Всего лишь оруженосец - 5. "Верность"

      Братьев и Иррчи Иеррон проводил до лекарской лично. И только убедившись, что им ничего не угрожает, вознес краткую, буквально в пару слов, молитву Бесхвостой Матери — и пошел во двор, где все так же шумели голоса. Сразу бросаться в бой он не стал, остановился в тени коридора, щурясь на свет и пытаясь разобраться, что происходит. Увиденное заставило заскрипеть клыками.       Паррис, его умница Паррис стоял на коленях, с вывернутыми руками. Два мордоворота брата-ревнителя держали его с изрядной опаской, у одного уже заплывал лиловым глаз. Остальные бойцы сбились в круг неподалеку, щерясь во все стороны кто обнаженными клинками, кто одними только выпущенными когтями и оскаленными клыками — свертки с переломанными мечами валялись у них под ногами. Вот-вот бросятся в драку, и было почему: брат-ревнитель привел всех своих, впервые выйдя так в открытую. Вон, стоит, из-за плеча визгливо орущего Оррима усмехается.       Пожалуй, только Иеррон видел, что за спинами собравшихся во дворе храмовников, в распахнутых окнах коридоров, выводящих сюда, замерли готовые броситься на выручку своим боевые братья. Но их было бы все равно почти в два раза меньше, чем прихвостней брата-ревнителя. Это было очень неприятное открытие. До сих пор Иеррону не приходило в голову пересчитать «по головам» храмовых палачей и надсмотрщиков. Правда, и опыта у тех... Много ли умения надо, давить башенных магов? И не стоит забывать о столпившихся по краям двора людях: тут тебе и ремесленники-оружейники, и хмурые лекари, и башенные маги, и обычный люд, тоже то и дело кулаки сжимающий.       Свалки допустить нельзя. Это Иеррон понял со всей четкостью, шагнув вперед и легко перекрывая вопли Оррима своим:       — Что здесь происходит?!       — А! Брат Иеррон! — взвизгнул тот, едва не пуская пену от бешенства. — Что-то ты долго шел от лекарской! Взять его! Усмирить! Всех усмирить!       — А я не от лекарской шел, Оррим, — спокойно откликнулся Иеррон, и что-то видно проскользнуло в голосе такое, что дернувшиеся было к нему надсмотрщики замерли, не сделав шага. — И не смей поганить своим грязным языком это слово.       — Ч-что?! К-какое еще слово? — бывший настоятель, еще не знающий о том, что отстранен, аж начал заикаться, не понимая, что происходит и почему его приказ не исполняется мгновенно. И как посмел этот тупой боевик вот так непочтительно обратиться к нему.       — Брат. Видишь ли, это слово для тех, кто еще помнит, что такое храм — и что такое храмовое братство. Эй, вы! — от рыка аж стены дрогнули. — Отпустили брата Парриса! Он действовал по моему приказу.       И пусть Иеррон понятия не имел, что тут происходило — но был готов взять на себя любые поступки младшего, пусть даже тот пытался кому-то глотку перегрызть.       Пока Оррим беззвучно хватал ртом воздух, багровея от бешенства, Иеррон прошел мимо расступающихся перед ним людей и встал напротив все еще медлящих выполнить приказ «усмирителей».       — Я с-сказал — отпустить! — новый рявк смел мордоворотов назад, прямиком к боевикам, а те не преминули мигом заломать обоих, уложив мордами в землю.       — Да что ты себе позволяешь?! — разродился, наконец, визгом Оррим.       — Делаю то, что должен, — даже не повернувшись к нему, бросил Иеррон.       Подав руку Паррису, он помог ему подняться, и только тогда соизволил покоситься на бывшего настоятеля.       — Скажи, Оррим, что происходит, если в храме нет настоятеля?       Тот подавился новым воплем, кое-как продышался и все-таки соизволил ответить:       — Это невозможно! Всегда есть преемник!       — А если преемника нет, что тогда? — Иеррон все-таки развернулся, чтобы видеть и Оррима, и брата-ревнителя. Не нравилось ему выражение лица последнего. С таким какую-то пакость замышляют, не иначе. Иеррон не сомневался: этот скользкий змей попытается и вывернуться, и ужалить ловящие его руки. И гнездо погани нужно было давить все, разом.       — Совет Наставников собирается и выбирает нового. К чему эти вопросы?       Иеррон со странным удовлетворением услышал в голосе Оррима промелькнувшую нотку паники. Должно быть, что-то почуял, старый паук. Хотя... а паук ли? Даже до него постепенно начало доходить, что что-то в просчитанном раскладе не так. И Паррис, вон, хмурится...       — К тому, Оррим, что если настоятеля нет, и совет не выбрал преемника, значит, случилось что-то из ряда вон выходящее. Нападение на храм, к примеру, — он должен был это сказать — и говорил, слова весомо падали в напряженной тишине. — А в этом случае управление переходит к тому, кто может храм защитить.       И, не давая опомниться:       — Решением Коллегии братьев ты, Оррим, снят с поста брата-настоятеля! Я, брат Иеррон, с этого момента в ответе за храм — и всех, кому эти стены дали кров!       И, подтверждая его слова, темным, мрачным золотом блеснуло вокруг ворота хламиды, ослепляя на мгновение — и застыло на ткани золотыми пятнами, цветами, возложенными рукой Бесхвостой Матери. Такое невозможно было подделать. О таком слышали только в сказках — и вот оно случилось у всех на глазах. И эти глаза неотрывно смотрели на шагнувшего вперед Иеррона.       — Храм — это братство. Храм — это помощь Бесхвостой Матери людям. Храм — это надежда! — он схватил Оррима за ворот хламиды, безжалостно вспарывая когтями вышитые серебристые цветы. — Что ты сотворил с этой надеждой, Оррим? Ты поднимал руку на братьев. Ты убивал братьев! Правом судить, данным мне ныне: я говорю, этот человек — виновен! Вы подтвердите мое решение, братья и сестры?!       — Виновен!       — Виновен!       Вокруг поднялся невообразимый гам, и Иеррон, краем глаза следивший за людьми — своими людьми! — заметил, что не открывают ртов только прихвостни брата-ревнителя. Но с ними придет время разобраться немного позже, сперва — Оррим, из багрового от гнева ставший белым в просинь от понимания конца.       — Тихо! — Иеррон поднял свободную руку. — Тихо, братья и сестры. Вы сказали. Я услышал. Ты хотел усмирить всех, Оррим? Что ж... У кого есть это проклятое зелье?!       По рукам передали вперед, к нему, аж четыре флакона — из матового черного стекла, одним своим видом внушающие ужас любому, не только магу. Эликсир не разбирал, кто перед ним, ремесленник или храмовый жрец, одинаково легко уничтожая разум и одаренного, и не одаренного. Оррим забился, увидев их, и Иеррон брезгливо швырнул бывшего настоятеля на камни двора.       — Придержите его, — бросил он, ни к кому конкретно не обращаясь. И не удивился, поняв, что вперед шагнули не боевики. Нет, сам брат-ревнитель не побрезговал вмешаться, как-то так подцепив Оррима за загривок и уши, что тот задохнулся, выгнулся, распахивая рот в беззвучном крике.       Мерзко стало — не передать словами. Иеррона чуть не вывернуло, он сжал зубы, непослушными пальцами выдирая из первого флакона пробку. И плеснул прямо в распахнутый рот, не заботясь о пролившихся мимо вязких бурых каплях.       Орриму пришлось выбирать: или захлебнуться, или проглотить. Инстинкт сработал быстрее разума. Он сглотнул. Иеррон вылил в снова распахнувшийся рот второй флакон, за ним так же последовали и остальные два. Расчет был прост: Иррчи-чудотворец откачал беднягу Амирра после трех. Давать же даже призрачный шанс Орриму Иеррон не хотел категорически. Пусть сдохнет сразу — но наверняка. Заслужил, погань.       — С одной бедой нашего храма покончено, — Иеррон говорил теперь будто сам с собой, задумчиво глядя на то, как стекленеют глаза Оррима. — Правосудие свершилось, виновный в смертях братьев наказан. Но виновен он был и в другом.       — В чем же еще, досточтимый брат-настоятель? — отравленным медом пролился в тишине голос брата-ревнителя.       На мгновение Иеррону показалось, что рядом с еще живым телом Оррима не человек, не храмовник в серой рясе, а по ошибке богов получивший возможность говорить выкусень, готовый броситься на добычу и загрызть, вырвать горло, оправдывая свое имя.       — Не называй меня чужим именованием, — кое-как выдержав все тот же тон, покачал головой Иеррон. — Я — глава боевых братьев, и останусь им хоть сейчас, хоть когда будет избран новый брат-настоятель. Что же касается прегрешений Оррима... Братья и сестры! Сегодня — лишь сегодня! — я узнал: нам лгали! Лгал даже не он. Не Оррим. Другие, что были до него. Нас убивали этой ложью. Убивали поколениями! Приказ об изоляции храмов и запрете браков был отменен! Сто! Восемьдесят! Лет! Назад!       Эта весть колыхнула собравшихся, словно ураганный ветер — гладь озера. В полной тишине люди — братья, сестры — смотрели на него потрясенно, неверяще — и с безумной надеждой одновременно.       — Вы хотите сказать, дос... кхм... брат Иеррон, что отныне любому брату или сестре будет позволено завести семью? — каркнул брат-ревнитель.       — Отныне каждый волен сам выбирать, — Иеррон чувствовал, что его слова падают, будто капли расплавленного золота, чистейшие, медовые, аж светящиеся изнутри. — С кем быть. С кем жить. С кем заводить семью — и растить детей. Своих детей!       И, обернувшись, он поймал за локоть Парриса, подтаскивая к себе — и целуя на глазах у всех. И пока длился этот поцелуй, на который Паррис, смешавшись в первые мгновения, после с жаром ответил, обнимая, вокруг происходило много такого, что до сего дня просто невозможно было представить. С громким воплем: «Геррих!» к какому-то мастеру из неодаренных кинулась одна из сестер, а тот подхватил ее и закружил. Кто-то пробивался сквозь толпу, вставая плечом к плечу, кто-то обнимался или робко брался за руки, опасливо поглядывая на остолбеневших подручных ревнителя, которым никто не отдавал приказа хватать «распутников» и волочь в казематы.       Произошло и что-то еще. Что-то вовсе из ряда вон выходящее, потому что за спиной послышался ровный и чуть насмешливый голос Иррчи:       — Братья, братья. Нельзя же так увлекаться, чтоб за спину к себе ядовитого выкусня пропустить.       Откуда он тут взялся, Иеррон в первый момент не понял. Обернулся — и обозвал себя трижды тупой боевкой, растерявшей последние мозги. И одновременно совершенно ясно понял: приняв на себя нынешнюю роль, он не мог иначе. Он должен был стать примером, заставить поверить — и открыться. Подставиться. Подставить Парриса.       