Восход солнца

Хавьер вздрогнул и открыл глаза. Помотал головой, прогоняя застарелый, муторный кошмар, первый в череде, но далеко не последний и не худший. Как всегда, было гадко и мутно, как перед глазами — он забыл снять линзы, и пространство перед ним плыло не привычными цветными пятнами, а словно бы чуть расплывалось. Глаза резало тупой, отвлекающей болью, и он было потянулся рукой к тумбочке, чтобы нащупать очки и вытащить из глаз эти пыточные орудия, но тут же понял свою ошибку. Номер был чужой. С почти электрической быстротой в голове всплыли события прошедшей ночи, и Хавьер подавил глухой болезненный стон. «Ты идиот. Ты конченный идиот, не умеющий держать в штанах свой…» Самобичеваться слишком долго ему не дали — он почувствовал шевеление справа и сонный вздох. Соня спала на животе, открывая его взгляду голую спину и…пониже, и даже сквозь стыд и смятение он понимал, что зрелище ему в принципе нравится. «Хави, твою мать!» Соня медленно открыла глаза и почти тут же встретилась с ним взглядом. Секундное замешательство — и улыбка, чуть смущённая (даже щёки немного зарделись), но…довольная? Он боялся строить гипотезы. Хватит, настроился и напредполагался.  — С добрым утром, — вместо этого немного скованно и, прямо скажем, глупо сказал ей Хавьер.  — Оно определённо доброе, — хихикнула она и широко зевнула, едва успев прикрыть рот рукой. — Я не отказалась бы просыпаться так каждый раз. Только голова побаливает, а так мне всё нравится. Она перекатилась ближе и вопросительно взглянула на него — «можно?». «Можно». Но он промолчал, просто прижимая её к себе. Живое тепло развеивало гадостный привкус сна. Соня осторожно провела рукой ему по плечу, по груди, уткнулась в него — её дыхание казалось щекотным. В тот момент Хавьеру казалось — он отдал бы всё, чтобы это длилось вечно или, вправду, случалось каждый день и длилось как можно дольше, но реальность оказалась жестока. На шаги в коридоре никто не обратил внимание, а когда они спохватились — было поздно. «Дверь! Мы забыли запереть чёртову дверь, какого хера она не захлопнулась?»  — Соня! — раздался стук в дверь и голос Плющенко. — Соня! Дальше он начал что-то по-русски — видимо, то, что пора собираться — за окном был разгар дня, а к вечеру надо было выехать в аэропорт, но под стуком дверь распахнулась во всю ширь, и Плющенко, недоуменно сунувшись внутрь, только что не пробил головой потолок.  — Yob tvoiy mat! — забыв о всех возможных приличиях, он очутился в номере. Они бросились друг от друга, как будто заслышав гром божественного гнева — Соня рванула на себя одеяло, закутываясь до ушей и оставляя Хавьера обнажённым перед шокированным и обвиняющим взглядом Евгения. «Надеюсь, он переживёт это пугающее зрелище». Впрочем, тот не спешил приступить к конструктиву, причитая что-то на смеси русского и английского, совершенно непонятной, но очень внушающей.  — Что он говорит? — спросил Хавьер, и Соня мрачно отозвалась:  — Он вспоминает, что вообще-то был ответственным лицом при моём выезде за границу — мне же было ещё семнадцать. И говорит, что Алексей Николаевич оторвёт ему голову, даже если он попытается скрыться в Антарктиде, замаскировавшись под императорского пингвина.  — Оторвёт! — тем временем обрёл дар английской речи Плющенко. — Но сначала, между прочим, не мне, а кое-кому другому, Хавьер! Так что на твоём месте я бы тоже валил в Антарктиду и молился там, спрятавшись во льду, желательно про себя, чтобы даже писком себя не выдать! А ты, Соня? Вот уж от кого не ожидал! «Тихая, интеллигентная девочка из хорошей семьи», — говорили они! «Никаких проблем, Женя, это же не Лиза»! Да лучше бы я Лизу возил хоть по всему свету, она по крайней мере при мужике и не пошла бы… Форма, употреблённая Плющенко, явно была глагольной, и по побледневшему лицу Сони Хавьер понял, что правильно уловил знакомый корень.  — Выбирай выражения! — с несвойственной себе холодностью оборвал он распинающегося двукратного олимпийского чемпиона. Что удивительно — подействовало.  — Откуда ты знаешь…  — Морозов быстро просёк, что обучить меня русскому мату будет значительно проще и быстрее, чем усовершенствовать мой английский. Но ты, кажется, не об этом?  — Я о том, что мы покойники, если Алексей Николаевич об этом узнает! Именно мы с тобой!  — Кажется, он ей тренер, а не нянька.  — Ты просто его не знаешь, — устало вздохнул Плющенко. — Если он берётся за тебя — ты больше, чем просто ученик. Нет, он не лезет в твою жизнь больше, чем нужно…но если он узнает, что я не оправдал его доверие, то будет…неприятно.  — Никто не собирается трепаться об этом на всех углах, — неожиданно резко и зло ответила ему Соня, упрямо вскидывая голову. Глаза у неё сухо горели. — Если вы просто помолчите и не будете вздыхать на каждом углу о падении нравов современной молодёжи — возможно, вы переживёте нас всех и тепловую смерть вселенной. Плющенко неопределённо хмыкнул.  — Возможно. Или нет.  — И не могли бы вы заодно выйти из моей комнаты? — закончила Соня, прожигая его взглядом. — Хотелось бы, например, одеться, и я обойдусь и без вас.  — О. Конечно. — Кажется, Плющенко только сейчас понял, в какой неловкой ситуации оказался. — Сколько угодно, только не забудьте — через два часа нужно освободить номера, ещё через двадцать минут общий автобус в аэропорт. Не увлекайтесь, — не удержался он от подколки.  — Не завидуй! — крикнул Хавьер в громко хлопнувшую дверь. Злость ещё бушевала внутри, как будто он выпил пять чашек кофе залпом — никто и никогда не совал так нос в его личную жизнь. Никто и не должен был лезть так вообще ни в чью. Но разборки с Плющенко, будь они даже успешными, могли подождать. Соня прятала лицо в ладонях.  — Эй, ты чего? — он придвинулся, осторожно обнял изящные плечи.  — Ничего, — донеслось глухо в ответ. — И всё сразу.  — Скажи хотя бы что-нибудь, — попросил он, осторожно прижимая к себе податливое тело и легонько укачивая в попытке успокоить.  — Ну…я и вправду повела себя неприлично. Просто…знаешь, девочки лет в тринадцать вешают у себя на стены всякие постеры с любимыми бойзбэндами, певцами, актёрами… У меня на одной стене висел плакат с Мартеном Фуркадом, а на другой — с тобой, в этом костюме с короткой программы пятнадцатого года, тде ты так улыбаешься в финальной позиции… Обычно, когда взрослеешь, в один момент понимаешь, что не хочешь больше видеть такой плакат — возможно, просто перегораешь, а кто-то разочаровывает настолько, что вообще не хочешь видеть это лицо. А у меня так и остался один — и на нём изображён не Фуркад. Мне так и не захотелось снять его — я послеживала за тобой в инсте, за новостями в пабликах…в один момент ты просто исчез с радаров, но когда ты был — в тебе не было ничего, что могло бы разочаровать. Ни капли. Она подняла голову и блекло улыбнулась.  — Я… — попытался было начать он, хотя и не знал, что сказать, но она вскинула руку и осторожно приложила палец к его губам, призывая молчать.  — Может, я глупая. Но когда я увидела тебя снова — здесь, на шоу — мне захотелось подъехать и просто толком поговорить. Узнать, какой ты за всеми этими образами — у нас у всех есть образы для медиа, правда? Раньше ты казался…королём, к которому лучше не подкатывать даже на коньках, но тут, наверное, и вправду сказалось отсутствие квадов и вообще…ты выглядел…  — Как чмошник, — усмехнулся Хавьер. — Будем честны — как чмошник.  — Как просто человек. Если царь отрекается от престола — он становится просто человеком, и тут уже не так страшно. И знаешь что? Возможно, в инсте ты кажешься более жизнерадостным, но в общем-то разницы нет. Ты и вправду тот человек, в которого я когда-то в детстве влюбилась и так и не сумела разлюбить. Я знала о тебе достаточно много, чтобы…мне не казалось, что я прыгаю в кровать к едва знакомому человеку. Я раньше никогда… — она запнулась.  — Я это понял. — Он обнял её крепче.  — И мне… — Солнечный свет развеял магию — Соня снова отчаянно смущалась, но не умолкла. — Мне хотелось впервые попробовать с прекрасным принцем из моей детской сказки. На секунду у него перехватило горло. «За всей этой мутной херотой, за всеми своими сраными флэшбэками я забыл, что кто-то может чувствовать и думать…так».  — И что — как в сказке? — не удержался он, хотя и хотел прикусить язык.  — Лучше, — выдохнула она, оборачиваясь и утыкаясь ему в плечо. — Жаль, только, — добавила она чуть погодя безжизненным голосом, — жаль, что сказка закончилась. *** Сказка закончилась. Он ушёл к себе — собираться, приводить себя в порядок, наконец вытащить из глаз чёртовы линзы. Немного штормило от выпитого накануне, и Хавьер долго стоял под ледяным душем, хотя был не уверен, что остается отойти только от похмелья. Соня была права — сказка закончилась, закончилась предательски быстро, и он чувствовал себя так, как будто из него с мясом выдрали кусок. Какой-то орган. Возможно, это было сердце, хотя, возможно, и печень. «Хватит пить, Хави». Но ему было ясно как день, что по приезде домой он напьётся до беспамятства и рвоты, только чтобы хоть чем-то залить эту кровоточащую дыру внутри. В автобусе они ехали рядом, но почти не говорили, только украдкой взялись за руки под пристальным взглядом Плющенко. Хавьер изловчился и незаметно для остальных показал ему фак — он всё ещё был удушающе зол на Евгения за утреннее вторжение — и тот отвернулся, напоследок грозно насупившись. Раздавался гул самолётов.  — Объявили посадку, Соня, — сказал Плющенко, подходя к ним. — Пора прощаться. «Свали. Просто свали в ужасе отсюда», — билось у Хавьера в голове, когда он смотрел на Плющенко. — «Дай нам попрощаться». Казалось, они знали друг друга куда больше, чем эти жалкие недели. Конечно, в каком-то смысле это было правдой — они виделись и раньше, да, вдобавок, читали друг о друге, но это было не то. Радом с Соней Хавьер чувствовал, что часть его прежнего просыпается от долгого, невыносимо муторного сна, и теперь эта часть билась во внутренней истерике, не желая вновь умирать. К счастью, в Плющенко нашлось достаточно такта, чтобы отойти и не маячить перед носом сейчас.  — Ты будешь ещё на шоу? — спросила Соня. — Или вообще куда-то выезжать?  — Я не знаю, — ответил он честно, и она поникла, будто выцвела, как фото с монохромным фильтром. — Знаешь что? Он порылся в кармане рюкзака — к него удовольствию, перманентный маркер валялся там с тех пор, когда ему приходилось давать автографы. Он даже не пересох.  — Дай сюда руку.  — Может, сразу грудь? — слабо пошутила она.  — Плющенко не переживёт, пожалей старого больного человека, — отшутился он, вызвав её улыбку. На тонкой руке он записал номер телефона.  — Напиши в вотсап. Если…если захочешь. Она молча провела другой рукой по чёрным цифрам и коротко кивнула.  — Посадка! — Хавьер никогда так не ненавидел Плющенко. Они обнялись. Даже не поцеловались — просто крепко обнялись, до дрожи в руках, пряча лица, не дыша, хотя хотелось в последний раз почувствовать запах друг друга — но просто никто не смог вдохнуть. Потом она ушла, без конца оглядываясь, и от этого, кажется, было ещё невыносимее. До его рейса оставалось два часа. Под шум отлетающих самолётов он шёл между магазинами и кафе с мрачной решимостью начать пить прямо сейчас. *** Следующую неделю Хавьер помнил довольно смутно. Постоянно болела голова и желудок — он явно был слишком стар для этого дерьма, но пил всё равно и всё подряд. Идея запивать «Джек» пивом была безумной, но приносила определённый эффект в виде абсолютной отключки сознания на несколько драгоценных часов — ему даже ничего не снилось. В эти часы он был готов благословить того неведомого чувака, который впервые придумал перегонку, а заодно и того, который впервые сварил пиво, но наутро ему захотелось проклясть и их, и весь свет — голова раскалывалась так, как будто он со всего маху приложился ей об лёд с квада, а во рту разверзлась пустыня Сахара. Очки он оставил вчера где-то в неизвестности и долго ощупывал каждый сантиметр своего обиталища в попытке нашарить их вслепую — за этим он едва не пропустил короткий звук пришедшего на телефон уведомления. А когда, наконец, он обратил внимание — то чуть не выронил телефон из подрагивающих рук. «Привет! Это Соня. Как ты?» Он бы…в общем… «Привет! Как обычно. А у тебя как дела?», — пальцы тряслись и промахивались мимо клавиш на плоском экране. Соня, кажется, волновалась и лепила ошибки в английском, он сейчас с трудом воспринимал бы даже испанский, но упрямо напрягал последнюю живую клетку мозга. Кажется, она была в порядке. Плющенко, к счастью, держал бесценные сведения о них при себе и укатил в Москву, Соня приступила к тренировкам. «Алексей Николаевич думает всё же поставить мне триксель в этом сезоне. Раньше не получалось». «Я в тебя верю :)» «Спасибо)))) Правда, а то я не очень верю в саму себя (» «Это нормально. Я тоже в себя не верил. На самом деле, это не так уж и важно, получается что-то тогда, когда верят в тебя. Особенно тренер. Я так выиграл все медали главных стартов». «Я тоже, хотя у меня их поменьше)))» «Это пока :)» Они не говорили о чём-то значимом — только о каких-то бытовых мелочах. Он почти перестал пить — трудно понимать иностранный язык с похмелья, даже если говорил на нём много лет. Он кидал Соне фотки моря, а она ему — фотки своих попыток в триксели, пока только на удочке, но, на его взгляд, в этом была перспектива. «Я бы хотела, чтобы когда-нибудь ты увидел это вживую. Если я отберусь на главные старты…может…» Казалось, будто ему врезали кулаком в живот со всего маху, напоминая, какие херовы тысячи километров разделяют их. «Да если бы мы даже встретились…как бы себя вели? Сказка закончилась там, Хави, в Берлине, в гостиничном номере. Что ты можешь предложить ей? Ты просрал все полимеры, ты перебиваешься случайными заработками в шоу. Ты неудачник, да ещё и старше почти на двенадцать лет. Наконец, где-то до сих пор бродят отбитые, те самые, которые любили писать под твоими фотками с Мариной, что ты должен быть с Юзуру, а не с этой лошадью…» Его это выбешивало тогда, хотя он и пытался относиться к этому с юмором, успокаивая Марину. Но одна мысль о том, что в интернете могла найтись хоть одна дура, всё ещё пускающая слюни на их с Юзуру совместные фото, и написать Соне что-то подобное… Он любил Марину. Нет, он действительно любил Марину, без шуток. Он хотел сделать её счастливой — правда, для этого ему пришлось уйти. Но с Соней было другое — он не мог толком и подробно описать разницу. Марина была взрослой, самодостаточной женщиной, которую раздражали эти комментарии, даже иногда, в плохие