Восход солнца

Завтра все должны были разъехаться. Шоу закончилось. Хавьер чувствовал себя…странно. С одной стороны, он не был больше тем прежним Хавьером, что день-деньской мог зависать с друзьями да и просто жить не мог без того, чтобы с кем-то постоянно трещать. Нет, он всё так же сторонился людей, как и начал почти полтора года назад, ограничиваясь каким-то минимальным для себя набором общих фраз и болтовни. Дело было в другом — он начинал по временам чувствовать себя невыносимо почти живым, это было непривычно, хорошо, но пугающе. Кажется, это как в каком-то аниме, которое он видел мельком ещё мелким — роботы, офигевшие от того, что у них появилась душа. Он чувствовал себя им. Заражённым душой. Дело было…да, признаться честно, в первую очередь в Соне. Они много говорили, про катание и не только. Он рассказывал ей истории из тех времён, когда она ещё не вышла даже в юниоры — их, хороших, светлых, нашлось на удивление много — она в ответ говорила о чём-то своём, о тренировках, книжках, которые читала недавно… Иногда он даже чувствовал себя до жути необразованным, но она разубеждала его.  — Я просто хорошо помню школьную программу по литературе! — и улыбалась, неудержимо и смущённо. «Остановись, Хави. Просто остановись», — говорил он себе всякий раз, когда ему хотелось её обнять, запустить руку в распущенные волосы. Раньше в этом не было ничего такого, он обнимал всех и каждого, даже едва знакомых людей, а они и не были против, но всё изменилось. Тот Хавьер спал беспробудно, но проблема была в другом — он не знал, смог бы обнять её невинно, дружески, шутливо. Нет, он в любом случае не перешёл бы границ, но боялся, до чертей боялся её испугать, обидеть…разочаровать. «Ты всё равно разочаруешь. В последнее время это у тебя здорово получается со всеми и каждым». Ему казалось, что он летит, захватив дух, с огромной вышки — и прямо в омут с головой. «Как хорошо, что скоро это закончится». Но в действительности он знал, что напропалую себе врал — он отдал бы всё, чтобы ничего не закончилось, не закончилось по крайней мере просто так. *** Последний вечер, как всегда, был праздничным. Все были настолько взрослыми, что хотелось пошутить про вечеринку в доме престарелых, а Соня казалась приглашённой порадовать старичков девочкой из начальной школы — того и гляди встанет на табуретку и начнёт умильно читать стишок. Впрочем, всё оказалось не так просто.  — Мы совсем забыли об ещё одном поводе для торжества! — провозгласил Плющенко, перебивая тихий гул голосов — их тусовка длилась уже пару часов, все успели немного подвыпить и разойтись по оживлённо болтавшим компашкам. — Сегодня день рождения у Сони! Ей исполняется восемнадцать, а это значит, что теперь по законам Российской Федерации она сможет нарушать тренировочный режим намного веселее! Раздались аплодисменты, появился и торт со свечками. Соня явно была удивлена, что кто-то помнит об этом событии, и смущённо краснела, пока задувала свечи, пока к ней по очереди подходили и поздравляли. Хавьер был, кажется, последним — перед ним Ванесса вручила Соне какую-то милую безделушку, остался только он.  — Я…я совсем без подарка, забыл… — начал он оправдываться и смешался, потупившись — всегдашнее красноречие изменило ему, но Соня и не думала обижаться.  — Это пустяки. Ты всегда можешь подарить мне…скажем, обнимашки? Она немного скованно протянула руки, выжидательно косясь. В первое мгновение Хавьер застыл, не смея податься навстречу, но переборол себя. Прежде он никогда не обнимал её специально — только когда их обоих сшибала с ног волна. Теперь это было иначе — отчего-то вовсе не дурашливо и…он бы не сказал, что дружески. Так казалось ему, когда даже сквозь рубашку его обожгли руки Сони, осторожно обхватившие под лопатками. Изящные ладони прошлись к позвоночнику, и он вздрогнул, прижимая её к себе в ответ. Даже ещё пара бокалов игристого не смогла перебить охватившей его после этих объятий лихорадки. Краем глаза он наблюдал, как Соня говорит с кем-то, смеётся, потягивая вино из высокого бокала, и её улыбка и смех прошивали его, как автоматная очередь. «Сходи на воздух, Хави, покури». В Берлине едва ли час назад закончился дождь, умывший мостовые и унявший жару, было даже немного прохладно стоять здесь без пиджака или чего-то потеплее тонкой рубашки. Он скурил одну сигарету, понял, что не готов вернуться, потянулся за второй, как вдруг за спиной раздался неверный стук каблуков, запинка и тихое ругательство. «Соня». Ему хватило одного взгляда, чтобы понять, что порядочно накидался тут не он один — хотя много ли надо мелкой девице? Уже после пары бокалов на её лице цвела немного глупая, немного беспомощная, немного самоуверенная улыбка.  — Тут холодно, — сказал он тихо. — Не мёрзни, иди лучше внутрь.  — На вечеринку пенсионеров? — хихикнула она немного неровным голосом и вопреки просьбе шагнула ближе. — Мне скучно, Хавьер, они снова говорят о том, чего я не помню, ностальгируют по временам, когда ещё динозавры ходили по земле, а ты бросил меня… — Соня обиженно и картинно надула губы. «Хави! Придурок!» Но он уже придвинулся ближе, настолько, чтобы Соня могла опереться на него, слегка покачиваясь на высоких каблуках на неровной мостовой. Здесь и абсолютно трезвый-то мог ногу себе сломать…  — Ненавижу каблуки, — с беспечной и светлой улыбкой сказала она, почти наваливаясь на него. — Но кроссовки не считаются парадной одеждой.  — Тебе идёт, — невпопад отозвался он.  — Что именно? — недоуменно переспросила она.  — Да что угодно. Ты офигительно красивая. Хоть в тренировочном, хоть в костюме. Хоть в туфлях, хоть в кедах. Что в платье, что без платья…  — Ты не видел меня без платья. В каком-то смысле не видел. — Это было какое-то простое до невозможности, безыскусное, наивное кокетство, от которого у него начало окончательно рвать крышу. «Хави, стой! Хави, ты, придурок, остановись и уйди, пока не натворил полного трэша!»  — Видел. В купальнике. Всё равно красивая, — шептал он отчаянно, наклонившись ближе. Каблуки скрадывали часть разницы в росте, и он мог досконально видеть её лицо, до малейшей пушинки на щеке. Он не мог остановиться. Просто не мог. В его объятиях была сама жизнь. Стало ли для неё сюрпризом последнее его движение? Быть может, но она не подала виду — податливо, неловко приоткрыла рот навстречу и выгнулась в его руках. Их мог увидеть кто угодно и, наверное, справедливо оторвать ему голову, но сейчас ему конкретно рвало крышу и было откровенно насрать, что их могли застать вот так. Соня льнула к нему и отвечала ужасно неловко, как отвечают на поцелуй впервые, откуда-то он это чуял — что она даже не целовалась ни с кем до него, и это затапливало его священным ужасом, как жидким азотом, с головы до пят. Он не смог бы оторваться, даже если бы все черти ада сбежались сейчас и начали этого требовать, но тотчас разжал руки, когда Соня дёрнулась прочь. «Доигрался», — отвратительно мелькнуло в голове. — «Целуешься с малолетками. Это отложенная зараза, передающаяся половым путём?» Этот отвратный намёк на прошлое должен был напрочь отбить у него охоту делать хоть что-то, только лечь и умереть, но он промелькнул, как ничего не значащая херня. Важно было только то, что сделает или скажет Соня. Она стояла, прижав руку к губам, и смотрела на него немного ошеломлённо, но совершенно не зло.  — Не думала, что это так… — голос у неё немного сел. В нём было куда больше трезвости, чем за пять минут до этого, но на смену появилось что-то иное. — Так…круто.  — Тебе хочется ещё? — спросил он, совершенно не соображая, что вообще несёт.  — Да, — ответила она. Дальше он плохо помнил — в голову прилетела адская смесь алкоголя и никотина, и все ресурсы уходили только на то, чтобы не потерять последние остатки здравого смысла (как будто бы он у него был). Они стояли в арке, ведущей во внутренний двор, подальше от людских глаз, и он целовал её, как в последний раз — губы, щёки, лоб, прикрытые глаза, и шептал что-то на смеси английского с испанским, а Соня тихо смеялась и неловко отвечала, и от этого рвало крышу так, как не смогут сделать никакие никотин и алкоголь.  — Зачем? — спросил он в паузе, задыхаясь. — Зачем тебе это?  — Я же…говорила… — Она никак не могла отдышаться. — Ты мне нравишься. Просто ты не понял сразу. Ещё с тех пор. Ты мне нравишься, Хавьер, с детства, если хочешь. Ты красивый. Хороший. С тобой не страшно. Тебя не страшно.  — Почему ты не боишься? — шептал он, обхватывая руками её лицо, заглядывая в блестящие кошачьи глаза. — Почему тебе не страшно?  — Это ты. Мне ничего не страшно. Вообще ничего.  — Не глупи. — Он отстранился, тяжело дыша. Это был последний шанс не доводить до ошибки, непоправимой ошибки. Это будет обидно, это будет…да, больно, не только из-за того, что в джинсах было ощутимо тесно, он оторвёт от себя жизнь, но он не будет выгрызать её из других. Он попросту не имеет права пользоваться ею, её доверием, тем, наконец, что она пьяна и пожалеет о том, что делает сейчас. Пожалеет. Иного не дано.  — Я не глуплю. Я верю тебе. Совсем верю, Хавьер, Хави, не уходи, останься! В её голосе звучала просьба, почти мольба. Она протянула к нему руку и застыла в умоляющей позе — растрёпанная, с зацелованными губами и горящими, как в лихорадке, прекрасными до безумия глазами. — Останься. Я так хочу. Я прошу тебя. Останься совсем. Горели не только её глаза, горели щёки — даже сейчас, когда по крови бушевало коварное вино, она отчаянно стеснялась говорить — даже так, обиняками, хотя он понял всё хорошо, даже слишком хорошо. И не смог устоять, вновь шагнув навстречу. Но прежде, чем снова сойти с ума, он с силой, но и с нежностью обхватил ладонями её лицо, заставляя глядеть себе в глаза.  — Если тебе, — раздельно, чётко, как можно более чётко произнёс он, безотрывно глядя в чёрные расширившиеся зрачки, — если тебе станет хоть немного страшно, если ты испугаешься, передумаешь, что угодно… Скажи. Просто скажи. Я остановлюсь, когда бы то ни было, в любой момент. Соня, я всегда остановлюсь. На короткий миг показалось, что они стали абсолютно трезвыми. Холодный ветер ударил под арку отрезвляющей волной, ероша им волосы, Хавьер всё так же смотрел на Соню.  — Ты меня понимаешь? Обещаешь, что скажешь?  — Да, — чётко ответила она. — Обещаю. Я обещаю. *** Они недолго оставались там, под аркой. Первый порыв схлынул, на место полному крышесносу пришло…любопытство? Наверное. Лихорадка отступила, Хавьер чувствовал, как отмирает Соня, как гнётся в его руках, неловко отвечая на прикосновения — а он изучал…хм, предоставленное ему поле для экспериментов, оказавшееся в его распоряжении. Платье было достаточно тонким, чтобы сквозь него чувствовались касания, ткань не мешала чувствовать тепло друг друга, и от этого хотелось едва ли не мурлыкать, но у него было занятие получше. Он вёл губами и самым кончиком языка по её шее, чувствуя, как она вздрагивает и тихо, рвано выдыхает, если немного, совсем немного прихватить зубами кожу у основания плеча. Соня тянулась в ответ, резко забравшись прохладными ладонями под рубашку, шаря по спине, ближе в пояснице, заставляя вздрагивать и непроизвольно кусать губы уже его самого.  — Если ты хочешь ещё, нам лучше уйти.  — Куда? — она вскинулась, как будто просыпаясь.  — В номер. Твой или мой. Здесь не то чтобы удобно заниматься такими вещами. Холодно вообще-то.  — Разве? Наверное, я не замечаю.  — Ты катаешься на льду, считай, в купальнике, конечно ты не замечаешь, — он коротко чмокнул её в нос и усмехнулся, и она ответила ему смешком.  — Пойдём ко мне, — сказала Соня после паузы. Голос у неё дрогнул, но влажная ладонь крепко схватила его за руку. — Только лучше им нас не видеть. «Им» — это кому угодно. Казалось, любой свидетель обрушит ту связь, которая протянулась между ними, выстудит тепло, сотрёт магию. Кажется, Соня тоже это чувствовала — и, к счастью, им не попался никто до того самого момента, когда за ними закрылась дверь номера.  — Я напоминаю… — начал он, уловив краем уха судорожный выдох, но Соня не дала ему договорить.  — Я знаю. Я помню, что обещала. Но мне не страшно. Я просто волнуюсь. Разве ты не волновался в первый раз? Для начала он попытался определиться, какой из разов ему считать первым — тот, который он называл всем, кто когда-либо об этом спрашивал (обычно после определённого количества чего-то на редкость горючего), или тот, который в действительности был первым. В общеизвестный он пытался выглядеть увереннее, чем был на самом деле, в настоящий же был просто настолько растерян, что едва уловил, что с ним делают. Но это были не те воспоминания, которые он сейчас желал хранить.  — Немного, — сказал он, шагая навстречу.  — Помоги…помоги расстегнуть платье, — сказала Соня чуть дрогнувшим голосом, поворачиваясь спиной.  — Как бы ты справлялась без меня, — поинтересовался Хавьер, берясь за молнию и медленно заставляя две половинки ткани разойтись, открывая чуть золотистую спину с полоской бюстгальтера. Он опустился на колени, провёл губами по ложбинке позвоночника, мелко целуя.  — Как-нибудь… в три погибели… а-ах! — непроизвольно, задушенно вырвалось у неё, и этот вскрик снова что-то повернул у него в голове. Наверное, у неё тоже, лишив какого-то окаменения. Она выгибалась под его руками, скользнувшими ей вдоль боков, по бёдрам — и снова вверх, к застёжкам и лямкам на плечах, оставляя её нагой выше пояса. Небольшая грудь удобно легла в ладони, так, чтобы можно было осторожно сжать, чувствуя, как Соня дрожит и вытягивается навстречу, как она тяжело дышит, так, что от этого у него самого кровь стучала в висках, а потом сдёрнуть платье вниз, развернуть к себе, коротко мазнуть губами и кончиком языка по тёмному соску, вызвав новый тоненький вскрик. Его…штормило? плющило? словом, просто сносило ему крышу — от реакции девушки в его руках. От того, как она вздрагивала, гнулась, тихонько всхлипывала, кусая губы, когда он лихорадочно, в беспорядке зацеловывал её живот, поднимаясь к груди. Пальцы слепо шарили по её голой спине, нащупывая, где приятно, губы и язык тоже были заняты, кожа у неё на груди была такая тонкая, что даже в полумраке, при свете уличного фонаря, он различал вены, когда мог открыть глаза и усилием воли отстранялся, чтобы рвано глотнуть воздуха. От неё пахло духами и ею самой, и Хавьер дурел, как мартовский кот, не в силах оторваться от живого тела в его объятиях.  — Подожди. — Он успел испугаться на три заполошных удара сердца, но всё оказалось зря. — Я тоже хочу. Соня сбросила платье прямо на пол, скинула босоножки, оставшись почти обнаженной. Он едва сдержал смешок, поняв, наконец, что всё, что происходило сейчас, не было подстроено ни в коей мере — по крайней мере в трусах с принтом из пушистых котят его ещё не соблазняли.  — Что? — она смутилась. — Я…  — Тебе идёт, — улыбнулся Хавьер, ничуть не кривя душой. Даже в этом была какая-то настоящесть Сони, безыскусная простота и честность. То, чего он хотел сейчас — никаких построений, многоэтажного флирта и кружев — словесных и вполне осязаемых. Она улыбнулась и потянулась к пуговицам на его рубашке, путаясь в них, когда он снова начал её обнимать, осторожно гладя по спине и плечам. Она не отмахивалась, наоборот, жалась к его рукам, Хавьер видел, что Соня нервничает, но, коль скоро она не просила его остановиться — он продолжал, стараясь успокоить её лёгкими прикосновениями, самыми кончиками пальцев. Пуговицы покорились далеко не так уж и скоро, но наконец она смогла податься ему навстречу, прижимаясь кожей к коже. Целоваться стало сложнее, когда она слезла с каблуков, но всегда можно было подхватить лёгкое тело за бёдра, приподнять, чтобы оказаться лицом к лицу. Соня училась быстро, ужасно быстро — от того, как жарко, яростно она поцеловала его, разомкнув губы языком, у Хавьера дрогнули колени, дрожь прошла по всему телу — хорошо, что до кровати был всего лишь шаг.  — Отлично, — прошептал он, задыхаясь, усаживая её на колени лицом к себе. Тонкие руки скользили по его плечам, до локтя и обратно, к шее. В глазах Сони было что-то сумасшедшее, как и в том, с какой силой она обняла его снова, бросаясь в поцелуй, как в омут. Джинсы начинали казаться ему пыточным инструментом. Вот как испанский сапог, только джинсы, ну и не про ноги, да. Хавьер дёрнулся было к ширинке, но Соня опередила его, неловко скребя пальцами в попытке справиться с тугой пуговицей, будто нарочно задевая всё, что только можно, и он не выдержал — бессильно, умоляюще застонал прямо в терзавший его губы неловкий, но жадный рот.  — Соня…  — Сейчас… — шёпот вышел свистящим. Она не торопилась, чёрт, кажется, ей нравилось ощущать себя главной, чувствовать, что от неё зависит, как всё пойдёт… Его прошило этим осознанием, как электрическим разрядом — одновременно и облегчения — она не побоится показать, чего хочет или, что намного важнее, не хочет, и возбуждения.  — Соня… — сбивчиво прошептал он в полумрак, подставляя, повинуясь её резкому движению, шею для жадного, почти злого поцелуя. Она слишком сильно прикусила кожу в конце, так, что он вздрогнул и чуть зашипел — и магия тотчас рассеялась, в глазах Сони исчезли без следа жадные ведьмовские искры, она снова была просто Соней, растеряной, немного испуганной.  — Я…прости…  — Всё в порядке, — он улыбнулся.  — Меня занесло…  — Так это же отлично! Ты ведь больше не боишься?  — Нет…нет.  — Это хорошо. Так вот, ты можешь делать со мной всё, что тебе захочется. Неприятно кольнуло. Он уже делал так с одним человеком, решившим получить на нём свой первый сексуальный опыт, но почему-то Хавьер знал, что это — другое.  — Я не хочу, чтобы тебе было больно, — прошептала Соня и робко погладила его по щеке. Это было едва ли не слаще всего, что было до этого — он повернул голову и коротко поцеловал кончики пальцев. — Ты тоже…ты тоже скажи, если тебе будет больно. «Наверное, стоило дожить до своих лет, чтобы наконец-то услышать это». Коротко сдавило горло.  — Я скажу, — пообещал он, и Соня улыбнулась, потупив глаза.  — Мне… — она явно стеснялась сказать вслух, но он взял её лицо в свои ладони и посмотрел в глаза. Не имело совершенно никакого значения, что они сидели на кровати полуголыми, только что целовались, а по крайней мере за себя он мог поручиться — у него стояло так, что стоило побеспокоиться за сохранность джинсов. Это было не важно. Вообще. Он готов был прекратить, если Соня откажется сейчас, дальше, когда угодно. Он не простил бы себе, если поступил бы иначе.  — Скажи. Не бойся и не стесняйся. Тут нет никого, кроме нас, а со мной… ну, стесняться уж точно глупо. Даже в полумраке было видно, как покраснели у неё щёки.  — Я…мне хочется, правда хочется, но я боюсь, что будет больно. Я потерплю…но мне страшно, ты же сказал говорить…  — Конечно. Если тебе страшно…мы просто не будем делать то, что тебе страшно.  — Но…я думала…  — Ну, секс — это вообще довольно много чего и не обязательно то, о чём ты подумала. К тому же у нас всё равно нет…хм, средств защиты. «Хави, с каких пор ты стал стесняться ну хотя бы слова «презерватив»? Ты бы ещё почище загнул, ну там «силиконовая продукция», ещё чего…» Но казалось, что смущение Сони передалось и ему, и они путались в экивоках, путались в английском, но всё равно понимали друг друга. На её лице читалось облегчение.  — Я…я просто…  — Господи, Соня, мы собрались тут провести время ко взаимному удовольствию, а не страдать из-за того, что кто-то что-то кому-то должен. Ты так ёрзаешь у меня на коленях, что мне начинает казаться, будто скоро всё закончится ещё до того, как я сниму джинсы. Она хихикнула и прижалась к нему сильнее.  — Вот так?  — Чёрт…это нечестная игра! — Он не знал, чего ему хочется больше — смеяться или стонать от невыносимого почти возбуждения. Слова закончились, хотелось действий, своих, сониных, каких угодно уже, он не был железным, сейчас он казался себе сделанным из огня, огонь бежал по его венам, огонь сжигал его, но он не сгорал, как неопалимая, чтоб её, Матерь Драконов. Соня медленно, ужасно медленно провела рукой от плеча и вниз, по его груди, дальше, к животу, толкнула его легко, но он упал назад, на кровать, как подкошенный. Чужая ладонь ползла со скоростью черепахи, ужасающе медленно тянулась к пуговице и молнии, попутно…ааа, чёрт, чёрт! Он дёрнулся навстречу прикосновению, прожигающему сквозь два слоя ткани, навстречу осторожно сжавшейся руке. В глазах Сони было любопытство — если он правильно видел, а он ни хера не видел, как будто линзы выпали из глаз, но он знал, что они на месте, просто это было другое.  — Соня!.. — выдохнул он на пределе дыхания. Звук молнии, стало свободнее, плотная ткань соскользнула рывком, чужие ладони потянулись у трусам, собирая к бёдрам и их… Взгляд у Сони казался озадаченным или, наверное, просто заинтересованным. Она осторожно коснулась члена кончиком пальца и удивлённо вскинула брови, когда он чуть закачался. Хавьер бы засмеялся, но уже не мог, мог только выгнуться навстречу, тяжело дыша и кусая губы.  — Можно? — Она ещё спрашивала. «Господи, чёрт, кто угодно, ты не видишь, что ли, что меня сейчас размажет тонким слоем по этой кровати?»  — Нужно! — с трудом выдавил он и чуть не вскрикнул, когда её ладонь осторожно сомкнулась. Первое движение было неуверенным, но потом пошло лучше, он бы направил её, но отчего-то хотелось дать ей свободу делать так, как хочется ей, хотя перед глазами, кажется, уже плясали искры. Большой палец неловко обвёл головку, растирая выступившие капли смазки, и от того, как его обожгло это прикосновение, Хавьер едва не взвыл, и взвыл бы, не сдави горло — вышел невнятный стон. Он не продержался долго — слишком давно у него не было никого и даже ничего, включая собственную руку. С чужой было лучше, намного, так, что на мгновение он перестал дышать, пока по телу сквозь каждую мышцу проходила короткая судорога, оставляя его выжатым, как половая тряпка на батарее. Хавьер не мог даже просто открыть глаза и скорее услышал, почувствовал по движению воздуха, как Соня придвинулась, как поднесла руку к его лицу и медленно провела по раскрытым губам, заставляя почувствовать вкус его собственной спермы, а он мог только скользнуть языком по влажным пальцам, дёрнувшись навстречу. Когда он всё же открыл глаза, то ещё успел уловить в её взгляде диковатые огоньки, но всё исчезло, и она скользнула к нему под бок, спрятав зардевшееся лицо у него на плече.  — Я…это…не знаю…  — Охеренная идея вообще-то, — прохрипел он, облизываясь. — Мне нравится направление твоего мышления. Далеко пойдёшь с такими идеями.  — Серьёзно?  — Как на похоронах. Подожди минутку, дай мне отдышаться, и я придумаю план страшной и порочной мести. В ответ раздался сдавленный смех. Он полежал немного, глядя в потолок, который постепенно переставал кружиться перед глазами — нет, всё-таки, давно ему не было так хорошо. В голове, разумеется, сформировались самые замысловатые планы, но… «Всему своё время», — подумал он и вдруг застыл, понимая, что…времени-то нет. Завтра — уже сегодня? который час? — конец всему. Он улетит в Мадрид, Соня — в Петербург, и всё закончится. Магия рассеется. «Кина не будет», как говорят опять же в России. Это пробудило боль, но это пробудило и нежность, лихорадочную, ненормальную какую-то нежность, с которой он буквально до боли в губах зацеловывал с ног до головы поначалу почти опешившую Соню — но ей понравилось. Он слышал это в её прерывистых вздохах, в дрожи её тела, в неровном дыхании, сорвавшемся на всхлипы, когда дело дошло до…хм, трусов с котятами. У него перехватывало горло, пока он гладил и целовал тонкую кожу на бёдрах, прижимаясь к ней щекой, прикрывая глаза и замирая от осознания того, что это закончится. Это восхитительное ощущение себя живым. «Спасибо», — хотелось бесконечно шептать ему. — «Спасибо», — но он молчал, находя своему рту и языку гораздо лучшее применение, поначалу прямо сквозь влажную ткань, которая исчезла — он сам не помнил, как, куда… Соня всхлипывала, дергаясь навстречу, пока он с силой проводил языком по складкам тончайшей кожи, то выше, то ниже, у самого входа в тело, щёки, подбородок — всё было перепачкано в смазке, когда она, наконец, тонко, пронзительно вскрикнула и выгнулась, сжимая бёдра вокруг его головы. Кровь несколько раз стукнула в ушах, прежде чем Хавьер оказался на свободе. Джинсы и трусы так и болтались где-то в районе колен, мешаясь, и он равнодушно скинул их на пол. Соня лежала почти неподвижно, но, как только он протянул руку, потянулась к нему, в объятия, прижимаясь, пряча лицо на груди. Хавьер молча гладил её по голове. «Запомни этот момент, Хави. Так вот, больше такого не будет. Добро пожаловать отсюда». Внутренний голос травил душу ещё долго после того, как Соня заснула в кольце его рук.