопровождение...       — А толку с того сопровождения, если магичка дура дурой будет? — вскинул брови Иррчи. — Хорошими мечниками они в любом случае не станут, но хоть немного в общей свалке продержатся. А большего и не нужно.       — С этим не могу не согласиться, — Саварр поморщился, когда сердце кольнуло застаревшей болью, все-таки не до конца сглаженной временем.       Наверное, Иррчи заметил что-то. Ничем иным Саварр не мог объяснить впихнутый в руки флакон, когда вышли в коридор, собираясь расходиться по комнатам, привести себя в порядок перед ужином. Ни слова не сказал, гаденыш чернявый, никак не пояснил. В стеклянной баночке с плотно притертой крышкой был явно не какой-то лечебный эликсир. То, что там было, не плескалось, когда Саварр украдкой потряс добычу, спрятав в рукав. И что бы оно могло быть тогда?       Недоумевал Саварр ровно столько, сколько пришлось идти от кабинета эрла к отданным им покоям. Оказавшись у себя, он успел запустить палец в баночку и почувствовал, что краснеет: мазь в ней была... скользкая. Очень. Именно поэтому он торопливо сунул ее под подушку, обтерев палец, когда в дверь поскреблись.       — Да? — откликнулся Саварр и не удивился, увидев проскользнувшего в комнату Аррима.       Ну, этого следовало ждать, особенно после разговора у эрла, да еще и такого предложения, которое прозвучало. Открытого и недвусмысленного. Саварра снова бросило в жар от одного только воспоминания. Наверняка Аррим пришел говорить об этом. Слишком уж отчаянным был его взгляд там, в кабинете.       — Старший...       — Сядь, — получилось жестче, чем хотел. А еще очень напомнило сегодняшний разговор с Эррнаром, вот только садиться рядом Саварр поостерегся. — Сядь и сначала расскажи, хорошо?       Аррим почти упал на край широкой — и поначалу смущавшей этим — кровати, опустил голову, нервно теребя край рукава. Саварр не торопил его, видел, что младший собирается с мыслями. Просто внимательно наблюдал за тем, как все медленнее движутся пальцы, как втягиваются выпущенные когти. Вот, сейчас скажет.       И впрямь, поднял голову, а уши-то прижаты...       — Ст... Саварр, я подумал над словами эрла Рримара.       Начало уже было очень необычным. До сих пор вот так, без «старший», без «брат», Аррим не позволял себе к нему обращаться.       — Он прав, Саварр. Ты сильный маг и еще совсем не стар.       — И должен оставить детей. Даже если не хочу — именно должен, — Саварр закрыл глаза. — Чтобы не растрачивать свою силу зазря. Это ты хотел сказать, Аррим?       — Что ты должен — решать только тебе. И, если уж на то пошло, то и я должен передать свой дар, если то будет угодно Бесхвостой Матери.       Повисла тишина, в которой было слышно, как шуршит под подолом хламиды нервно дергающийся хвост Аррима. Потом скрипнула кровать, заставив стоящего у стола Саварра открыть глаза. Он не ожидал, что Аррим решительно поднимется и подойдет, так быстро, что просто некуда будет отступить. Как не ожидал и того, что тот крепко вцепится в его плечи, не давая вывернуться и избежать близости.       — Но прежде чем это случится... Я хочу больше, чем поцелуи, Саварр. Хочу, чтобы первым, кто коснется меня, был ты.       — Не... — в горле почему-то пересохло, хотя ведь почти ждал этого. — Не испугаешься? С таким... стариком...       — За хвост укушу. Тоже мне, старик выискался! — Аррим воинственно вздернул уши и потянулся вперед, уничтожая последнее расстояние, прижимаясь всем телом. Так, что мигом стало понятно: идя сюда, он уже все решил. Под полотняной серой хламидой не было больше ничего, даже фазии.       — Укуси, — это Саварр успел выдохнуть ему в губы. — Я не про...       Закончить Аррим не дал, да Саварр и не стремился. Куда приятней было целоваться, осторожно оглаживая его: плечи, напряженную спину, бока — тут Аррим замычал, дернувшись.       — Тише, тише...       — Щекотно, — пробормотал Аррим, и Саварр тепло рассмеялся.       