Всего лишь оруженосец - 5. "Верность"

      Хорошо быть в пути в начале лета. Хорошо ехать не спеша, хотя вот с этим утверждением Иррчи бы поспорил: несмотря на то, что они с Эррнаром не загоняли лошадей, ехали все же достаточно быстро. Обоих немного грызла тревога. Эррнар, когда осознал, что проведенный храмовниками обряд мог повлиять на сестру, вообще места себе не находил, а Иррчи... Ну, Иррчи просто тревожился за девушку, как тревожился бы за одного из своих учеников, да и вообще за любого одаренного. Ну и сестра Эррнара была ему отчасти не чужая, именно потому, что была его сестрой, а за молодого жреца Иррчи чувствовал себя в ответе. Как за друга? Наверное, даже более того — как за брата. Привязался незаметно, научился понимать и... Эррн уже был свой, совсем свой — прижился в Ревалире, пустил там корни.       Мысли не мешали внимательно смотреть на мир, впитывать красоту расцветающего лета, и чем дальше на юг уводил тракт, тем ярче и пышнее было это цветение. До Иррчи внезапно дошло, что едут они к морю, и он лично сможет увидеть, правда ли то, что морская вода цветом схожа с глазами его любимого эрла. Хотя в глубине души Иррчи был уверен: никакое море не сравнится с сиянием этих глаз.       Еще невольно вспоминались их прошлые поездки с эрлом. И собственное назойливое зудение... Что ж, теперь Иррчи полностью понимал, почему Рримар сравнивал его с жужжащей надоедой навроде овода. Потому что непрерывное бурчание и правда раздражало, временами прорываясь сквозь размышления, даже если не было нужды отвечать. Эррнар говорил обо всем. О недовольстве жены, которая не сразу поняла, зачем ему срываться с места, оставляя ее и детей, о том, как непривычно ехать без братьев, о снах, с возвращением памяти не ушедших, а ставших лишь еще красочней, о...       — Эррнар, ты хуже овода, — беззлобно одернул его Иррчи. — Помолчи, сделай милость. И послушай, что скажу. Мы туда едем не для того, чтоб с разгону на рожон насадиться. Потому надо тебя как-то замаскировать. Уж хламиду твою точно придется снять, слышишь? Сделаем вид, что не маги. Травники, я думаю. А едем — путешествуем в поисках новых рецептов и трав.       — А... — перебитый на полуфразе Эррнар заморгал, став похожим на сдуру залетевшую ночевать в башню и разбуженную невежливым тычком сову. — Но... Я не имею права снимать хламиду!       — Кто такое сказал? Ты вообще читал «Заветы», которые я из храма привез? Где там сказано, что нельзя хламиду снимать или штаны носить? Нигде? Вот то-то же. Это просто сложившаяся традиция, а никак не запрет.       — Но... Если я сниму это, то... — Эррнар поймал край рукава, потребил в пальцах. — Я жрец Бесхвостой Матери, и мой долг — помогать людям. И если я скрываю, кто я — разве я не лишаю их возможности обратиться за помощью?       — Эррнар, ты меня слушал? — нахмурился Иррчи. — Даже боевые братья не лезут сразу в лоб, а сперва проводят разведку. Сейчас у нас разведка, и мы должны быть осторожнее оленей рядом с логовом выкусня! А для помощи сирым и убогим еще будет время. И у них есть свои жрецы, к тому же много, брат Иеррон говорил, здешние храмы гораздо крупнее нашего.       — Прости, Иррчи, — покаянно прижал уши Эррнар. — Просто, когда я смог хоть что-то...       Он зябко повел плечами и наконец-то замолчал.       — Я знаю, каково это — когда можешь помочь, но не должен, потому что есть более важное задание, — слегка отрешенно кивнул Иррчи. — И знаю, как поедом ест совесть, загрызает просто. Вот только, Эррн, потратишься на десять мелких дел — и на одиннадцатое, которое внезапно окажется жизненно-важным, может не хватить сил.       Иррчи вспомнил, как его обдало холодом там, во дворе храма, когда внезапно показалось, что не сумеет пробить защиту чужих амулетов, не остановит преступника. Как рванул, насильно собрав остатки магии, давя крик боли, резанувшей внутренности, только чтобы суметь. Иеррон потом, когда нашлось время, разжевал ему, чтоб наверняка дошло, хотя и на собственных ошибках Иррчи учился отлично, не повторяя их по возможности. Эррнару бы такую школу. В смысле, пообщаться с боевыми братьями, а не попасть так же, как Иррчи! Подобного он не желал. Только...       А нужно ли это Эррну? Да, это сейчас они едут вдвоем, но потом-то? Такие уроки больно ранят, даже если они всего лишь на словах, и тому, кто будет возиться с детьми и объезжать поля, радуясь приветствиям людей — нужны ли они? Он считал, что нет, если возможно избежать лишних ран на душе, пусть так и будет. Эррнар, при всей его внешней воинственности — мягкий и отзывчивый, он очень много в последние годы перенял от своего старшего. Наверное, именно с рождением сына что-то в его разуме стронулось и сместилось.       — Не переживай, — Иррчи тронул Белку коленями, посылая ближе к храмовнику, потрепал того по плечу. — Все будет хорошо, мы справимся. Вместе.       — Спасибо, — слабо улыбнулся Эррнар, и Иррчи понял, что поступил правильно.       Эх, Саварра бы сюда... Тот точно сумел бы успокоить младшего. Но, не в его возрасте в такие авантюры лезть.              Весь путь занял около трех недель, и Иррчи, никогда прежде так далеко не уезжавший даже с эрлом, смотрел во все глаза, так же как и Эррнар, впитывая новое. Замечал, как изменяется природа, как суровые, каменистые или болотистые земли уступают плодородным полям, темноствольные мшистые леса сменяются прозрачными перелесками. Недоверчиво трогал жирные черные комья земли на краю поля, уже сплошь укрытого зелеными всходами. Такую бы землю — да в Ревалир! Крестьяне ее целовали бы, благодаря богов за плодородие.       