Восход солнца

ПРЕДУПРЕЖДЕНИЯ К ГЛАВЕ: всё те же, что и к прошлой интерлюдии, а ещё нездоровые отношения, токсичная атмосфера тим-Морозов, и вообще всё очень плохо. Возможно, мультфильм «Ну, погоди!» для вас больше не будет прежним. Его нервы были постоянно натянуты до предела, как струна на гитаре. Даже, наверное, сильнее. Постоянно требовалась сосредоточенность, даже для самых простых вещей, вроде похода в магазин — иначе он рисковал запутаться в ценниках, слова на которых понимал с пятого на десятое, так, что даже думал таскать с собой словарь, но как-то обошлось. Приходилось самостоятельно заботиться о себе — вовремя стирать шмотки, одеваясь в чистое, мыть посуду, самому учиться готовить: первые эксперименты на этом поприще стоило бы отправить в мусорное ведро, но он считал каждый доллар. Не для того его отец устроился на вторую работу, чтобы Хавьер разбрасывался едой, и он, давясь, прикончил почти обуглившуюся курицу в два приёма. Потом пошло лучше — он ставил будильник на нужное время и перестал забывать про включённую плиту, заигравшись в комп. Игрушки были одной из немногих отдушин, можно было поставить испанскую озвучку и в кои-то веки не вслушиваться в непонятные жующие интонации. На льду было не лучше. Постоянно взвинченный, растерянный, он не понимал половину из того, что говорил Морозов, благодаря чему очень быстро усвоил значения русских слов «yeblan», «pidorasie yebychee» и особенно «dolboyob». С английским было несколько сложнее, и Морозов, в конечном итоге, объяснялся с ним больше жестами и прикосновениями — иногда, когда он был настроен добродушно, они были ласковыми, но чаще — резкими, нетерпеливыми. Не только на льду. Он ловил краем глаза понимающие смешки товарищей по катку, и от этого хотелось провалиться под лёд. Никто не говорил вслух, но все откуда-то знали, и наконец он не выдержал — на своём ужасном английском спросил у Мики Андо, которая выглядела самой дружелюбной и относилась к нему, кажется, с определённой толикой сочувствия:  — Почему все так на меня смотрят? Что они себе представляют?  — То, что ясно как день, Хавьер, — она улыбнулась снисходительно и с каким-то едва уловимым оттенком жалости. — Все всё понимают. Кровь бросилась ему в лицо, а горло как будто стиснул какой-то сраный десептикон.  — Откуда…  — Есть одна очень верная примета, — улыбка переросла в усмешку в самых уголках губ. — Он назвал тебя в первый день на катке нашим новым сокровищем. Он всегда называет так своих…любимцев. — Последнее слово прозвучало так, будто речь шла о ручном хомячке, а не о живом человеке.  — И любимиц? — из последних сил пытался парировать он. Слухи ходили всякие, в том числе и про саму Мики, как и про любую девушку в группе — об этом говорили чуть более откровенно. Хавьер не вслушивался, ему было насрать, с кем там спит Морозов, лишь бы побольше делал это с кем-нибудь другим, не с ним.  — Для девушек припасены другие слова.  — Какие? Она только загадочно улыбнулась и, кивнув головой на прощание, казалось, погрузившись в совершенно отвлечённые мысли, ушла, оставив его растеряно стоять посреди коридора. Потом он узнал, что никто ничем не будет делиться с ним просто так — Мики и без того была чрезвычайно щедра с ним на сведения. Каждый здесь был сам за себя в борьбе за внимание тренера, тихо, упорно пытаясь выживать соперников. Хавьер мог пока не беспокоиться об этом — он был сокровищем, но иногда он совершенно глупо, по-детски мечтал об обратном — чтобы тренер забыл бы о нём хоть ненадолго. Нельзя было позволять этим мыслям развиться, он приехал не для того, чтобы бездельничать, он не для того пожертвовал столь многим, как и его родители, чьи надежды он отчаянно хотел оправдать. Любой ценой. И снова были тренировки, где он отчаянно тупил. Спустя минут двадцать бесплодных попыток объяснить ему, как правильно держать спину, не сутулясь, Морозов не выдержал. Ноздри у него раздувались, он, казалось, был готов засадить зубцом по гладкой ледяной поверхности, но из последних сил сдерживался.  — Принеси швабру. — Это Хавьер понял, хотя смысла в этом не было всё равно, но по крайней мере он получил чёткую задачу. Швабра нашлась в ближайшей подсобке, он притащил её на лёд и вопросительно уставился на Морозова, нервно перебиравшего в руке какой-то шнурок.  — Повернись. Спиной! Не стой столбом! Хавьер повиновался.  — Руки в стороны. Выше! Прямые руки! Сколько раз тебе повторять! — Морозов добавил ещё несколько слов, заставивших Хавьера поморщиться. В интернете был словарь русского мата, и он исправно штудировал его наравне с учебником английского — и гораздо успешнее. Ручка швабры уткнулась в спину, и Хавьер оторопело почувствовал, как руки обвивает тонкая верёвка.  — Что вы делаете? — В голосе помимо воли звучал испуг, но Морозов проигнорировал эту слабость.  — Вот так и катайся. Марш на дорожку шагов, и даже не вздумай остановиться, пока там не будет хотя бы пристойного второго уровня. — С этими словами тренер с силой толкнулся лезвием об лёд и спустя несколько секунд был уже на другом конце катка, что-то выговаривая Мики. Хавьер робко двинулся вперёд. Швабра сковывала движения, заставляя прогибаться назад, не горбиться, как привык, надо льдом. Дорожка требовала скорости, или хотя бы просто того, чтобы на ней не втыкались в лёд — ему самому было далеко до Морозова, который даже сейчас мог проехать на одном сильном движении чуть ли не полкатка, но нужно было стремиться к идеалу. Швабра тянула назад, но он не привык так ездить и в какой-то момент, зазевавшись, слишком наклонился вперёд. То, что центр тяжести опасно сместился, Хавьер понял слишком поздно — за считанные мгновения до того, как споткнулся о зубец конька и, неловко дернув связанными руками, с невольным вскриком полетел на лёд вперёд лицом. Не было никакой возможности извернуться, чтобы хоть как-то защититься, спасти хотя бы лицо. Сначала боль обожгла колени, он балансировал на них какое-то мгновение, но удержаться не смог. Тазовые кости, живот, рёбра, грудь, наконец — нос, всё это оказалось на белой, слепящей поверхности, едва не выбившей из глаз линзы. Он беспомощно взвыл от боли и забарахтался, как выброшенная на берег рыба. Кто-то обернулся, но не спешил подъехать, и Хавьер так и вертелся в тщетных попытках подняться, пока сильные руки не подняли его на ноги одним рывком.  — Придурок, — констатировал Морозов мрачно. Мики протянула ему коробку, и тренер, небрежно вытащив несколько салфеток, вытер кровь у него с лица. Она текла всё равно — нос был расквашен, подбородок содран — но Морозова это мало волновало.  — Отрабатывай дальше, — холодно бросил он. — Мне не нужны ученики, которые так быстро сдаются. И Хавьер, стиснув зубы, снова заскользил, выписывая неловкие, кривые шаги.  — Совсем Николай не бережет своё новое сокровище, — донесся до него голос, слишком далёкий, чтобы опознать говорившего наверняка.  — Скоро наиграется и найдёт новое. Этот мальчишка безнадёжен. Он проглотил ком в горле и зло ударил лезвием по льду, отталкиваясь в короткую и неловкую ласточку. *** Чуть ли не самым невыносимым было то, что Морозов был абсолютно непредсказуем. Он мог хвалить тебя перед всей командой, а через пять минут, при малейшей ошибке, цедить на ухо, что ты — бездарное ничтожество. Он мог в один день носиться с тобой два часа подряд, будто на катке больше никого не было, хотя было время групповых тренировок, а на следующий — вовсе не замечать. Наконец, он мог обложить тебя отборным матом, тряхнуть за плечи, отправить биться над прыжками до падений или привязать к швабре, но потом всё менялось без видимой причины. Вечером Морозов позвал его к себе. Он часто это делал, и иногда Хавьеру даже нравилось, хотя и тут тренер был верен себе в своём непостоянстве. Иногда Хавьер был ещё одним предметом мебели, просто имеющим право спать на диване и тащить еду из холодильника. Иногда его трахали. Но изредка, когда Морозов был в особенно хорошем настроении, всё было иначе — частенько в такие вечера от Хавьера даже не требовали секса, наоборот, на свой манер…заботились? Вечер после тренировки со шваброй был именно таким.  — Неудачно упал, — нахмурился Морозов. — Пожалуй, нужно будет поискать другой способ исправить тебе осанку, иначе убьёшься. Чужие пальцы бегло скользнули по разбитому лицу, которое он даже не удосужился заклеить пластырем. По пути сюда люди косились на него, принимая, должно быть, за какого-нибудь мексиканца из трущоб, но его это не трогало. Не так, как это короткое, но неожиданно ласковое прикосновение. Здесь не было семьи, у него не было друзей на катке, а за его пределами он чувствовал себя беспомощным. Ему отчаянно не хватало кого-то, кто обнял бы его. Сказал, что всё хорошо. Потрепал по голове. Чёрт, просто обратил на него внимание и хотя бы капельку посочувствовал! Именно это, только это заставило Хавьера слепо, по-детски потянуться к ласкающей ссадины руке. Было немного болезненно, но мягкое касание приносило вместе с болью такое необходимое, долгожданное тепло.  — Что ты? — спросил Морозов, но Хавьер не стал слушать, подавшись вперёд, угодив прямо в объятия. Тренер не оттолкнул его, наоборот — обхватил руками, прижал к себе, рассеянно запустил пальцы во встрепанные кудри.  — Просто… «Просто не отпускайте меня. Пожалуйста, Мне страшно», — хотелось сказать ему в слух, но уже в первом «просто» Морозов, должно быть, услышал это всё, что так и не было высказано.  — Ну тише, тише. Всё будет хорошо, Хави. Мы с тобой ещё возьмём своё, все свои медали, все они будут нашими, вот увидишь. Не грусти, не вешай нос. А это…ну, жестко, да. Только это ради твоего же блага. дурачок. — Губы осторожно, совсем невинно коснулись лба. — Просто слушайся меня, понял?  — Да, — прошептал Хавьер ему в плечо. Было невероятно почти хорошо и спокойно, впервые за многие недели, и он не хотел, чтобы единственный человек, которому было до него дело на этом континенте, разомкнул объятия и отпустил бы его снова в этот враждебный, холодный, отвергающий его мир. «Пожалуйста, не бросай меня! Мне страшно! Пожалуйста, что угодно, можешь снова мне присунуть, если так хочешь, только не бросай!»  — Всё будет хорошо, моё сокровище. Всё будет хорошо. — вкрадчивый шёпот Морозова лился ему в самое ухо, так, что раковину обдавало чужим тёплым дыханием. — Сокро-овище… Чужая страна, чужой язык, чужие люди — слишком много для одного маленького Хавьера Фернандеса Лопеса, которому едва должно было исполниться восемнадцать. *** Это было временем надежд, каких-то отчаянно весёлых, почти истерических надежд. Он каждый день торчал на катке и работал настолько добросовестно, насколько вообще мог. Получалось…средне. Триксель стал относительно стабильным, это так, и Морозов однажды сказал:  — Будем ставить тебе квад.  — Ч-что? — Ему показалось, что он ослышался. — Какой…какой квад?  — Думаю, сальхов. Он у тебя лучше, чем тулуп, не нужно пока трогать твои зубцовые.  — Но…квад… — Хавьер попытался было найти как можно более обтекаемые слова для того, чтобы озвучить простую и очевидную даже для него истину — Морозов никогда не был гениальным специалистом по прыжкам. Мики прыгала когда-то по юниорам квад, но в этом не было его заслуги. Аксель у Хавьера пошёл хорошо, но то, что бывший танцор поставит ему четверной, казалось невероятным.  — Я попросил помочь мне Алексея. Ягудина, — уточнил он, видя недоумение Хавьера. — У учеников Мишина всё хорошо с техникой, от тебя требуется только одно — не брякнуть какую-нибудь глупость. Не вздумай, к примеру, упомянуть Плющенко.  — Но… — растеряно пробормотал Хавьер, потупясь. — А если случайно…  — Тогда он случайно проломит тебе голову зубцами и случайно закопает тебя на задворках катка! — яростной скороговоркой прошипел тренер. Он сегодня снова был не в духе. — На время этих консультаций твоим любимым фигуристом должен стать Алексей Ягудин, только он, никаких отклонений в ненужные стороны. Можешь любить Плющенко столько, сколько душе угодно, но он никогда не будет давать тебе советы по тому, как бы не свалиться с очередного прыжка, что с тобой происходит слишком уж часто! Это было не так, но он всё равно вздрогнул и повесил голову, как теперь и всякий раз, когда шёл теперь на тренировки. Ягудин был не самым приятным человеком в мире, и оставалось только гадать, как два настолько уверенных в собственной святой правоте человека, как Ягудин и Морозов, умудрились найти общий язык, но Хавьер иногда втихую проклинал этот союз, загонявший его до седьмого пота, до того, что он однажды просто съехал по стенке в душе и бессильно разрыдался, судорожно обхватив себя руками за плечи. Ода брезгливо покосился, проходя мимо, но тогда Хавьеру было плевать. Напряжение последних месяцев давало о себе знать, он всё чаще срывался, всё чаще не мог заснуть, ворочаясь и вздрагивая от каждого воспоминания. Пожалуй, он даже радовался тем дням, когда Морозов, как и прежде, звал его к себе. Дни простого спокойствия стали совсем редкими, но оттого он ценил их на вес золота. Тогда можно было выговориться, и он, ободрённый ласковой улыбкой, вываливал всё, как на духу — о своих конфликтах с кем-то из группы, о том, как поссорился с приятелями, которых всё же нашёл вне катка, об усталости, тоске по дому, о том, что у него сильно начали болеть ноги, а иногда их неприятно сводило. — Это четверной, увы. Необходимые издержки, — печально говорил тренер, а потом опускался на колени рядом с ним и осторожно растирал его натруженные, постоянно ноющие ноги. Это было не так, как порой в кике, там Морозов вцеплялся в его колено до боли, так, будто заявлял всему миру — это моё сокровище, только моё, никому не отдам! Хавьер видел, как он ведёт себя с другими — куда мягче, там были и грубоватые немного объятия, и ласковые прикосновения, но с ним всё было не так. Потому что он был сокровищем. Морозов стал осторожнее — на носу были старты, на носу была олимпиада.  — Тише. Я не хочу тебя повредить, — шептал он всякий раз, проникая в него пальцами и долго, старательно растягивая. Хавьер привык, что лучше не дёргаться, он утыкался лицом в подушку и просто ждал. Иногда было немного приятно, чаще — больно всё равно, но это не имело значения. За те месяцы, которые он провёл с Морозовым, боль стала привычной, частью его жизни. Казалось, он стал лёгким от невероятной пустоты в груди, разраставшейся особенно тогда, когда его пытались…наполнить.  — Почему ты всегда такой безвольный? — недовольно спросил тренер после того, как всё случилось в очередной раз. «Угадай», — хотелось шептать Хавьеру искусанными губами. В этот момент он чувствовал, как действительно наполняется — удушающей яростью и слёзной ненавистью. — «Угадай с трёх раз, почему я не рад, как щенок, когда лежу под тобой с раздвинутыми ногами». Иногда ему было интересно, насколько сильно отличается обычный человеческий секс от того, что он знал. Любопытство зашло настолько далеко, что он даже попытался в первые в своей жизни отношения с милой американкой — это было сложно скрыть от Морозова, особенно в те моменты, когда он вызывал на откровенность, и тогда Хавьер говорил всё, как будто его гипнотизировали. Но это он смог скрыть, только всё равно не вышло — вместо того, чтобы ознакомиться с понятием «секс», он ознакомился с понятием «паническая атака», едва с него только потянули джинсы. Это было невозможно унизительно и отнюдь не вызывало желания повторить. «Вероятно, я теперь гожусь только для