Куда-то исчезло все смущение. Да и... Чего им было смущаться? Раньше, до всего этого, они почти не обращали внимания на близость. Вернее, Саварр не обращал, а Аррим, кажется, не видел в ней ничего особенного. Волнующее — да, но больше из-за тяги к тому, кого любил. Почти как у Эррнара: свернуться клубком на коленях, облапить и мурчать.       Сейчас, когда все же перешагнули грань «братьев», Аррим уже понимал, чего хочет. Ну, насколько успел узнать эту сторону жизни. Поцелуи, быстрая помощь друг другу рукой, просунутой под подол хламиды. Всего пару раз они оказывались наедине достаточно надолго, чтобы Саварр успевал большее: приласкать ртом. После на Аррима смотреть было страшно, так пылал, не зная, куда деться. Сейчас... Сейчас в нем наконец достало решимости, и он только тихо застонал, уткнувшись носом в плечо Саварра, когда тот опустил ладони ниже, с нажимом огладив основание хвоста.       — Подними руки, — попросил Саварр и, собрав ткань в горсти, потянул хламиду вверх.       У самого дыхание перехватило: смотреть, как медленно открывается тело, которое раньше знал только на ощупь, было... волнительно.       Они были в чем-то похожи, наверное, породой. Оба крепкие, широковатые в кости, с гладкой недлинной шерстью, густой при этом на зависть иным пушистым. Разве что Аррим был в серую масть, а Саварр — рыжим. Возможно, оба были бастардами каких-нибудь эрлов. В храме на такое не обращали внимания.       Серая шерсть ласкала ладони. Саварр гладил ее, вслушиваясь в эти ощущения, порой скользя кончиками пальцев по горячей коже, пока наконец с силой не обнял Аррима, чувствуя, как тот так же вцепляется — не оторвать, не отнять выстраданное.       — Кровать.       — Саварр?..       — К кровати, говорю. Там... надо, — он мотнул головой, подталкивая Аррима.       И все-таки Иррчи не иначе как провидец вдобавок ко всему. Надо же так подгадать! Нужно будет его поблагодарить, найти бы только подходящие случаю слова.       Стягивать собственную хламиду оказалось вовсе не так здорово. Она будто нарочно норовила спутать руки и накрыть лицо подолом. Особенно когда Аррим — да когда прыти успел набраться?! — принялся стягивать фазию, от нетерпения чуть царапая полувыпущенными когтями. И больно, и сладко, а уж когда беспорядочно огладил живот и бедра — замерший Саварр задергался, спеша выпутаться.       Ткань явственно затрещала, но он только отбросил хламиду в сторону. С дырами разберется позже, сейчас надо было ловить и целовать Аррима, пока не натворил дел. Саварр слишком хорошо помнил, как в свой первый раз умудрился прикусить клыками — и совершенно не хотел повторять этот грустный опыт на собственной шкуре. Потом. У них будет время попрактиковаться потом.       Поцелуй вышел какой-то суматошный, Аррим все извивался, не в силах лежать спокойно, мел хвостом по кровати, пока Саварр не прижал тот ладонью.       — Старший... Не могу, стар-рший!.. Саварр-р!       — Тише... Перевернись, давай. Так будет проще.       И кто бы знал, сколько сил уходило на этот успокаивающий тон, как дрожали руки, пока шарил под подушкой, выискивая куда-то провалившуюся баночку. Но предать доверие Саварр попросту не мог.       — Давай, приподнимись. Подушку под грудь, вот так. Хор-роший...       Аррим так замел хвостом, что пришлось снова ловить, прикусывая кончик. Вскрик вышел громким, Аррима аж выгнуло всего.       — Расслабься! Слышишь?..       — Ста-арший!.. — почти всхлипнул Аррим, прогибая спину, когда почувствовал влажные пальцы, коснувшиеся подхвостья.       Наклонившись, Саварр прикусил основание хвоста, заставив заорать и напрочь забыть о каких-то там пальцах, легко скользнувших внутрь. Интересно, не поэтому ли Иррчи так обрадовался сфере?.. Подобные отвлекающие мысли откровенно не лезли в голову, но Саварр честно пытался держаться. Рожа чернявого оруженосца, маячившая в памяти, хоть как-то сбивала желание, плавившее мозги. Аррим уже не вскрикивал — глухо, утробно выл, вкогтившись в кровать, подаваясь назад, под язык, вылизывающий поясницу и основание хвоста, насаживаясь на пальцы, дурея так, что вот-вот себе навредит.       — Тихо! — прикрикнул Саварр — и выпрямился, заменяя пальцы каменно, до боли, стоящим членом.       Войти получилось одним рывком, мазь и правда была безумно скользкая, как надо. Аррим заткнулся, только дышал хрипло, вздрагивая всем телом. Распушившийся хвост лежал на кровати, подергиваясь едва-едва.       — Больно? — наклонившись, Саварр запустил руку ему под живот, прикусил загривок, тут же зализывая укушенное. — Прости, так надо... Легче разом... Аррим?..       Тот сглотнул, прижал уши.       — С-сейчас... я...       Почему у него такой виноватый голос, Саварр понял, нащупав на одеяле мокрое пятно.       — Полежи, — он потерся носом. — Я подожду, хор-роший...       Сказать было проще, чем сделать, и довольно быстро он понял, что все равно покачивается, пока — едва-едва, вылизывая уже мокрую от слюны шерсть на загривке, легонько покусывая за плечи. Но этого хватало для собственного удовольствия, тихого и неторопливого. А когда Аррим застонал, пытаясь приподняться — стало и вовсе хорошо.       — Скажи, если слишком, — шепнул Саварр напоследок, но тот лишь ушами замотал и уткнулся лицом в кровать.       Молчал Аррим недолго. Саварр не спешил, перехватив за основание хвоста, он двигался вроде бы неторопливо. А как получилось так, что толчки становились все глубже и быстрее — и сам не понял. И когда успел вцепиться второй рукой в бедро, наверняка до синяков. Но уж точно Аррим стонал и вздыхал не от боли, выгибаясь все сильнее и сильнее. Еще и хвост крючком задрал, метя им по собственному затылку. Саварр залюбовался — и не осознал, как умудрился кончить. Хотел потянуть удовольствие еще немного, но сорвался, попросту сорвался, коротко охнув и зажмурившись.       Когда перед глазами перестали плавать разноцветные искры, он осторожно разжал пальцы и подался назад.       — Перевернись... — голос хрипел, хотелось воды, но оставить все вот так Саварр не мог.       Губы пересохли, язык тоже, пришлось помогать скользкой рукой, и он только порадовался, что мазь не слишком отвратительна на вкус, уж точно не хуже пролившегося в рот семени. Кое-как утершись, Саварр сел, пытаясь отдышаться. Сердце гулко бухало в груди, но вроде не спешило выпрыгнуть наружу, как раньше.       Аррим протянул руку, дернул его на себя, жадно впился в губы, кажется, ничуть не заботясь о том, где они только что побывали. И обнял так, что Саварр почувствовал биение его сердца, как свое, почувствовал, как их сердца постепенно успокаиваются, начиная биться в унисон. Это было, пожалуй, ничуть не менее чувственно, чем все, что случилось до. Заставляло плавиться уже не от страсти — от нежности, от осознания того, что пройден какой-то очень важный рубеж.       — Саварр... — голос Аррима еще немного срывался, но слова звучали веско и уверенно: — Я не говорил раньше... Люблю тебя.       — Мой хор-роший... — проурчал Саварр, боднув его. — Мой...       И внезапно понял, что... мурлычет. Мурлычет чуть ли не впервые с того момента, как они познакомились. Или и вовсе впервые?..       — Твой. И ты — мой.       Саварр обнял еще крепче, уткнулся носом в мягко дернувшееся ухо, продолжая мурлыкать, даже когда провалился в легкую дремоту.              Из комнаты оба к ужину все-таки выбрались, приведя себя в относительный порядок и даже заштопав разошедшуюся по шву хламиду Саварра. И почти сразу наткнулись на Эррнара, который, увидев их, залился просто сумасшедшим румянцем, что-то пискнул и мгновенно исчез из виду.       — Аррим... О Бесхвостая Мать... Аррим, скажи мне, что мы не забыли поставить «сферу молчания»? — сипло прошептал Саварр, до которого внезапно дошло, что он совсем не помнит, делал ли это или нет.       