Потому что за спиной покачивался застывший в совершенно недвусмысленном жесте один из палачей, и в его руке поблескивал длинным трехгранным лезвием кинжал, направленный в сторону Парриса. Глаза нападавшего бешено вращались, он мог дышать, а вот переменить положение тела — нет. Его словно дымка окутывала, в которой Иеррон с изумлением опознал заклятье паралича.       — Думаю, этого красавца стоит допросить, — Иррчи, придерживавший тело, чтобы то не потеряло устойчивости, разжал пальцы, и палач рухнул на землю, как бревно, с такой силой, что лезвие кинжала сломалось, воткнувшись в камень.       — Благодарю, Иррчи, — выдохнул Иеррон, стараясь прогнать из голоса предательскую хрипотцу. — Как видно, не вся гниль была лишь в Орриме.       Прежде чем кто-нибудь из снова смотрящих на него людей спросил, кто такой Иррчи и что он тут делает, Иеррон присел на корточки возле неудавшегося убийцы. Только и одного вопроса задать не успел.       — Позволь я, брат, — встал рядом Паррис.       — Да какой допрос, казнить его, и дело с концом! — внезапно оказавшийся прямо перед ними брат-ревнитель едва успел договорить, уже припадая вниз, занося над своим же прихвостнем руку с таким же кинжалом. И застыл в этом нелепом полуприседе, окутанный еще одним заклятьем паралича.       — А вот этого, я думаю, допросить не только стоит, но и должно, — удовлетворенно ухмыльнулся Иррчи и провел под носом ладонью. — Вот же погань! Амулетов на нем, как блох на бродячем псе...       — Почистим, — кровожадно улыбнулся Иеррон и дал наконец отмашку своим, чтобы хватали растерянных палачей и надсмотрщиков.       Лишенный всех своих амулетов, а заодно хламиды, фазии и остатков чести, если честь у такой твари была, брат-ревнитель был прикован к позорному столбу. Столб обозленные боевые братья аж из центрального двора сюда, в общий, перетащить не поленились, выкорчевав из мостовой и вкопав прямо посредине. Иеррон мешать им не стал. Пусть выместят злость, да и удобно — наручники брат-ревнитель не порвет, сил не хватит, и ни на какие заклятья тратиться не надо.       По причине последнего Иррчи Иеррон в приказном порядке отправил в лекарскую.       — И только попробуй высунься, эрлов оруженосец! — прошипел он едва слышно. — Умру, но тебя поперед закопаю, как самого прыткого!       — Да понял я, понял, — прогнусавил тот, зажимая какой-то тряпицей нос.       Кто-то из братьев, кажется, Китисс, подхватил его под руку, намереваясь проводить до лекарского крыла и пообещав, что проследит, чтоб «выкуснев гаденыш» был братом-лекарем у койку уложен и чем надо напоен. Иеррону же предстояла очередная, не самая приятная, часть забот этого безумно длинного дня. Потому что никому другому он роль палача поручить не мог. Даже Паррису. Особенно Паррису.       Их было много, тех, кого общим решением осудили на смерть. Иеррон одним махом упразднил всю систему надзора, понимая, что потом придется вводить ей какую-то замену. Но то потом. А пока он давал людям то, чего они так долго жаждали — и его меч раз за разом поднимался, чтобы пронзить сердце очередного ублюдка, пришпиливая его к камню площади. И рука не должна была устать, поднимаясь хоть в десятый раз, хоть в пятидесятый. Храм сегодня должен был очиститься, сколько достанет сил.       Выживших — тех, кто потупее, или действительно попавших к брату-ревнителю случайно, не особо зверствовавших, Иеррон отправил на самые тяжелые работы. Таковых в храме хватало, ну а чтобы за помилованными присмотрели даже в этот вечер, ставший тихим, именно что семейным праздником, он проследил. Подпускать столь близко выкусней он больше не собирался. И так, если бы не Иррчи...       Надо было бы проведать поганца, но у Иеррона хватило сил только дотащиться до своей кельи и, не раздеваясь, рухнуть на постель, слыша, как задвигается засов на двери.       — Сейчас сдохну, — глухо сообщил он в подушку.       — Даже не думай, что у тебя есть шанс так легко от меня отделаться, — промурлыкал ему на ухо Паррис. Потом шагнул к изножью кровати, стаскивая с ног сапоги. — Разденешься сам, или мне тебя раздеть? Учти, во втором случае пострадает твоя красивая вышитая хламида. Непоправимо пострадает.       — Хуй с ней, — внятно и четко откликнулся Иеррон.       Сил шевелиться не было, даже руку поднять. Особенно руку поднять.       — Что там было, пока я с Коллегией общался?       — Ай, сплошные вопли, — беспечно отмахнулся от его вопроса Паррис. Если бы Иеррон знал его хуже, он бы даже поверил в эту легкость.       — Паррис!       — Завтра. Сегодня мне хватило по самые уши болтовни. Теперь я хочу послушать. Тебя.       Плотная серая ткань порвалась одним махом от подола до ворота, рука Парриса, скользнувшая под грудь Иеррона, приподняла того легко, как тряпичную куклу, и остатки хламиды просто соскользнули вниз. Кожу внезапно захолодило чем-то удивительно увесистым.       — Ого... Нет, это я с тебя снимать не буду, — весело заметил Паррис, а перед лицом Иеррона закачалось ожерелье из филигранных золотых цветов с жемчужными сердцевинками. — Бесхвостая Мать явно дает понять, что этому место не на хламиде, а на твоей шее.       