Смотрел — да оба смотрели — как живет народ здесь. И удивлялись, неприятно удивлялись тому, что видели. Потому что чем дальше на юг, тем неуютнее становилось. Потому что богатые торговые погосты* вокруг городов или замков эрлов сменялись жалкими грязными деревушками, где обитали такие же жалкие грязные люди, совершенно не стремившиеся как-то облагородить ни себя, ни свои жилища, ни мир вокруг. Иррчи искренне не понимал, как можно сидеть на такой богатой земле — и быть настолько бедными, настолько убогими.       — Не понимаю... — допекло так, что не мог уже молчать, — почему так? Ты видел? Серой соломой крытые халупы, вокруг дома — ни цветочка, ни травинки не посажено! Да хоть бы «кудряша» какого насеяли, все к еде добавка! Что с ними тут всеми? А дети? Что ж они тут все такие... замызганные-то?!       — А я знаю?! — взвыл Эррнар, будто только того и ждал.       А может, и ждал. С того момента, как купленные штаны, прежде чем надеть, пришлось тщательно простирать в реке и магией еще почистить, чтобы точно никакой пакостной живности в шерсть не занести.       — Да уж на что наш храм закрыт был, но никто бы... Да, никто не умолчал бы о таком, попытался бы хоть поговорить! Да я в самых глухих деревнях, где брат на сестре порой женится, такого не видел!       Не сговариваясь, на ночевки останавливались под открытым небом — даже сеновалы не внушали доверия, проситься же на постой в местных деревушках или снимать комнату в придорожных трактирах было откровенно брезгливо. Да и деньгами светить не хотелось. Иррчи, собираясь в дорогу, взял с собой туго набитый кошель, однако спрятал его поглубже. И вместо привычной уже довольно дорогой одежды выбрал добротную, но самую простую, какую в Заозерье обычные крестьяне носили. Сбруя на лошадях тоже была без серебряных бляшек, и седла простецкие, потертые. Так что выглядели теперь они с Эррнаром именно так, как Иррчи и хотел: двумя странствующими травниками. Вопросов у встречного люда не вызывали, Иррчи еще и легенду поддерживал, расспрашивая о первых попавшихся на глаза травах в местных лавчонках травников и лекарей. И чаще всего встречал откровенно враждебные отказы, после которых оставалось только смиренно опустить голову и уйти.       Не были здесь люди добрыми, не были. Всяк выгрызал у жизни кусок только для себя, не заботясь ни о ком другом. Разительный контраст с родным Заозерьем и леном Ревалир, да что там, даже с лордством Марассар, в котором не везде и не все было ладно, заставлял в который раз благодарить Прародителя-Хвостатого и Бесхвостую Мать за подаренную в момент рождения удачу. Иррчи в самом деле теперь уверился, что удостоился поцелуя богини. И не забывал о благодарственных молитвах в начале дня и перед сном, кажется, удивляя этим Эррнара.       Дальше было еще хуже. Потому что земля снова становилась малоплодородной, серой, глинисто-песчанистой, и поля постепенно сменились сизоватыми всхолмьями, сплошь укрытыми горькой даже для лошадей полынью и жестким, сухим уже в начале лета белоколосом. Редкие перелески и вовсе пропали, дорога петляла, как пьяная змея, от одной балки к другой, где можно было отыскать чахлую тень под незнакомыми Иррчи узколистными деревьями и обихоженный путешественниками родник. Навстречу попадались редкие путники — лето, время страды, когда один день кормит весь год. Крестьянам на тракте делать было нечего, а бродяги-рыцари в зной предпочитали коротать время за кружкой пива в трактирах, а не подставляться под горячее солнце, жарясь в латах заживо. Изредка Иррчи и Эррнара обгоняли нарочные, один раз они таки увидели местных рыцарей. Иррчи живо посочувствовал бедолагам, но, уступив дорогу, едва не расстался с недавним обедом: за теми густым шлейфом висело такое амбре из запахов пота, немытого тела и давно нестиранного поддоспешного, что мухи должны были дохнуть на лету.       Всю дорогу Эррнар вспоминал родной язык. Кажется, удивлялся сам себе, что может понимать местный люд, хотя с прочтением тех же шильд и вывесок на трактирах уже было гораздо хуже: в его памяти сохранились только самые азы, опознать буквы он мог, а вот сложить из них что-то вразумительное — уже с трудом.       — Ну, мне ведь было всего четыре, — разводил он руками. — Хорошо хоть этому успел научиться. Потом-то в храме учил уже местное наречие и грамоту.       А потом, как-то к вечеру ближе, когда уже потихоньку начинали высматривать ночлег, ветер донес странный запах. Иррчи аж чихнул, потер нос — и удивленно покосился на Эррна, привставшего на стременах.       — Море-е-е... — расплылся в улыбке тот. — Иррчи, завтра мы увидим море!       Его восторг-предвкушение заразил Иррчи, и успокоились очень поздно, заснуть сумели через силу: Эррнар, как в первые дни их пути, не умолкал, говоря и говоря о том, что помнил из своего коротенького детства. Рассказывал, что снится — а снилось ему опять то же море, а еще белые прибрежные скалы, прогрызенные волнами, гроты, куда в прилив со свистом и грохотом рвется вода, а в отлив можно отыскать необыкновенной красоты ракушки, кусочки кораллов, вынесенные морем обломки досок или обрывки сетей. А иногда и мешок с утопленницей, чьей-то наложницей, разонравившейся или попытавшейся сбежать.       — Ты... серьезно? — моргнул в этом месте рассказа Иррчи.       — Ну да, — Эррнар пожал плечами. — Для нас, детей, это было как-то... обыденно. Как заозерским сома, там, встретить или рака на хвост поймать. Страшновато, но ничего необычного... Прости, Иррчи.       Нет, Иррчи помнил рассказы эрла Рримара, особенно тот, что был о его матери. Но тогда его занимала проблема здоровья наследника, да и упомянул эрл об отношении к женщинам в Ариссинии вскользь, не заостряя на этом внимания. Но когда Эррнар начал рассказывать такие вещи, Иррчи прошибло ознобом несмотря на жаркую южную ночь.       — Эррн, то есть... твою сестру тоже вот так могут... Продать, как вещь? А потом выкинуть, если сломалась или надоела, а хуже того — если оказалась строптивой?       — Да.       И это единственное тихое слово заставило вздыбить шерсть, едва усмиряя желание ринуться дальше прямо сейчас, доехать как можно быстрее... Овод? Да, Иррчи теперь понимал: он бы в такой ситуации не то что оводом звенел — он бы с ума сходил об беспокойства, мечтая отрастить крылья — и вперед, быстрее, быстрее! Но он был в какой-то мере старше, хотя они с Эррнаром родились в один год, и разница в возрасте была совсем невелика. Просто он повидал больше и научился держать себя в когтях. Даже если было так худо от осознания, что, возможно, уже поздно.       — Эррнар... Пообещай, что не станешь пороть горячку, что бы ни случилось, — развернув храмовника к себе, Иррчи даже слегка тряхнул его за плечи. — Обещай.       — Если ее можно вытащить... Мы вытащим?       И столько немой веры в глазах...       Иррчи не мог ее предать. Просто язык не повернулся сказать «нет». Да и эрл, кажется, что-то подозревал, потому как не стал требовать от Иррчи, отпуская его в путь, клятвы «не геройствовать», просто сказал, что он должен вернуться живым и вместе с тем, за кого взял на себя ответственность. Не уточняя имен!       И поэтому Иррчи, твердо глядя в глаза Эррнару, сказал:       — Да.              К морю выехали с утра, только-только начало светать. Поднялись еще потемну, оба плохо спали, потому что как можно спать, когда там... Да нет, не ждут. Но если бы знали — наверное, ждали бы. А может... Иррчи решил не мучиться мыслями. Все равно, пока не доедут, ничего ясно не будет. И это если еще не придется искать следы, идти по ним, вынюхивая, куда же отдали девушку.       Вместо этого он глубоко вдыхал воздух, который пах теперь совсем-совсем особенно, странно свежо и солоно, незнакомым колким запахом. Вдыхал и смотрел, как рождается из моря солнце.       Это было так, словно он увидел самую первую зарю мира, самый первый рассвет, стоя рядом с богами. Он хотел бы, чтобы рядом в этот миг был его эрл, он хотел бы разделить его с Рримаром... Он знал, что обязательно поделится этим, потому что теперь в его крови, в его магии навсегда останется восходящее из моря солнце.       А глаза у эрла Рримара были все же красивее.       

***

      Дорога к Гаядэрэ, городу, стоящему на землях рода, в котором Эррнар появился на свет, шла вдоль морского берега.       — От города до замка — час неспешной рысью, если я правильно помню. Я был там только один раз, трехлетним, — говорил Эррнар, и голос у него звенел и срывался.       В городе Иррчи собирался купить красно-рыжей «табалы», краски, получаемой из цветов местного растения. И выкрасить Эррнару шерсть, потому что подозревал, что молодого жреца кто-то может опознать. Да хотя бы на лицо глянув — если близнецы, то должны быть похожи. А вот если совсем другой масти будет, то никто и не заметит. Сперва на въезде в город морду и хвост прикрыть, чтобы не особо запомнился, а дальше Иррчи знал, что делать. Главное, самому не окраситься и не быть в пятнышко.       Гаядэрэ встретил их гомоном, запахом рыбы, внушительной пошлиной для приезжих и презрительно сморщенными носами стражи, понявшей, что с путников и взять нечего — не купцы, не чьи-то посыльные из других краев. Так, бродяжки, приехали и уехали. Еще и пускать не хотели, сочли, что спутник Иррчи болен — тот замотал голову полотном так, что только глаза и виднелись, а хвост, страдая, упрятал в штанину. С Иррчи, пока доказал, что Эррнар не болен, сто потов сошло. И он изрядно порадовался тому, что уговорил Эррна, прежде чем ехать, намазать лицо одной хитрой мазью, которая, высохнув, стянула кожу в подобия шрамов от ожога. Так что стражники, увидев «рубцы», только покивали и велели морду не открывать, чтоб добрых людей не пугать. Чего им и надо было.       Краску купили практически сразу же, заехав на попавшийся по пути крохотный, но безумно шумный базарчик, расположившийся на то ли вытянутой площади, то ли просто такой широкой улице. И постоялый двор отыскали такой, с которого хотя бы с первого взгляда не хотелось немедля убраться и выкупаться. И воды потребовали — пусть и пришлось заплатить за это. За эту просьбу на них, что интересно, не посмотрели косо, похоже, выкупаться с дороги любили многие. Это не укладывалось в голове у Иррчи, но, подумав, он понял: а действительно, здесь не накупаешься же, стоит захотеть. Вот и страдают местные, собственные немытые тела нюхая. Дома, в Заозерье, было просто добыть воды — или из озера набрать, или из колодца, которых на большое село бывало аж пять-шесть. Здесь же они увидели пока что только один — и к тому стояла галдящая очередь водоносов. В основном, наглухо закутанных в платки и длиннополые одеяния женщин, хотя на улицах их было мало, и за каждой такой следовал или вооруженный дубинкой слуга, или родич с длинным ножом при поясе.       