Глаза у Аррима стали круглые, как плошки. Да и не удивительно. Орал он так, что, наверное, ползамка слышало!       — Я... Я не помню...       — Может, не пойдем на ужин?       Ели-то в Ревалире все домочадцы эрла в большом зале, и братья-храмовники были приглашены за высокий стол вместе с его семьей. И как теперь туда идти, боги!       — И что, потом прятаться? — Аррим прижал уши. — Нет, старший, так... так не делают!       — Что ж, значит, идем, — Саварр взял его за руку, крепко переплетая пальцы. — Нам нечего стыдиться, так?       — Именно, — глубоко вдохнув, Аррим на мгновение прижался щекой к его плечу. — Это... Это не храм.       И все же, шагнув в зал, они оба ждали чего-то... Не дождались. Никто не смотрел с осуждением, да даже любопытства не было видно ни на лицах слуг, ни в глазах эрла или его выкуснева оруженосца. Иррчи только посмотрел очень внимательно и без улыбки, как идут оба, чуть заметно кивнул и продолжил обходить стол, накладывая детям в миски еду и тихо наставляя воспитанниц, чтоб не спешили, пока эрл не прочтет благодарственный канон.       И от этого на душе стало как-то спокойно. Будто, держась за руки как дети, вернулись в давным-давно покинутый дом, который уже и не чаяли найти.       

***

      Библиотечный притвор только назывался так. На самом же деле библиотека храма занимала несколько залов, разделенных колоннами и заставленных целым лабиринтом резных стеллажей с гнездами для свитков или полками для редких книг. А еще был читальный зал, где стояли картотеки и специальные стойки рядом с конторками, на которых можно было укрепить нужный свиток и читать его, аккуратно разворачивая и сматывая одновременно, и делать выписки. Ну и подвал, где на верхнем уровне хранился архив и находилась мастерская по реставрации, а на нижнем складировалось все, что приходило в негодность. На всю эту вотчину требовалось множество рабочих рук, и у брата Верреса в подчинении было три переписчика и четыре послушника, каждый день протиравших пыль, перетаскивавших тяжелые кипы чистого пергамента, затиравших тот, что еще можно было использовать. Должен был быть еще личный ученик, но после того, как у него отобрали бедного брата Отирра, нового он все еще не выбрал. Никто и не торопил — собственно, выбирать было почти и не из кого. Всех более-менее сильных учеников расхватали, из слабейших пока что никто не проявил должного усердия и рвения, а выбирать абы кого брат Веррес не хотел. Он, конечно, внимательно присматривался к тем, кто работал в библиотеке. Но такого, чтоб горел именно книгами, пока не находилось.       Именно об ученике думал брат Веррес, возвращаясь из мастерских, куда ходил лично, заказывать особые цветные чернила для переписчиков. Вернее, ходил он ругаться с мастером Гатарром, потому что присланные им образчики оказались блеклыми, да еще и растекались, словно вода, а не ложились на гладкий пергамент так, как полагалось. Создавалось ощущение, будто кто-то — да-да, кто-то! — экономит ингредиенты, но мастер Гатарр клялся, что отобрал лучшее из присланного. Выходит, была закуплена плохая партия? Это следовало обсудить уже как бы ни с братом-настоятелем: кто-то вздумал дурить храм!       Был бы ученик, не требовалось бы пытаться разорваться на несколько частей. И потому брат Веррес сначала искренне обрадовался, обнаружив брата-настоятеля в собственной мастерской.       — Брат Оррим, вас-то я и... — и замер, заморгав.       Брат-настоятель был не один.       А вот уж кого-кого, а брата-ревнителя в компании с двумя помощниками увидеть в своей вотчине брат Веррес ну никак не ожидал. Что ему тут понадобилось — он понял не сразу. Сперва его, привычного к тишине и негромким голосам тех, кто приходил в библиотеку, почти оглушил злобный рявк настоятеля, который потрясал каким-то потрепанным свитком, лишенным футляра. Брат Веррес не понял смысл слов, сперва он кинулся спасать одно из сокровищ, потому что под когтями брата-настоятеля свиток уже зиял прорехами и грозил порваться вовсе.       — Ох, да что же вы творите, брат Оррим! Вы же испортите книгу!       — Испорчу?! Да такое уничтожать следует, едва завидев!       Брат Веррес замер, застыл изваянием. Слова просто не укладывались в голове. «Уничтожать»?       — Вы шутите... — помертвевшими губами выдохнул он.       И — узнал, узнал наконец свиток, который, дурень старый, оставил на рабочем столе, забыв припрятать подальше! Один из тех, где говорилось о Весенних Псах, Бесхвостая Мать помилуй, найденный уже после отъезда брата Саварра.       — Шучу? Это... эту ересь сжечь! Немедленно!       — Историю?! Сжигать? — брат Веррес тоже мог говорить громко, хоть и изрядно отвык повышать голос, но сейчас его слова взлетели к самым сводам библиотеки, как отдаленный гром. — Не позволю!       — Пойдете против прямого приказа, значит, брат Веррес? — неожиданно спокойно уточнил брат-настоятель. — Впрочем, я ожидал подобного. Под стражу его!       Веррес растерянно оглянулся на сбившихся в кучу переписчиков и послушников. Те отводили глаза.       — Брат Оррим, нельзя выхолостить историю так же, как священные тексты! — попытался достучаться он до настоятеля, даже когда под руки подхватили помощники брата-ревнителя. — Это путь во тьму!       — Во тьму идете вы, брат-библиотекарь. Уже давно, похоже. А я веду братьев к свету, — брат-настоятель широким жестом указал на горевшие в специальной подставке свечи.       — Что... Да как вы!.. — Веррес забился, пытаясь стряхнуть чужие руки.       Потому что в руке брат-настоятель по-прежнему сжимал свиток, и тот начинал потихоньку тлеть, обугливаясь над пламенем.       — Не смейте! Это же сокровище!       Он почти вырвал одну руку из захвата, когда что-то ударило по затылку, и свет померк, размылся, оставив гаснущему сознанию только вонь паленого пергамента да глухой ропот голосов, доносящихся словно сквозь туман.              В себя брат Веррес пришел уже в карцере — крохотной комнатушке, где нельзя было ни выпрямиться, ни лечь, не поджимая ноги, да и лежать на ледяном камне, не покрытом даже охапкой соломы, было чревато.       Сюда запирали чем-то провинившихся магов, не натворивших достаточно, чтобы испробовать на своей шкуре боль от хлыста — не рассекающего кожу и не оставляющего рубцов, но от того еще более омерзительного — или наоборот, натворивших столько, что просто боль уже не казалась брату-ревнителю достаточным наказанием.       Но как можно наказывать за то, что он делал, брат Веррес не понимал. Отказывался понимать! Он ведь хранил для потомков, для новых братьев и сестер истинные сокровища мысли, прошлое, без знания которого можно лишь барахтаться в темноте, пытаясь отыскать путь в будущее и накручивая ошибку на ошибку! Он давно уже понял, что его предшественники на этом посту прогибались под политику настоятелей. А настоятели не желали соблюдать те законы, по которым храм жил изначально. Да что говорить, если из священных текстов, по преданию записанных самой Бесхвостой Матерью еще на каменных скрижалях, вымарывались сперва отдельные слова, фразы, а после — целые абзацы и части! И именно те, в которых говорилось об истинных обязанностях одаренных, о том, что служение Ей — это путь бескорыстной помощи страждущим, это труд во благо людей и земли!       О, как он теперь был благодарен брату Саварру, который спас так много от неминуемого уничтожения. И как содрогался, понимая, что брат-настоятель может одним махом уничтожить все архивы! Это же будет катастрофа... А он может, теперь Веррес видел: может! Этому безумцу на все наплевать! Он ужесточал запреты, поощрял доносительство, а теперь еще и это! Храм в Бадиссе слишком обособлен, как, впрочем, и все остальные, и Коллегия не узнает, что тут творится, пока не станет поздно. А ведь очень скоро в самом деле станет. Еще немного — и в лордстве Марассар нельзя будет отыскать ни одного сильного одаренного. Бесхвостая Мать и без того явно показывает свою немилость.       