Внятных слов, чтобы описать свое мнение об этом чуде, у Иеррона не нашлось. А какие нашлись, когда сел и убедился, что ни застежки, ни чего-то подобного у ожерелья и близко нет — те в качестве благодарности богине не подходили.       — Хорошо. Ясно, — заключил он, снова падая, теперь уже — на спину. — Вот теперь я точно сдох. Делай, что хочешь — не шевельнусь. Оно еще и за гриву цепляется!       — Привыкнешь, — со смешком заметил Паррис, раздеваясь и сдергивая с любовника фазию. — Но как тебе идет — словами не передать.       Он уже притащил к постели таз с прохладной водой, не гнушаясь собственноручно обмыть Иеррону ноги, и это заставляло мурлыкать, подрагивая хвостом, хотя еще совсем недавно даже шевельнуть им было тяжело. А собственнические, жесткие поцелуи-укусы, расцветившие грудь и низ живота яркими следами, и без участия остального тела способствовали тому, что кое-какая его часть выказала весьма заметную живость.       — Впервые вижу тебя вот так, — устроившись между безвольно раскинутых бедер, хрипло пробормотал Паррис. Глаза у него светились в полумраке, который одинокая свеча на столе почти не разгоняла.       — Теперь будешь видеть всегда, — слабо улыбнулся Иеррон. — Сто восемьдесят лет... Подумать только... — он помотал головой. — Нет, я тоже подумаю об этом завтра. Иди сюда?       — А вот торопиться уже некуда, — хищно ухмыльнулся Паррис. — Тем более, мне тут один запасливый гаденыш кое-что едва не силком вручил на последнем привале.       Он встал и порылся в брошенном в угол походном мешке, добыв тускло блеснувший стеклом флакон.       — Больше никакой боли, мой стар-р-рший.       Иеррон взглянул, соображая, о чем он... А потом рассмеялся, сначала едва слышно, а потом так, что Паррису пришлось сесть рядом и сжать в объятьях, чтобы этот смех утих.       — П-прости... — выдохнул Иеррон. — Сегодня было слишком много всего. Так что... Пусть хоть с болью. Хоть как. Р-рис...       Паррис не стал затыкать его поцелуем. Не в этот раз. И искусать себе пальцы и ребро ладони тоже не позволил, спутав руки над головой размотанной фазией. Охрипнув, Иеррон лишь после вспомнил, что Паррис всегда добивался того, чего хотел. А этой ночью он хотел слышать его голос — и слышал. Долго.       

***

      Утреннюю службу Иеррон решил проводить во внутренней, закрытой для чужаков молельне. Каким чудом он умудрился проснуться вовремя и отдать приказ приготовить зал, он и сам не знал. Просто что-то словно в бок ткнуло, его и подкинуло. Паррис еще спал, и Иеррон позволил себе несколько минут просто любоваться его лицом в едва теплящихся рассветных сумерках. Потом тихо встал, укрыл любовника... да нет, вчера уже без слов признал — любимого! Перед всеми признал, и отступать был не намерен.       Как бы ни хотелось остаться в постели, просто прижаться к сильному телу и полежать еще, но благоприобретенная вместе с золотым ожерельем ответственность не позволила. К удивлению Иеррона, ночью золотая филигрань нигде и ничего не намяла. И даже не чувствовалась, пока он о ней не вспомнил, расчесывая гриву. Надев чистую — и, главное, целую — хламиду, Иеррон выпростал цепь и расправил ее поверх ткани. Мгновение спустя это уже была золотая вышивка. И короткая благодарственная молитва с губ слетела совершенно искренне: уже успел напредставлять себе, как мучается с цепью во время боевых рейдов.       Потом стало не до праздных мыслей. Служба этим утром была во многом поминальная, в честь тех, кто был казнен вчера. Тела уже сожгли, с подобным никогда не тянули: наследие чумных лет вспоминалось до сих пор, это только в последние пол-столетия крестьяне начали хоронить своих мертвых просто в земле, укладывая клубком, будто детей. Из земли вышел, в нее и вернулся — так они говорили. Иеррон считал этот обычай довольно странным, но в то же время понимал его. Магов не дозовешься, жечь своими силами тяжело и долго, а так земля сама обратно примет, действительно.       Что же касалось душ умерших... Нет, отпустить им сотворенные злодеяния Иеррон не мог. Это дело Бесхвостой Матери и Прародителя-Хвостатого, он же мог лишь закончить их земной путь. И все равно, это было тяжело. Не телесно — душевно. Даже глядя на поспокойневшие за эту шумную ночь, разгладившиеся лица, Иеррон понимал: свое место он сейчас занимает не по праву. Ожерелье нужно передавать, вот только кому? Кого из братьев Бесхвостая Мать сочтет достойным?       Тяготимый этими раздумьями, он все-таки пошел проведать Иррчи. Потом нужно будет наводить в храме окончательный порядок, не до чьих-то оруженосцев, сидящих в лекарской, окажется. Хорошо если через неделю получится выдохнуть — и Иррчи его эрлу возвращать надо побыстрее. И поблагодарить, да. За все. Если б он, как некоторые эрлы с юга, считал долги перед этим мальчишкой, и свои, и храмовые, их бы уже набралось на полную руку. Но Иеррон не считал, он просто знал, что теперь, если из Ревалира прилетит письмо с просьбой о помощи, храм откликнется мгновенно, какая бы помощь ни требовалась.       