Дома тут отгораживались от улиц не плетеными заборчиками, а внушительными высокими стенами, поверх которых кое-где еще и кованые пики торчали. И в этих стенах не было окон, а двери были, пожалуй, впору какому замку. Люди скрывались друг от друга, словно каждый занимался чем-то постыдным там, в своем дворе. Они прятались. Бесконечно, беспрестанно прятались, прятали себя, своих женщин, свое жилье...       Иррчи будто напустили под кожу злых муравьев, хотелось чесаться, так раздражало все. Отсюда хотелось уехать и побыстрее, и никакое море не помогало принять местные порядки и обычаи хотя бы как что-то чужое, но правильное.       Он был чужаком тут. Нет, они оба — Эррн тоже молчал, но глядел по сторонам зло и ошеломленно одновременно, дышал слишком уж часто, порой так глубоко, будто хотел что-то сказать, но всякий раз огромным усилием воли сдерживался. И под повязки с краской шерсть подставлял все так же молча, но билось в нем что-то... Иррчи боялся открыть рот сам — и неосторожным словом выпустить это наружу. А потому тоже хранил тишину, изъясняясь по большей части жестами.       Эррнар вышел таким огненно-рыжим, что походил, пожалуй, на местный фрукт с яркой-яркой оранжевой коркой. И только там, где шерсть и грива у него были серыми изначально, тянулись чуть более темные полосы. Иррчи постарался на славу, выкрасив Эррнара целиком, даже ноги. Всегда существовала вероятность, что кто-то что-то заметит. Пришлось поберечься, чтобы не прокраситься и самому, но на черной шерсти рыжина была незаметна, даже если где-то и капнуло густой красящей пастой. Удовольствие, кстати, оказалось не из дешевых. Мерка зеленовато-коричневого порошка, который еще следовало развести не водой, а маслом, стоила аж две «совушки». Хорошо, местные лавочники чужие деньги брали охотно, даже подозрительно охотно. У самих не такого чистого металла были, что ли?       С каждым новым открытием Иррчи злился все больше, и вздрогнул, когда выкрашенный, высушенный и успевший даже одеться Эррнар сжал плечо и встряхнул. Ну, попытался встряхнуть.       — Глаза, — коротко сказал он.       Иррчи зажмурился. Вот же выкусневы ляжки! Он совсем забыл об этой своей особенности! И, главное, ему совсем нельзя было магичить, даже сбросить силу в амулет или взятые с собой каменные шарики — тоже нельзя. В городе было полно местных храмовников. Они отличались от прочего люда серыми хламидами — у кого тонкими, полотняными, а у кого и шелковыми. Иррчи не сомневался, что его легко учуют, вздумай он хотя бы тонкой ниточкой магии воспользоваться, изгнав из комнаты клопов или кто тут вместо них. Пришлось ради этого купить амулет, тоже не медячок за пучок — «воронка» отдал.       Магия нехотя улеглась, как разозленный сизомордник в корзину заклинателя змей. Иррчи выдохнул и открыл глаза.       — Сейчас как?       — Нормально. Слушай, пошли на берег? Море, оно... Рядом с ним легче, — попытался улыбнуться Эррнар. — И поглядеть кое-что хочу.       — Тут порт, какой тебе берег, Эррн? — проворчал Иррчи. — Это надо за город ехать. Но... эх, ладно, пойдем, поищем, где приткнуться.       Порт оглушил шумом и какофонией запахов, вынудил спасаться бегством подальше, туда, где далеко в море вдавался наконечником каменного копья выстроенный из грубо обтесанных глыб волнорез, защищающий гавань. Здесь, конечно, тоже бурлила жизнь, почти на берегу приткнулись длинные приземистые склады, у причальных пирсов покачивались рыбацкие лодчонки из тех, что победнее, сновали подростки и мужчины в одних только фазиях, перетаскивая на плечах грузы и корзины с уловом, старики плели или чинили развешенные на просушку сети и занятные круглые ловушки — Иррчи мимоходом заинтересовался, для кого они, но останавливаться они с Эррнаром не стали. Сейчас хотелось уйти подальше, и оба, не сговариваясь, полезли на волнорез. С него, кажется, никто не рыбачил, Иррчи не видел ни одной головы над камнями, и это радовало.       По этим обтесанным морем камням, оскальзываясь местами на подсыхающих космах водорослей, добрались почти до края, сели, подставляя лица влажному ветру.       — Я видел этот волнорез в детстве, — тихо сказал Эррнар. — Ума не приложу, что взрослые забыли в порту, зачем взяли меня с собой, но вот его — помню. Знаешь, что говорят о море, Иррчи?       — Откуда мне знать, Эррни? — усмехнулся Иррчи. — О море я только читал, и то немного. Расскажешь?       — Море примет все, — протянув руку, Эррн поймал подхваченные ветром брызги от набежавшей волны. — Я тоже читал — никому еще не получилось заклясть морскую воду, магия в ней просто растворяется.       Иррчи некоторое время молчал, переваривая сказанное. Потом придвинулся ближе к краю, плечом к плечу с Эррнаром, хмыкнул вслух.       — Что ж, надеюсь, морю не будет ни холодно, ни жарко от толики моей магии.       Острые когти почти привычно вспороли ладонь, кровь, переполненная силой, потекла, капая с кончиков пальцев в море, шипя от соприкосновения с водой, словно была расплавленным свинцом. И море приняло эту кровь, спокойно слизнуло, унося с собой, куда-то прочь от берега, растворяя темные капли, смешивая с соленой водой так незаметно и быстро, что Иррчи и сам не почуял собственной ворожбы. Да и была ли она? Море действительно принимало все, равнодушно и спокойно. Принимало его магию, корпус корабля, отходящего от причала и взрезавшего носом волну, сети рыбаков и их жизни и тела.       