NIGHT STAR

      В выходные они отправляются в клуб всей дружной компанией.       Всё как обычно. Орёт музыка, льётся алкоголь. Намджун уже усадил официантку к себе на колени и флиртует на максималках, Чонгук не отрывает взгляда от Тэхёна, которого специально посадил напротив, чтобы под присмотром был. Юнги же продолжает быть пассивным активистом: не пьёт много и мониторит за чересчур уж разогнавшимся Чимином, уводящим какого-то качка с танцпола. Видимо, нащупал задницей нормального размера член.       Чимин любит блядовать, а Юнги отпускает. С противной тяжестью слева под рёбрами, беспокойством и тревожными мыслями, но отпускает. Откровенно боится, что в этот раз уйдёт насовсем, торжественно вернув дубликаты ключей и забрав все свои вещи. А там целая полка одежды в шкафу и наушники.       Именно поэтому по истечении двадцати минут он встаёт с диванчика и под предлогом «отлить» идёт проверять обстановку. Сущность Чимина — свободолюбие. Сущность Юнги — верность. Именно в этом заключается главная проблема. И именно эти установки (при иных обстоятельствах нежели обычно) опять сводят их.       Находит свою Джульетту в приоткрытой кабинке зарёванной, со спущенными джинсами, в сперме и с кровью на ляжке.       Сам напился, сам захотел, сам полез, сам нарвался на неприятности и, как обобщение, — сам виноват. Юнги не говорит этого вслух, не причитает. Тяжело вздохнув, поднимает Чимина с пола, натягивает на него джинсы и несёт на руках к машине, что стоит неимоверных усилий. Мысленно матерится всю дорогу до дома, пока Чимин размазывает слёзы и подводку по щекам, лёжа на задних сиденьях.       В квартире моет Чимина под душем, не обращая никакого внимания на вялое сопротивление, прекращая выебоны простым: «Завались и стой смирно». — Я сам могу… — в очередной раз вякают, когда Юнги наносит на палец заживляющую мазь и просит повернуться задом.       «Актёришка с тонкой душевной организацией» — сказал бы Тэхён. Но Юнги с лёгкостью различает когда перед ним очередной спектакль, а когда нет. — Нихуя ты не можешь. На ногах еле стоишь, — гаркает, словно мамочка, отчитывающая нерадивого сыночка. — Сам ты уже натворил дел.       Нагибаться и оттопыривать задницу в порыве страсти — одно, и совсем другое делать это в трезвом состоянии без намерения жарко провести ночку.       Стоять перед человеком, который в тебя влюблён, со знанием этого факта, абсолютно голым при ярком свете лампы и без возможности куда-то спрятаться, убежать, и осознавать, как же сильно ты проебался, — самая настоящая пытка. Юнги в этом даже не сомневается. Отвратительный коктейль эмоций. — Что ты вообще во мне нашёл?       Ничего себе, какие философствования. Вот чем занимался? Стоял и размышлял, сколько метров вниз ещё ёбнулся в чужих глазах, и гадал, почему никак не пробьёт дно? Похвально. Только если бы Юнги знал ответ на этот вопрос, то давно бы влюбился в другого и не мучился.       Везти домой зарёванного, порванного, разбитого (в который раз?) Чимина; раздевать его, осторожно мыть дрожащими руками, стараясь не сделать больно, а после мазать повреждённое место, мечтая раскрошить голову тому ублюдку, — пытка не менее ужасная для человека, который любит. С одной стороны, желание позаботиться разрывает изнутри. С другой, хочется отходить широким армейским ремнём настрадавшуюся задницу Чимина, а после запереть его в комнате, лишив всех гаджетов, по надобности выпускать в туалет и приносить еду три раза в день, пока не раскается.       Амбивалентность — самая непонятная и убивающая логику пытка. — Юнги, блять, ответь мне! — срывается.       Да, Чимину больно. Да, стыдно. Да, обидно. Юнги всё прекрасно знает, но жалеть не будет. Ему тоже больно.       С сегодняшнего дня Чимин наказан молчанием.

***

      Утром даже кусок печенья в горло не лезет. Чимин опасается подавиться, из-за такой гнетущей атмосферы крошки точно полетят не в то горло, и кружку в руки брать точно не стоит — разольёт чай по столу или разобьёт керамику нахер. Неловкость и стыд настолько концентрированные, что кажется, будто вот-вот расщепит на атомы. Это какой-то новый уровень угрызений совести.       От Юнги, завтракающего хлопьями с молоком, фонит злостью и обидой. Вполне вероятно, ещё какие-то эмоции успешно скрывает за маской непроницаемости, носить которую практиковался годами. Напоминает эмоциональный айсберг, хуй разглядишь часть, скрытую водой. Из-за этого никогда не понятно, о чём тот думает, а он думает, хотя с виду просто ест хлопья.       Терпеть такое напряжение кажется невозможным. Тяжело даже вдохнуть полной грудью. В тишине, перебиваемой бряканьем ложки о тарелку, это прозвучало бы как взрыв. Чимин не может по какой-то причине с места сдвинуться, сидит, вцепившись руками в кружку, а взглядом в печенье. Такими темпами никогда не утолит голод.       В какой-то момент Юнги не выдерживает первым — так было думает Чимин и замирает всем естеством в предвкушении разноса. Однако хозяин квартиры накладывает ещё тёплую манную кашу в чистую тарелку, ставит её перед носом и кладёт рядом столовую ложку.       Какой, нахер, парень, не являясь отцом маленького ребёнка, варит кашу? Кашу, блять! Чимин признаёт: с ним примерно столько же возни, но всё же... — Не советовал бы тебе есть твёрдое пару дней, — Юнги словно обеспокоенно разозлён.       Чимин думал, ещё более неловко стать не может. Ошибался. Краснеет и открывает рот, чтобы сказать «спасибо» за предусмотрительность. К сожалению, так и не решается. «Привет, вина. Давно с тобой не виделись».       Так и продолжает сидеть на месте, к еде не притрагивается тоже, теребя край футболки и глядя куда-то себе в ноги. Юнги скрывает своё удивление. В обыденном ритме доедает завтрак, параллельно листая социальные сети, и уходит на работу.       Кашу Чимин в итоге съедает.