Думалось, против воли думалось, пока шел от молельного зала к лекарне: а не будь Иррчи, что сейчас было бы? Не заметь брат Эррнар следующего за братьями в поиске чужака, не проверь его брат Саварр посохом... Да вообще, погибни этот чернявый гаденыш разом с эрлом своим там, в драконьей долинке — как бы все было сейчас? Думалось — но ответа Иеррон не находил. Его и не могло быть, потому что все уже случилось и выткано в узоре мира. Только почему же тогда так пробирает дрожью по хребту от бесполезных этих мыслей?       В лекарне, в общем зале, куда обычно приходили за помощью те, кому не требовалось серьезное лечение, на одной из лавочек у стены сидел искомый оруженосец. И натурально канючил, с неимоверной достоверностью изображая уже уставшего просить, но еще не намеренного отступать ребенка:       — Ну бра-а-а-ат Омни-и-и-ирр! Ну пожа-а-а-алуйста! Ну вам меня совсе-е-е-ем не жа-а-а-алко? Ну, бра-а-а-ат Омни-и-и-ирр!       — Иррчи, вы невыносимы! — вздыхал тот, но уже как-то устало, явно готовясь сдаться. — У меня двое раненых. И множество будущих матерей, если я все верно понимаю. А вы — о шерсти!       — Да вы только заклятье покажите! Ну, бра-а-ат Омнирр, мы спорим уже дольше, чем я мог бы ему учиться!       Иеррон прикусил согнутый палец, сдерживая хохот, и замер в темном проходе, незамеченный этими двумя. Несмотря на внешность, несмотря на все испытания, выпавшие на его долю, на перипетии жизни, на злобную магию, разрушавшую его тело с каждым серьезным всплеском, Иррчи где-то в глубине души все еще оставался ребенком. Может быть, именно поэтому он с такой легкостью находил общий язык с детьми? Ах, какой был бы брат-наставник! Но не судьба, вернее — судьба, но не в храме. Надо будет прикинуть, с чего начинать восстановление малых храмов в деревнях, взять за основу опыт как раз таки Иррчи, поговорить с братом Саварром и братом Верресом...       Кто-то вышел из внутренних помещений лекарской, замер, глядя, как брат Омнирр, обреченно опустив уши, все же объясняет Иррчи, как вернуть шерсти прежний оттенок. Почти тут же с той стороны донесся смешок. Иеррон навострил уши: кажется, подошедший лекарь слышал больше, чем он. Что же там...       — Спасибо, брат Омнирр. Я попробую, — Иррчи тряхнул жесткой от краски, неровно обкромсанной гривой, повел перед собой пальцами, несмотря на многолетнюю привычку к мечу, на внешность типичного боевика — изящно, словно перебрал струны. Иеррон вспомнил: он ведь слышит магию. Возможно, и видит, может быть, именно вот так, в виде струн, нитей, петель и узлов.       Сплеталось узорчатое кружево заклятья, пока не превратилось в кокон, буквально на несколько ударов сердца накрывший Иррчи ярким голубоватым сиянием. И Иеррон с чем-то очень похожим на восхищение смотрел, как вместо пепельных прядок по стройной шее снова струится чернущий шелк, как стекает чужой окрас с крепких рук, и пушится словно бы обретшая легкость шерсть.       Слева что-то упало и покатилось, дребезжа по полу. Иеррон развернулся и широко распахнул глаза, рассматривая старшую версию Иррчи. Чернявую, желтоглазую и в жреческой хламиде.       — Вы когда успели, брат Ррулим? — только и поинтересовался он.       Насколько Иеррон знал, этому брату-целителю было сейчас лет так сорок пять, Иррчи же как раз весной исполнилось двадцать четыре, они с братьями еще умудрились в Ревалир заехать как раз ко дню его рождения, а сидр в Заозерском трактире оказался на диво забористым... Иеррон тряхнул головой, цифры внезапно сложились стройной цепочкой. Красная Пуща, вспышка черной лихорадки, храм отправил туда аж с десяток целителей в сопровождении пяти боевых троек, и самым молодым был именно Ррулим. Иеррон и сам тогда ходил в младших... Вспомнил он и перепуганные глаза молоденького целителя, выскользнувшего с сеновала и нос к носу столкнувшегося с ним. Почему промолчал — не вспомнил. Кажется, средний еще тогда брат окликнул из-за угла...       — Хотя, можете не говорить. Иррчи, я могу надеяться, что теперь вы ближайшие несколько дней просидите в лекарне, никуда не высовываясь? После лично увезу вас эрлу Рримару, но пока мне просто нельзя отлучаться.       Оруженосец, еще пять минут назад дурачившийся так непосредственно-детски, словно заледенел, рассматривая своего, без сомнения, отца. Очень уж они были похожи — именно теперь, когда Иррчи вырос и обрел взрослую стать и черты. И не похожи одновременно, потому что брат-целитель себя тренировками не утруждал и на воздух выходил нечасто, оставшись бледнокожим и щуплым.       — Если вы не против, брат Иеррон, я уеду завтра. Не имеет смысла путаться у вас под ногами и отнимать время. Со мной в пути ничего не случится, вы знаете.       — Против. Я перед эрлом за вас головой отвечаю, — нахмурился Иеррон.       За спиной раздались знакомые шаги, и он дернул хвостом.       — Мы поговорим об этом вечером, Иррчи. Если вам так не по нраву лекарская — вспомните о библиотеке. Брат Веррес снова распоряжается ею на свое усмотрение. А сейчас я должен идти.       