Иррчи знал, читал, вернее, что оно бывает и другим — буйным, бурным, бешеным. И чем дальше, тем больше уверялся, что у него есть кусочек, нет, целое, его собственное море. Его эрл, принимавший силу с таким же спокойствием, растворявший в себе, владевший им. Его эрл, в глазах которого плескалось море.       — Тебе... лучше? — осторожно спросил Эррнар, когда Иррчи коротким заклятьем залечил ранки и принялся облизывать с ладони следы крови.       — Намного, спасибо, — улыбнулся Иррчи. — А теперь идем. Надо сесть в каком-нибудь трактире и послушать, что говорят люди.       — Идем, — разом расслабился Эррнар и первым пошел к берегу.       Таверну искали в четыре глаза и два носа. Принюхивались, чтобы не совсем уж гнилью разило, присматривались — им нужен был не моряцкий кабак, где разговоров — о кораблях и бабах, им требовалось заведение, где собираются местные и можно услышать что-то о городе и замке, о тех делах, до которых приезжим нет никакого интереса. И при этом не нарваться на подозрительные взгляды, или того хуже — место встречи откровенного отребья, которое и двух заезжих травников обобрать не побрезгует. Им даже повезло такое заведение найти. Это оказалась даже не таверна, не трактир, не постоялый двор — ахтана. Эррнар объяснил, что здесь пьют ахтан, местный напиток из кусочков вяленых фруктов, высушенных и мелко перемолотых особых водорослей и молока дромов. На вкус Иррчи — гадость несусветная, но когда к ахтану подали горячие лепешки с каким-то невероятно острым мясным соусом, густой напиток сразу стал не то чтобы вкусным, но по крайней мере, приемлемым. А уж Эррн и вовсе только что не облизывался, все это уплетая. Иррчи за него лишь порадовался: добрался до давно забытой еды.       Сам он больше сидел, навострив уши, отщипывая по кусочку лепешку, будто в большой задумчивости. Гул голосов завсегдатаев, рассевшихся по плоским подушкам вокруг низких столиков, слегка притихший с их появлением, постепенно вернулся к прежней громкости, и Иррчи вылавливал то один обрывок разговора, то другой. Понимать было тяжело — незнакомый язык, который он и выучить-то толком еще не успел, пусть и частично похожий на родной, одного корня-то, заставлял напрягать память и запоминать больше так, чтобы вечером пересказать Эррнару и получить примерный перевод. Иррчи и его периодически дергал за хвост, заставляя слушать.       Часа через три ни лепешки, ни ахтан, ни сладкие до слипающихся губ ореховые коржики в обоих уже не лезли, а просто так, без угощения, сидеть в ахтане было не принято. Да и голова у Иррчи уже раскалывалась и пухла от попыток понять или запомнить, он боялся перепутать все, что смог уловить. Пришлось вежливо раскланиваться с местным трактирщиком — ахтанщиком — который искренне радовался таким денежным гостям, расплачиваться и уходить.       По улицам брели, уже не особо глядя по сторонам, будто несли сосуды с водой, которые боялись расплескать по дороге. И только рухнув на не слишком свежую постель, переглянулись — и со вздохом принялись переливать все в одно, в несчастную голову Эррна, у которого к концу уже язык заплетаться стал. Но зато ситуация немного прояснилась, отчего Иррчи принялся остервенело скрести хвост.       Он и не думал, что Эррнар — сын не просто местного эрла, а целого эрл-лорда. Выходит, Гаядэрэ — это центральный город Ариссинии? Вот это вот пропахшее рыбой и покусанное клопами? Прародитель-Хвостатый, и думать не хотелось, что тогда тут в других городах творится!       Но, если обдумать это известие, становилось еще страшнее. В городе было не продохнуть от храмовников — и это не было бреднями Иррчи, это же обсуждали местные, ворча, что при старом эрл-лорде такого не было. А Иррчи помнил тех двоих братьев-настоятелей и понимал, что местные храмовники — те еще выкусневы дети, воду намутят так, что даже море волной пойдет. И мутили, кажется, в замке эрл-лорда им как медом намазано было с тех пор, как его место занял сын. Не старший — старший вроде как погиб где-то в приграничной стычке, о нем уже и забыли почти, поминая только «а вот если бы». Младший, как Иррчи теперь понимал, сидел с ним в одной комнате, его сестру вот-вот готовились выдать замуж, а еще одну уже выдали. Средний же из братьев, стоило отцу отправиться на вечно цветущие луга, шустро прибрал к рукам власть, не побрезговал вдовствующей супругой старшего брата и вовсю наводил свои порядки.       — Прародитель-Хвостатый, что за клубок интриг тут наплели?! — приглушенно шипел Иррчи, дергая многострадальный хвост так, что слезы наворачивались на глаза. — Я уже домой хочу, подальше от этого драконьего гнезда!       Потом заставил себя умолкнуть, прикусил кончик хвоста, болью прогоняя нервный зуд — а может и не нервный, не доверял он местным амулетам от клопов. Помолчал, добыл из сумки походный письменный прибор и свиток тонкого пергамента, и принялся чертить одному ему понятные значки.       — Так, еще раз, по порядку. Твой отец — эрл-лорд Ариссинии. У него было три сына и две дочери. Старший погиб, средний теперь лорд, тебя отправили в храм к выкусням в подхвостье — вот тоже вопрос, как и почему? И зачем? Сестры — старшая давно замужем, о ней почти не говорят, но это и понятно, она всего лишь женщина для местных. Младшая считается блаженной дурочкой — и при этом ее все же выдают замуж, а не давным-давно избавились от «позора». Не сходится что-то. О чем-то мы не знаем, Эррн.       — Не смотри так, — отгородился поднятыми ладонями тот. — Я в этом понимаю еще меньше, чем ты! Иррчи, мне четыре было!       — Но сейчас тебе двадцать четыре, Эррнар. Изволь пошевелить мозгами и помочь мне понять. Вспоминай, что было перед тем, как к вам приехали жрецы. Думается мне, в этом и есть загвоздка. Ну, или хотя бы зацепка к пониманию.       Иррчи бросил свои записи и перебрался, брезгливо поджимая хвост, на кровать, похлопал по тюфяку рядом. И только усмехнулся, когда Эррнар неосознанно притерся плечом — как привык сидеть со своими старшими. Правда, сам тот не заметил, обхватил голову руками, будто это могло помочь переворошить воспоминания в поисках нужных.       Он уже рассказал Иррчи, что видел всю свою недолгую жизнь до храма во сне — будто прожил все еще раз, каждый день, но... Яркой эта память оставалась лишь первое время. Потом она начала тускнеть, уходить туда, где ей и было место, оставляя на поверхности лишь что-то важное, вроде знания языка или лица матери. И сейчас Эррн сидел, кусая губы, пока наконец не сказал неуверенно:       — Кровь... Отец ругался, что-то говорил про кровь, которой его хотят связать. Ударил меня, кричал на мать, что она родила такое проклятье храмовое.       — Во-о-от оно что, — протянул Иррчи, начиная понимать. — А ведь магия крови запрещена была только у нас... И твой отец, кажется, об этом знал, иначе отправил бы куда поближе — Варрстан или Каррагеш там, или в горный Хайзамат. А еще только наших послушников подвергали обету Отречения. Значит... Нет, все равно мне не хватает информации. Надо будет рассказать все эрлу и брату Иеррону, как вернемся. Второму — обязательно, он должен знать, что тут творится. Когда чистили храм, двое южных настоятелей высказались против вмешательства в наши дела.       — Давай сначала вернемся. А там поглядим.       — Да. Ложимся, с утра стоит встать пораньше.       — Ага, как раз доедем до прилива, а у замка я нас проведу, — серьезно кивнул Эррн. — Даже помню, где там лошадей оставить, вот.       — Послезавтра, — подумав, качнул головой Иррчи. — Завтра посидишь еще в той ахтане, послушаешь, а я пройдусь по рынкам и закуплю припасы на обратный путь. Что-то мне подсказывает, что после нам будет некогда.              Следующий день прошел для Иррчи в суматохе, которой он безуспешно пытался избежать или хотя бы привести к какой-то упорядоченности. Вот только Гаядэрэ был таким городом, в котором ни о какой неспешности не могло быть и речи. Люди на улицах вопили и толкались, то и дело пролетали конные, не заботясь о том, что кого-то могут и сбить, вереницы флегматичных дромов перекрывали путь, погонщики орали друг на друга и на проходящих мимо. А еще были ослы с тележками, разносчики и карманники, норовящие запустить ловкие пальцы в мошну или срезать кошель... Все это утомляло и заставляло раздражаться. Иррчи с трудом сдерживал бурлящую магию, едва не выдав себя, в последний момент удержав пакостное проклятье мужского бессилия, так и вертевшееся на языке, поймав за руку одного не в меру наглого ворюгу, протянувшегося к его поясу. И пусть там, на поясе, висел всего лишь кисет с лечебными зельями, а не кошель, сам факт такой наглости возмутил до алой пелены перед глазами.       Однако же к вечеру Иррчи вернулся в комнату с тремя полными мешками — и с провизией, и с запасной одеждой, мужской, естественно, для Эррнии, правда, брал он с расчетом, что эта одежда налезет и на Эррнара, если выяснится, что его сестра не хочет уезжать. Только вот в последнем Иррчи почему-то крупно сомневался.       — Все, у меня все готово для обратного пути, — сказал он, складывая мешки так, чтобы вещи не мешались с едой, а лекарства с закупленными травами — ну не мог он пройти мимо и не набрать того, чего в родных краях не достать! Те же ах-ах, те самые водоросли, что добавлялись в ахтан и были, если верить россказням местного травника, кладезем полезного, сушеную цедру красного и оранжевого маранса, его же цветы, горький и склизкий, но просто жутко целебный сок какого-то местного растения, языколомное название которого вылетело из головы мигом, оставив только знания о применении.       Эррн сунулся было помогать с вещами, но был с позором изгнан прочь: руки дрожали, хвост метался так, что хоть вместо опахала используй — видел Иррчи такие, ими размахивали над каким-то важным мужчиной, восседавшем в переносном кресле. Кажется, он был не отсюда, а из еще более дальних краев: его занесли на борт одного из судов, по снастям которого сновали совсем уж непривычные глазу мускулистые, все как один черные в странное пятнышко матросы с совсем крохотными округлыми ушами.       — Сядь, не мельтеши. Продумай путь к замку и постарайся вспомнить, как можно в него пробраться, — рыкнул на Эррнара Иррчи и сунул ему в руку кусок корпии, смоченной в масле маранса, которое, на его взгляд, пахло на удивление приятно и свежо. Запах, конечно, не мог сравниться с любимыми ароматами лимонной травы и солнечной полыни, но мозги прочищал и дарил умиротворение.       Он укладывал в загодя, еще дома заговоренные от влаги мешочки морскую соль, травы и красители, и это неспешное действо помогало самому успокоиться, составить хотя бы примерный план завтрашнего безумия. А в том, что проникновение в чужой замок, наверняка опутанный сторожевыми заклятьями и ловушками от воров, будет именно безумием, Иррчи был уверен.       