моменты, расстраивали, но явно не могли выбить из колеи… Почему-то ему казалось, что Соню любое неосторожное слово может убить. Это было глупо — с такими нервами не берут медали главных стартов, она не казалась ему барышней из романов или даже просто закомплексованной. В конце концов, она не была ребёнком, восемнадцать — это достаточно много, чтобы отрастить шипы. Но для него она была не только экс-чемпионкой Европы — она была девочкой, для которой он стал когда-то прекрасным принцем из сказки, и ему хотелось удалить из реальности любого, кто причинил бы ей боль, кто даже теоретически мог её причинить. Просто нажать кнопку «Delete» — и стереть бесповоротно и навсегда. По сути, если он хотел Соне счастья — ему лучше было бы держаться подальше от неё, но он не мог. В глубине души он подозревал, что она тоже не может, что для неё это больше, чем постер на стене, пришедший из детства. Что ей будет больно, слишком, невыносимо больно выкорчевать его из сердца. Что он не имел права рушить её жизнь, влетая в неё на белом Росинанте — но ещё меньше права он имел исчезнуть. «Если ты хочешь — я постараюсь приехать», — написал он прежде, чем успел задуматься, а вот потом — действительно задумался. Конечно, он верил в неё. Верил, что она отберётся, несмотря на то, что в России всё ещё было много сильных одиночниц. Но стоило ли ждать главных стартов? Хавьер чувствовал подступающее отчаяние. Ему не хватало Сони — просто увидеть, дотронуться, обнять. Они переписывались, кажется, всегда, когда у неё выдавалась свободная минута, часами, заполночь — и этого было мало, откуда-то он знал — ей тоже мало, и она будет просыпать тренировки, и валить программы, и чёрт знает, что ещё… Он пересчитал деньги на счету. Не только заработок с шоу — хотя он вышел вполне пристойным, но и последние, неприкосновенные запасы, тоже, в принципе, весьма внушительные. На что-то да должно было хватить. Дальнейшее казалось ему самому донельзя смешным. Он шарился по сайту «Звёздного Льда», тщетно стараясь разобраться в загадочном принципе навигации, и не нашёл ничего конкретного, необходимого ему, кроме, наверное, самого важного — емейла. Всего лишь одного электронного адреса. «Что ж», — он усмехнулся, почти ожесточённо ударяя пальцем по иконке отправки сообщения, — «когда-то я думал, что никогда не окажусь в Петербурге. На льду, где тренировался сам Плющенко. На самом деле, никогда не поздно попробовать». Ответ не приходил мучительно долго. В принципе он понимал, почему, и интонация упавшего, наконец, на почту письма подтверждала его догадки. На неожиданно неплохом английском Алексей Николаевич Мишин почти невыносимо вежливо интересовался, какого хера от него нужно семикратному чемпиону Европы, двукратному чемпиону мира и бронзовому призёру Олимпийских Игр в Пхенчхане. «Ваш ученик до сих пор прыгает квады по шоу, а я разучился. Мне показалось, что в жизни пора что-то менять». «Это ему стоило бы перестать испытывать судьбу и прочность шурупов в позвоночнике». «Ваш ответ?» «Утвердительный — раз уж так настойчиво просят…» Условия согласовали быстро. Мишин запросил по-божески — кажется, им и впрямь двигал больше интерес, что же такое случилось с семикратным, двукратным и призёром, что он едет в Петербург, а не в Торонто. На самом деле в Торонто он не поехал бы и без присутствия Сони — если бы хотел просто вернуть форму, не только как прикрытие. В Торонто был человек, которого он не хотел бы видеть больше никогда. Ему следовало порвать с прошлым, если он хотел, чтобы у него было будущее. В принципе, переезд в город с самой безумной, как говорили, погодой в мире его полностью устраивал.