И Иеррон действительно ушел, вернее, почти сбежал. Паррис, умница, пришел как всегда вовремя, позволив решительно направиться куда-то по первому же попавшемуся безлюдному коридору.       — Что-то успело случиться? — вздохнул Иеррон, когда лекарская осталась позади.       — Верну тебе твой же вопрос, старший. Это не у меня шерсть дыбом и хвост трубой.       Иеррон остановился, развернулся на каблуках, позволив себе ненадолго уткнуться в плечо Парриса лбом. Сил и желания мирить Иррчи с отцом — и за что на него взъелся, едва увидев? — точно не было.       — Сами разберутся, к Прародителю их в подхвостье! Рис, идем. Нужно связаться с Коллегией и сообщить обо всем, что произошло. А потом ты наконец расскажешь, как вчера все было, и что я пропустил.       — Сейчас. Сейчас, а то ты так и будешь дергаться, — неожиданно тепло усмехнулся Паррис. — Сюда.       Он затащил Иеррона в какой-то отнорок коридора, заканчивавшийся закрытой дверью и окном с удобным широким подоконником, как раз таким, чтобы сесть вдвоем. Старые привычки никуда не ушли, и Иеррон сначала глянул вниз, убеждаясь, что никаких лишних ушей поблизости нет. И только потом позволил себе сесть, выдохнуть и согласиться: не в таком состоянии с Коллегией говорить, сожрут же и не подавятся! И знак богини не спасет, тут нужно выкинуть из головы все лишнее, разобравшись с ним поперед.       — Так что?       — Почти все по плану, стар-р-ший, — Паррис уперся в оконный откос спиной, закинув ногу на подоконник, притянул Иеррона к себе, спиной почти уложив на грудь.       Это было безумно до дрожи. Старый страх еще не ушел, но Иеррон чуял: Паррис принял перемены легче и проще, чем он. Словно всегда был готов к ним.       — Прошлись по коридорам, вроде как накручивая себя. Вышли в большой двор. Маррик и братья-оружейники были уже там, ну, мы и начали свару, как планировали....       В рассказе возникла пауза, и Иеррон затылком почувствовал смущение, так несвойственное его среднему. Та-а-ак. Значит, именно тут что-то боевка накосорезила.       — Дали кому-то в морду? — предположил он. — Или кто-то вылез лишний?       — В морду. Я не ожидал, что парни в самом деле заведутся из-за мечей. Зря не расспросил Фаррада, каким образом его младший чуть хвоста не лишился. В общем, это как раз потому, что они спиной к спине сражались, и у него меч переломился под ударом цепа. Цепом же Тимарру пониже спины и прилетело. Фаррада почти сразу понесло.       Иеррон аж сглотнул внезапно пересохшим горлом: «понесло» в понимании Парриса значило боевой транс. Если Фаррад...       Паррис сжал руки сильнее, уловив, как нервно забился хвост Иеррона.       — В общем, шум подняли, кого-то из прихвостней ревнителя принесло, он глаза выпучил — и бегом назад. Мы Фаррада угомонили как раз, с мастерами переругивались — надо ж было продолжать. Народ собираться начал. И тут вылетает этот... петух недощипанный, меня чуть его визгом не оглушило.       — Та-а-ак, — рассказ подбирался к моменту, когда Парриса схватили, и Иеррон снова напрягся. — И ты?..       — А что я? Рявкнул, что мечи, может, и хорошие, а зачарование — говно. Что только конченый идиот будет запрещать кровную магию, на которой и дар Матери стоит.       Иеррон со стоном прижал уши.       — Рис, идиот конченый — это ты. Дай угадаю, Оррим начал орать про карцер и плети?       Сзади тяжело засопели. Для Парриса упоминание карцера было сродни запаху крови для выкусня.       — Сам знаешь, — наконец, выдавил тот. — В общем, эти трусы сперва подступиться боялись, потом я одному в рожу влепил, потом меня заломали. Веришь, старший, я не понял, как. Пока размахивался еще разок в рыло вмесить — кто-то со спины обошел, опа — и я уже на коленях стою, а эта гнида белоглазая орет про «Усмирение».       Вот тут Иеррона и накрыло. Накрыло пониманием, что это все значило: вчерашнее нежелание Парриса разговаривать, те четыре флакончика с ядом, которые нашлись так быстро, осознание, что задержись он в лекарской хоть на пару вздохов дольше...       Отрезвило что-то горячее, потекшее по пальцам. И хриплый рык, бьющий по ушам — его собственный, как оказалось. Зажмурившись, Иеррон с трудом разжал пальцы, сжавшиеся на ноге Парриса, понимая, что продрал когтями едва ли не до кости.       — Мог бы — еще раз убил, — наконец выдохнул он. — И того, и другого.       — И меня до кучи? — сипло рассмеялся Паррис, опуская подбородок на плечо. — Прости, старший. Я сглупил.       Иеррон вздохнул. Паррис никогда не стеснялся признаваться в том, что где-то ошибся. Он вообще ни в чем и никогда не стеснялся — несмотря на все жесткое воспитание боевика, храм так и не смог оборвать крылья его души, ограничить его внутреннюю свободу.       — Если бы с тобой, идиотом, что-то случилось, я бы тут все сравнял с землей. Понимаешь? — сказал Иеррон вроде бы ровно, стараясь загнать обратно все еще рвущийся изнутри рык.       — Да, — прозвучало абсолютно безмятежно. — Ты же мой стар-р-рший.       Не обернуться и не перепачкать кровью его гриву, подхватывая под затылок и целуя, было невозможно. Иногда Иеррон не понимал: а он сам-то как Парриса терпит?       