***

      Море все же было прекрасно. Именно вдали от шумного города, чтобы без людской сутолоки, без лишних запахов и звуков. Только ветер и шорох набегающей на берег волны. Иррчи подставлял лицо этому ветру и был хоть немного, но счастлив, понимая, почему Эррн так стремился увидеть побережье.       А еще — потому что сейчас они хоть ненадолго, но оказались вдали от всех жрецов, а значит, можно было не сдерживаться.       Спешившись, Иррчи кинул поводья Эррнару.       — Я быстро, — пообещал, надеясь, что так и будет. — Просто стравить, чтобы там себя не выдать.       Шел по берегу и подбирал камешки — гладкие до стеклянности или шершавые, ракушки, перебирал в пальцах, пока не смог упорядочить и накрепко взять на поводок свою магию. А после, разложив все это «богатство» на песке, принялся уже целенаправленно стравливать резерв, вплетая в каждый камень и ракушку свое: сонные чары, чары тишины, незаметности, ловкости, даже показанные Паррисом втайне ото всех чары «отмычки». Головастый средний Иеррона особенно просил, смущенно отводя взгляд, чтобы о них никто больше не узнал. Иррчи тогда потихонечку выспросил, как храмовник вообще умудрился такие отыскать — и узнал его историю и то, что чары Паррис придумал сам, сидя в карцере. И не просто так сидя, а распятый цепями на стене, чтоб не буйствовал. Иррчи тогда вчуже стало жутко, но плетение он запомнил старательно, чтоб, как говорил Паррис, «от когтей само отлетало».       Когда магия наконец перестала жечь, Иррчи задумчиво осмотрел получившийся ворох амулетов и ссыпал их в подвешенный к поясу кошель. Лишним такое не будет, к тому же он заметил: выплетаемые магом чары распознать куда как проще, чем когда они используются вот так. Если не будет возможности что-то сделать самому, рискуя быть обнаруженными, подобное может спасти жизнь.       Да, возможно эти предосторожности были излишними, но Иррчи был твердо намерен заранее предусмотреть все, что только можно, возвратившись к эрлу целым и невредимым.       — Далеко еще? — спросил он, вернувшись к лошадям.       — Не очень, — слонявшийся вокруг них Эррнар указал куда-то вперед. — Видишь, там скалы начинаются? Если я правильно помню, и карта не врет, то дальше они будут все выше и выше. Нам нужно сейчас по пляжу ехать, чтобы к гротам попасть.       Иррчи внимательно осмотрел плещущиеся у края пляжика волны и предположил:       — После отлива, я так понимаю, тут будет возможно проехать?       — Ну... да! — Эррнар обрадовано закивал. — Конечно, как же я не вспомнил сразу! После отлива тут будет что-то вроде тропы, а дальше тот самый пляж, где мы строили замки из песка. Там есть один грот, его в прилив не затапливает целиком. Можно оставить лошадей и припасы, чтоб идти налегке. И в него же выходит потайной ход из замка.       — Ждем отлива и едем, — заключил Иррчи.       Лошадей на всякий случай завели за скалы, чтобы не было видно с дороги. Тут еще была узкая полоска песка, дальше скрывающаяся под водой. Эррнар уверял, что потом можно будет проехать, Иррчи смотрел недоверчиво, хмыкал: с его точки зрения, здесь только вплавь, да только как бы волной о скалы не шибануло. Лошади его мнение разделяли, всхрапывали недоверчиво, переступали копытами по влажному песку, привычные к пресным озерам, а не этой соленой пакости, косились на деловито ползающих по песку крабов.       Косился на них и Иррчи. Крабы напоминали ему раков, Эррнар сказал, их можно есть, но не все, а только мясо в толстых клешнях. Подвяленное они попробовали в городе, но именно так приготовленное Иррчи не понравилось. Он думал, что можно было бы попробовать сварить в морской воде... Такие вот мысли отвлекали от мандража. Охотничья натура оруженосца не выдержала: еда прямо под ногами ползает, им ждать еще ночи, не днем же в замок соваться, наверняка на берегу там, за скалами, будет хоть пара вынесенных морем щепок, чтобы разжечь костерок...       Крабы с костяным перестуком и щелканьем шевелились в мешке. Теперь косились не только лошади, но и Эррнар, сидевший на сухом и вертевший в пальцах камушек с дыркой. Но молчали все.       Когда море с каким-то далеким утробным гулом начало отступать, оба встрепенулись и переглянулись.       — Еще немного подождать, отлив тут стремительный, — сказал Эррнар, отряхиваясь от песка и забираясь в седло.       Иррчи последовал за ним, глядя, как обнажается усеянная водорослями, ракушками и прочим мелким морским мусором полоса мокрого песка. Скалы в конце пляжа тоже словно вырастали, увешанные длинными лентами темно-зеленых и бурых водорослей. Эррнар, дождавшись какого-то одному ему внятного знака, направил лошадь в воду. Иррчи тоже понукнул Белку, пугливо прядающую ушами. Кобылка нехотя подчинилась твердой руке хозяина.       