В беспросветной черноте карцера в голову лезли самые дрянные панические мысли. Полно, а он сам-то уцелеет во всей этой ситуации? Брат Веррес уже не знал. И ведь не за свой хвост боялся: библиотека! О-о-о, без него она придет в запустение, что эти помощники могут, да еще и под таким давлением!       Если б у него были дети — он и то, наверное, так не болел душой за них, как за свои книги. Он ведь знал их все — по рисунку на умбиликах, по узорам футляров, по малейшим потертостям или повреждениям материала. Но еще лучше он знал их по содержимому — по тем сокровищам, что хранил заклятый или обычный пергамент, скатки шелковой ткани или тростниковой бумаги с берегов южных морей. Он мог на память процитировать первые списки Скрижалей, а потом указать все вымаранные места. Именно за безупречную, бездонную память прежний хранитель библиотеки его и выбрал. Сил-то в брате Верресе особенно много не было, так, травянисто-зеленый спектр.       От мыслей и страхов пересохло в горле, и Веррес, аккуратно пошарив вокруг, нашел приткнувшийся у самой двери кувшин. Он знал, что в карцере ничего, кроме воды, не будет, да и ту стоит пить аккуратно, отхожего места тут не предусмотрено. А выходить из карцера в мокром и вонючем балахоне не хотелось. Кое-какая гордость у него все же была. Но первый же глоток заставил подавиться. Какой-то... Какой-то ублюдок щедро добавил в воду соли, будто всего остального было мало. Тихо застонав, Веррес ткнулся лбом в стену: по приказу настоятеля, не иначе! Но зачем ему это?..       Зачем, он осознал, когда его вытащили из карцера. Сколько прошло времени, Веррес не понимал, он вообще ничего не понимал. Ломило тело, он замерз до стучащих зубов, от света, невыносимо яркого после кромешной тьмы, слезились глаза, а в горле пересохло так, что и слова не выговорить. Он все же рискнул отпить воды, когда стало совсем невмоготу — и теперь горько сожалел об этом.       Тащили его почти волоком. Конечно, он уже не был молод, никогда не был особенно развит физически, а время в карцере окончательно подкосило. Так что помощникам брата-ревнителя пришлось буквально нести его куда-то, подхватив под руки. И, когда еще больнее ударило по глазам ярким солнечным светом, а по ушам — глухим ропотом, Веррес догадался, что вывели его в центральный храмовый двор. Этакий тюремный дворик, окруженный со всех сторон высокими глухими стенами без окон. Здесь был осадный колодец, но здесь же стоял позорный столб, к которому Верреса и приковали, вздернув руки вверх. Если он и вернется живым в свою вотчину — то никак не здоровым. Стальные браслеты показались горячими, они сдавливали запястья, выворачивали руки из плеч. Но сил подняться не было, Веррес просто висел на них, чувствуя, как протестующе ноют еще и суставы. И вслушивался, пытаясь понять, когда подойдет брат-ревнитель, сдирать хламиду.       Страха не было. Только недоумение: зачем все это... представление? Да, пожалуй, оно. Хотя бы потому, что никогда братьев не секли у позорного столба, это было наказание для не имеющих силы, совсем другими кнутами. Маги были слишком ценны, чтобы вспарывать им шкуру, обычные же люди... А что они-то? В глазах брата-настоятеля они не стоили ничего.       Настороженные уши ловили ропот толпы. Помилуй Бесхвостая Мать, сюда что, всех согнали? А ропот-то скорее недоуменный, местами даже злой. Но он стих, когда рядом раздались шаги. Несмотря на шум собственной крови в ушах, Веррес их узнал. Неровная походка из-за сломанной в детстве и плохо сросшейся ноги отличала брата-ревнителя. Острый стук подкованных металлом сапог — брата-настоятеля. Неужто все-таки решился приговорить к кнуту? Потому что плетью его бы выпороли еще в подземелье.       