***

      Подвальный архив Иррчи зачищал в три этапа. Во-первых, не хотел, чтоб кто-то особенно чувствительный, как Эррнар, к примеру, донес до брата Иеррона, что он тут творит. Во-вторых, после вчерашнего выплеска не хотел перенапрячься. В-третьих, боялся сорваться и начудить с простеньким плетением от сырости, потому что был зол, как стая выкусней по весне.       Рисуя на уже просушенных стенах кровавые знаки против крыс, мышей, мокриц и прочей живности, он смог успокоиться и начать рассуждать. Сперва самостоятельно, а у эрла он спросит совета непременно, когда доберется домой и все-все расскажет. Иррчи знал за собой вот такие вспышки мгновенной и острой нелюбви к кому-то. Тот же Эррнар тому примером. Но с чего его вдруг так перекосоебило от одного вида предполагаемого родителя?       Иррчи хмыкнул и поправил сам себя, не желая лгать даже мысленно: не предполагаемого, а самого что ни на есть настоящего. Проходя мимо застывшего столбом целителя, он хорошенечко принюхался, и носом, и даром. В их жилах текла одна кровь, и это было неоспоримо. В тот момент Иррчи больше занимало, как бы так побыстрее убраться из лекарской, чтоб не натворить дел, так что разговор, если он вообще возможен, пришлось отложить. Иррчи не знал, захочет ли этот... осеменитель... с ним общаться. Сам он пока что не хотел. Или он снова пытается себе соврать?       Умом он понимал: вся его надуманная обида — не более чем глупость и результат вот этой непонятной вспышки. На кого обижаться-то? На одуревшего от неожиданной свободы мальчишку, который наверняка телком на веревочке пошел за первой же попавшейся разбитной девахой на сеновал, с перепугу и от ударившего в голову семени позабыв все заклятья, которые защищали от «пузатых» последствий? На девку, которой байстрюк, прижитый от храмовника, был ни к чему? И ведь не удавила, не утопила. Приперла аж в Бадисс, на храмовые ступени. Нет, могла бы, конечно, и к приюту подойти, там специальная корзинка у дверей прибита. Но то ли боялась, что заметят, то ли была не местной и про корзинку не знала.       Иррчи сморгнул и уставился на ровную нить знаков, уходящую в темноту и возвращающуюся оттуда. Ага, руки не дрожат больше. Вот и прекрасно. Окровавленная ладонь легла между первым и завершающим символами. Колыхнулся все еще пахнущий затхлой влажностью воздух, в темноте пролетела огненная вспышка, которой на самом деле не было, как не было и мелкой, частой сети, оплетшей стены, пол и потолок. Это только он видел свое заклятье вот так.       Теперь — перечаровать выдохшиеся за столетия световые шары. Это надо идти и просить у брата Верреса стремянку.       Стремянку Иррчи получил, точнее наставления, в каком углу она стоит и на какую ступеньку стоит наступать аккуратно. Но кроме этого получил и предложение сесть.       — Поговори уж со мной, малыш Чи, а то все бегаешь, бегаешь, — вздохнул брат Вересс, похлопав сухой ладонью по лавке возле стола, поставленной не иначе как для помощника, сейчас куда-то ушедшего.       Иррчи смутился и сел, придвинулся ближе, как в сопливом детстве. Только тогда он мог робко приерзать на заднице поближе, обнять брата Верреса и уткнуться ему в бок носом, вдыхая аромат книжной пыли, рыбьего и костного клея, пергамента и чернил. Сейчас, пожалуй, это брату Верресу без особого труда удалось бы уткнуться ему в плечо носом.       — Брат Веррес, а вы знали, почему меня подкинули на ступени храма?       — Откуда бы, Иррчи? — вздохнул брат Веррес. — У такого малыша дара не разглядеть. Ты ведь совсем крохой был, вот таким вот...       Иррчи улыбнулся: если верить брату-библиотекарю, сейчас бы он самого себя легко подержал на ладони.       — Я сам только сегодня понял. Знаете брата... как его Иеррон назвал... а, Ррулим. Он в лекарне работает.       — Да, конечно, чернявый та... — брат Веррес замолчал, заморгав. Потом повернулся к Иррчи, глядя, будто в первый раз увидел.       — Матерь Бесхвостая! Да как же я раньше-то!..       Иррчи усмехнулся.       — А вот так. Кто там смотрит на мордаху мелкоте приютской, на кого она похожа? А масть — ну так мало ли на свете чернявых да пушистых?       Он помолчал, потом резко дернул плечами, словно сбрасывая с них что-то, и заговорил, не стараясь сдерживаться. Перед братом Верресом было можно, почему-то он так чувствовал.       — Только я ни о чем не жалею, брат Веррес. Ну, разве что самую капельку — что так и не прочитал тот свиток про море, который вы мне обещали. Но на самом деле даже о нем не жалею. Я ж везучий, словно самой Бесхвостой Матерью целованный. Родился — не убили, дали шанс выжить. При храме грамоте выучился — да какой деревенский байстрюк такую возможность получает? Обут-одет-сыт семь лет был? Был! А что родных не знал — ну так плевать, у меня тогда вы были, а потом — старый эрл и матушка Марртина, так что и теплом я не был обижен, есть кого в молитвах поминать. И когда из храма выкинули, я ведь даже поголодать и в канаве поспать не успел — в тот же день меня подобрали! А эрл Алверр еще и учиться позволил. В Ревалире библиотека, конечно, не такая огромная, но вот как северный читальный зал — точно. И свитки мне оттуда таскать не запрещали. И не били, ну, разве что по ушам за шалости, да розгами пару раз перепало, но то за совсем уж дичь несусветную.       Иррчи судорожно вздохнул и внезапно понял, что сухие пальцы брата Верреса ласково стирают с его щек катящиеся градом слезы.       — Чи, Чи... Ну что ты, малыш...       И так странно стало: уже и забыл, что «малышом» его впервые именно здесь назвали, а вовсе не Рримар.       Он все-таки умудрился свернуться в клубок, уткнуться в колени старого хранителя библиотеки и позволил себе разреветься, выплескивая вместе со слезами глубоко запрятанный еще с самого отъезда из Ревалира страх, страх, к которому еще тяжкий камешек прибавился, когда понял, что может не хватить сил пробить защиту амулетов на том гаде вчера, во дворе, что снова не продумал и не просчитал, глупо положившись на то, что его работа в самом деле лишь зарядить накопитель, и можно отдыхать. Он все еще дурак, но дурак везучий. Которого впрямь поцеловала Бесхвостая Мать при рождении, иначе с чего б ему повезло заполучить себе самого умного, самого лучшего эрла?       