Вода дошла до стремян, и Иррчи поджал ноги: не хотелось намочить сапоги, а потом хлюпать ими. А потом позабыл о таких мелочах жизни: за ближними скалами открылся такой вид, что перехватило дыхание. Серовато-белые скалы казались слоеным пирогом, в котором волны, как мыши, выгрызли величественные арки и гроты. Они нависали, пряча узенькую полоску белого песка, которая то скрывалась под этими арками, то снова показывалась наружу.       — Замок отсюда не видно, а из замка не видно это место, — пояснил Эррнар. — Только если выплыть в море чуть подальше.       — Но рыбаки тут...       — К берегу не подходят, конечно, — подтвердил Эррнар. — Дураки, что ли?       Полоска воды наконец закончилась, лошади снова ступили на песок, дергая шкурами и недовольно фыркая. Иррчи похлопал Белку по шее: все уже, преодолели, дальше — по берегу, почти до самого утеса, на котором возвышался замок. Эррн утверждал именно так, уверив, что без проблем вспомнит нужный грот.       Только ему и не понадобилось особенно стараться. Путь вывел их через три последовательные арки, похожие на анфиладу залов, в ограниченную с трех сторон пещеру, ступенчато поднимающуюся вглубь утеса. На одной такой ступени из каменных обломков было выложено старое кострище, а рядом аккуратно лежала горка сухих деревяшек, белесых от морской соли. А в самой глубине чернела низенькая и узенькая дверца, окованная позеленевшей от влаги медью.       — Смотри, следы! — Эррн слетел с седла, бросился к наметенному ветром на камни песку. — И плавник не так давно собран, вон как аккуратно лежит!       Иррчи дернул его за шиворот и зажал ладонью рот.       — Тихо ты! — прошипел в самое ухо. — Мы не знаем, кто там может таиться, за той дверью!       Сам осторожно прокрался, склонился над следами. Узкая нога, то ли детская, то ли девичья. Легкая — следы неглубокие. И только одни, это уже хорошо. Возможно, это именно Эррнии следы, но поручиться он не мог.       Так же тихо он подошел к двери, осторожно взялся за кольцо, отмечая, что оно не скрипит, как могло бы, прикипев к скобе, если бы его регулярно не смазывали. И петли тоже — дверь не была заперта. Их словно бы ждали и приглашали. Подозрительность в Иррчи мигом вспыхнула высоким пламенем. Он едва не подпрыгнул, когда тихонько подошедший сзади Эррнар пробормотал:       — Это она, Иррчи... Я только сейчас понял. В последних снах руки были не детские!       — И тем не менее, рисковать не будем и ломиться прямо сейчас тоже. Ты сам слышал — жених приедет не меньше чем через неделю. Ждем ночи.       — Ждем, — нехотя согласился Эррнар.       По нему было видно — если бы не остатки соображения, рванулся бы наверх, искать и влипать в неприятности. А так — побродил, пока Иррчи раскладывал костерок — и свернулся клубком прямо на камнях.       — Я заснуть попробую. Вдруг увижу что!       Иррчи пожал плечами: никакую возможность разведать обстановку отметать не стоило, тем более сны Эррнара до сих пор не были во вред, принося только безусловную пользу делу.       — Одеяло возьми, дурень. От камня сыростью несет, я тебя потом в дороге лечить буду, что ли? — беззлобно, как уже привык, проворчал, чувствуя себя снова — старшим и братом. Подзатыльника не отвесил только потому, что не дотянулся бы, Эррнар, подскочив, метнулся к лошадям и поклаже. Наверное, и к лучшему, если он поспит — хоть под ногами мешаться не будет, а что со своей нетерпеливостью делать, Иррчи уже знал. Вон, в мешке крабы притихли.       Эррнар все-таки умудрился задремать под неумолчную песню моря, набегающего на песок обманчиво мягко. Иррчи занявшись крабами, подумал, что все это так похоже на его походную жизнь с эрлом, что аж щемит сердце. И что ему будет опять остро не хватать этого, когда вернутся. Ну, в первые дни, как отоспится и отмоется. А потом снова начнутся не менее увлекательные будни — обучение юных мажат, обязанности оруженосца и алхимика-лекаря... Нет, все в его жизни правильно, благодарение Прародителю-Хвостатому и Бесхвостой Матери!       Проснулся Эррнар от запаха сварившихся крабов, которых Иррчи уже начал осторожно потрошить. Поворочался и сел, сонно, но как-то дергано потирая лицо ладонями. Пошарил вокруг зачем-то, обернулся — глазищи были круглые, на пол-лица.       — Есть иди, — окликнул его Иррчи, прежде чем Эррнар что-нибудь начудил бы. — Снилось полезное?       — Цепь... — выдохнул тот. — Мне цепь снилась. Вот отсюда... — он потянулся, потер лодыжку. — И куда-то. Цепь, Иррчи!       — Я понял. Ешь. Просто поешь и успокойся.       Иррчи почти силой впихнул ему в руку кусок лепешки и пододвинул походную жестяную миску с кусочками упругого белого мяса.       Значит, цепь. Что ж, не зря он выплетал чары отмычки там, на пляже. Они им понадобятся. Хватило бы только на все двери и цепи.