Но нет, вместо этого брат-настоятель открыл рот. Лучше бы он этого не делал: собравшиеся притихли только поначалу, внимая словам о недопустимости ереси, о попрании веры, в общем, обо всем, что было просто и понятно. Только затягивать ему не стоило, потому что довольно быстро из толпы донеслось удивленное:       — Брат Веррес-то тут причем?..       — Он нарушил устав храма! — почти взвизгнул брат-настоятель. — Вместо священных текстов он смел хранить запрещенное!.. Развращающее умы!..       — По описанию на срамные картинки похоже, — пробурчал едва слышно кто-то стоящий недалеко от столба, и брат Веррес, вопреки ситуации, затрясся от беззвучного смеха.       А вот следующий голос он узнал.       — Да сказки это были! Обычные сказки! — кричал самый младший из переписчиков. — Для детей, брат-настоятель!       — Значит, подобные сказки не должны существовать! — еще злее отрезал настоятель. — Ибо маги не могут принадлежать кому-то кроме храма! И хвала Бесхвостой Матери, что слабосилков с каждым годом плодится все меньше.       Веррес подавился еще не утихшим смешком, едва не задохнулся от перехватившего горло гнева.       — А новых братьев откуда брать? — бухнул кто-то, кажется, из боевых.       — У нас рук не хватает!       — И у нас, скоро в лавках покупать перестанут!       То, что должно было стать триумфом брата-настоятеля, постепенно перерастало в самую настоящую свару. Жаль, ее окончания Веррес не услышал, все-таки потеряв сознание. Тело подвело в самый неподходящий момент.       

***

      — Брат Веррес? Брат Веррес, вы меня слышите? — шелестел над ухом голос младшего переписчика, Мьярра. И в нем явственно слышались подступающие слезы.       Веррес постарался вспомнить, сколько этому мальчику лет. Он напоминал ему малыша Чи, Иррчи-подкидыша. Мальчика, которого сам же брат-библиотекарь однажды и обнаружил перед воротами храма. Он тогда собирался в город по поручению и с позволения тогдашнего хранителя библиотеки, но в тот день дошел только до ворот, тех, которыми пользовались прихожане, чтобы пройти в общий молельный зал. А на ведущих к ним ступенях чуть не споткнулся о плотный сверток ткани, который немедленно залился мяукающим плачем. Веррес помнил, как дрожащими руками поднял этот тряпичный кулек, развернул — а чернявый кроха в нем тут же замолчал, глядя на него громадными оранжевыми глазищами, потом тихонько заурчал и чихнул. Вышло так смешно: «Ир-р-р-чхи!»...       — Брат Веррес!       — Тише, прошу... Мьярр, книги не любят шума, — Вересс поморщился — какие книги, о чем он, боги. Хорошо, если опять в карцер не бросят, после такого-то.       — Вы очнулись, брат Веррес, — мальчишка шмыгнул носом.       Шестнадцать ему, да, вспомнил Веррес. Он вытребовал себе Мьярра, только раз увидев написанные его почерком строчки. И не прогадал — мальчик тянулся к книгам, правда, больше как к источнику знаний.       — Куда бы я делся, — вышло ворчливо, но иначе Вересс не умел. — Чем все кончилось?..       Он уже успел понять, что лежит в лекарской: потолок терялся где-то в вышине, пахло травяными настоями, жестковатая кровать больно давила на спину — кажется, пострадали не только плечи, но и она. Или застудил в карцере? Но кнутом вроде не прошлись.       — Да ничем! — сердито прижал уши Мьярр. — Пошумели-пошумели, настоятелю пришлось отдать приказ освободить вас от позорного столба, но он сказал, что библиотека закроется, а из кельи вас будут выпускать только по его личному разрешению и под надзором брата-ревнителя.       — Библиотека... закроется?! — Веррес аж сесть попытался. — Да что он...       — Да куда ж вы так рветесь, брат Веррес!       Мьярр мягко, но непреклонно уложил Верреса обратно на постель, поправил тощую подушку.       — Не волнуйтесь, брат, настоятель сказал, что доступа туда не будет никому. Но он же не знает про подземный ход в хранилище, — наклонившись к самому уху библиотекаря, прошептал мальчишка.       Невольно обмякнув, Веррес благодарно погладил его по руке. А ведь, и правда...       И... Кажется, он теперь знал, кому передаст библиотеку.