***

      Про несколько дней брат Иеррон соврал. Да Иррчи и сам понимал, что тому нельзя уезжать из храма, пока все относительно не наладится, пока жрецы не поймут и не примут новые порядки. И ладно наверняка затаившиеся среди башенных магов недобитые выкусни — а как у кого просто голова кругом пойдет? Он на вторую ночь, уже в полной темноте пробираясь по коридорам к выделенной ему комнатке, — засиделся у брата Верреса, зачитался свитком, тем самым, о море, — краснел так, что хоть своими ушами дорогу освещай. Звуки из-за закрытых дверей местами доносились... И ведь — маги же! Ну что стоит «сферу молчания»-то выплести? Но нет, вот так из них выплескивалась жажда свободы и опьянение ею, полученной внезапно.       Почему брат Иеррон не отпускает его самостоятельно добраться домой, Иррчи тоже понимал. Неспокойно нынче на дорогах Марассара. Но, может быть, теперь что-то изменится? Хотя... Ну что могут сделать пятнадцать боевых троек? Даже если там сплошь маги? Сперва пусть эрлы с дружинами поработают, да маги-жрецы над полями-садами-огородами молитвы начитают. Вот когда не будет голода, и людишки в леса уходить не станут, а не будет стай выкусней, драконов да залетных лихих людей — крестьянам жить станет легче.       Хотя, кого он обманывает... Это в Ревалире чуть что эрл сам готов ехать, свои земли и своих людей защищать. А в остальном лордстве все далеко не так радужно, Иррчи читал донесения — и только шипел и фыркал зло, не понимая, как можно быть такими идиотами. Ох доиграется эрл-лорд, допьется до полного безумия, и тогда тако-о-ое начнется...       Но, может быть очищение храма поможет этого избежать. Маги выйдут к людям, а там и дети народятся, а еще через десяток-другой лет встанут рядом с братьями и сестрами. И снова все упиралось в то, что нужно время. Время, которого или мало, как подсказывало чутье оруженосца, натренированное и так и не уснувшее в годы мирной жизни, или же и вовсе нет уже.       Кроме времени требовались ресурсы. Иррчи, сбегая в библиотеку от суеты храма, слушал тихий голос брата Верреса, повествующий о живших лишь на пожертвования первых братьях и сестрах, о сопровождавшей каждого жреца аскезе, о том, что первые маги не просто так собирались вместе и начинали обустраивать совместный быт.       Брат Веррес вообще много и охотно рассказывал, зачитывая наизусть давно канувшие в реку забвения свитки. Рядом шуршал пером Мьярр, записывал торопливо, чтобы уже после переписать начисто. Иррчи долго разглядывал выполненные именно его рукой свитки — один такой, с заветами Бесхвостой Матери, полными, древними, брат Веррес подарил ему, чтобы увез в Ревалир. И копию того свитка о море, как Иррчи не краснел и не отнекивался.       — Будет тебе память обо мне, малыш Чи, — улыбался старый библиотекарь.       — Да я еще не раз вас навестить приеду, — горячо пообещал Иррчи.              В Ревалир на следующий же день после храмового переворота полетели почтовые птицы, и летали весь следующий месяц. Иррчи старательно отписывался о том, что он не перетруждается и не встревает в неприятности, брат Иеррон извинялся, что не может пока вырваться, а доверить кому-то драгоценного эрлова оруженосца не может. Эрл рычал, что мелкие выкусни проели ему уши, требуя назад «дядю Иррчи». Но на самом деле Иррчи знал, что он не сердится. Чувствовал, читал между строк: соскучился, устал воевать с мелкотой, но рад за оруженосца, который получил шанс на чуть больше знаний, чуть больше опыта.       Если б он знал, чем Иррчи занимается... О том, что снова чуть не надорвался, исцеляя брата-библиотекаря, было решено умолчать. Не надорвался же. О лечении не узнал даже Иеррон. О том, что подвалы храма заговорены на крови — тем более. О том, что Иррчи познакомился и подружился с подмастерьем брата-кузнеца и учит его кровному зачарованию, Иррчи брату Иеррону и под плетью бы не выдал. Вот уедет — пусть тогда и узнают все. Его уши уже будут в безопасности, как и хвост, не оторвут.              Но рано или поздно заканчивается все, и Иррчи сам не понял, как очутился в седле. Вроде бы только что сидел в библиотеке — а вот уже обнял на прощание брата Верреса, помахал рукой остальным знакомым — и очутился за воротами, теперь не наглухо закрытыми, а то и дело распахивавшимися, чтобы выпустить пеших и конных.       Бадисс привыкал к открытости храмовников, а Иррчи смотрел по сторонам с высоты Белкиной спины и думал, что по приезде в Ревалир не слезет с эрла дней пять, не меньше. Будет говорить, пока у того уши не завянут. И кое что другое — тоже, но с этим кое-чем Иррчи не говорить собирался. Уж больно надоело отлеживать бока на храмовой койке в полном одиночестве.       Предосенняя прохлада радовала душу и бодрила тело, и Иррчи присвистнул, привстал на стременах, раскинув руки, позволил заполоскаться за спиной плащу из драконьей кожи и черным прядкам гривы. Он ехал домой.       Мирр позади басовито рассмеялся, подхватил его пересвист, брат Паррис, словно забыв о том, что взрослый, прохохотал первый куплет похабной трактирной песенки, мотив которой оба молодых мага и насвистывали.       — Да что б вас! — долетело из самого хвоста их небольшого отряда голосом Иеррона, а потом и он, не удержавшись, напел мотив.       И пусть оборачиваются стражи на воротах, тараща глаза на эдакую невидаль — Иррчи было слишком хорошо.