Морозова или чего-то вроде. Порченный, с самого начала порченный. Просто кусок мяса с удобной дыркой, который научился смирно лежать и иногда дёргаться навстречу, чтобы не подумали, что сдох». Но он ведь сам согласился, разве нет? Не будь он порченным с самого начала — не оказался бы здесь, сейчас, вот так. Хорошие мальчики не соглашаются трахаться за тренировки, а он даже сам поцеловал Морозова тогда. Всё очень просто, некого винить — он всегда был Хавьером Фернандесом, всегда был готов к такому обмену. Нечего жаловаться. Он был противен себе — слабый, никчемный. После Олимпиады ноги начали болеть сильнее. Он знал, что что-то не так — они должны были быть сильными, как у Плющенко, как у других фигуристов, они не должны были подламываться под квадами и постоянно невыносимо ныть, но он был слабым и неуклюжим, даже программа обыгрывала это.  — Пьяный Джек Воробей — то, что тебе нужно, — посмеивался Морозов, поправляя на нём костюм и будто невзначай оглаживая его задницу. Он был слабым и по-другому — всё чаще кусал по ночам уголок подушки, пытаясь не плакать. Бесполезно было идти к родителям — что бы он сказал им? Лауре? Они не должны были знать о его проблемах, которые он создал себе сам. Его в открытую и насмешливо порой называли сокровищем в группе, но за пределами неё никто не знал всей этой истории, он никому не сказал, охраняя, как Цербер, собственную нечистоту от других людей — точнее, наоборот. Люди заслуживали того, чтобы не знать о том, какой отвратительный человек ходит рядом с ними. Его всё чаще крыло паническими атаками — просто так, без повода бросало в холодный пот, сдавливая горло. Несколько раз это было прямо в кровати Морозова, и Хавьеру стоило больших усилий ничем себя не выдать. Когда он впервые чисто приземлил тулуп, то награда была…своеобразной. Откровенно говоря, он предпочёл бы вовсе не приземлять его, если бы знал, что это выльется в муторную канитель с попытками пробудить в нём страсть всеми способами.  — Ты ледышка, — досадливо выдохнул Морозов, немного брезгливо вытирая губы. Все его усилия едва ли увенчались успехом — у Хавьера просто не стоял на мужиков, даже если они пытались ему отсосать. — Ты просто треклятая испанская ледышка. Он и вправду всё больше мёрз в постели, до того, что иногда его мелко трясло — даже в жару. Ноги и руки становились ледяными, и он долго грелся под горячим душем, пока зубы переставали стучать. Его тело было странным — приходилось работать с тем, что было. На самом деле в качестве награды он предпочёл бы просто ещё один день, когда его могли бы выслушать, но такое бывало всё реже. Морозов, конечно, интересовался его делами, но как-то вскользь. Прекратились вечные подкалывания, что он так плохо катит из-за того, что вчера тусил со знакомыми из города, Морозов даже прекратил проезжаться перед всей группой насчёт того случая, когда как-то напоил его чистым виски и полночи слушал безобразные, совершенно детские рыдания. «Хочу, чтобы мама меня обняла!» — передразнил он как-то на половину катка, вызвав всеобщий смех над его непростительной, отвратительной слабостью. На самом деле он предпочёл бы, чтобы им интересовались хотя бы так. Это было внимание, это была привилегия его как сокровища — выкладывать Морозову свои несчастья на блюдечке. Тот использовал это, как считал нужным, обычно — чтобы надавить, посмеяться всем вместе, но до этого было далеко в те моменты, когда Хавьер, не выдержав, утыкался ему в плечо и дрожащим голосом, сбивчиво говорил о том, что кто-то опять украл у него чехлы и выбросил в мусорку. Чехлы продолжали выбрасывать, но он по крайней мере мог сказать и надеяться, что в следующий раз всё будет иначе. Самое жуткое — это лишиться надежды. Он бросился за ней когда-то, как в омут с головой, но теперь, почти два года спустя, чувствовал, как надежда оказалась ему не по зубам. Слишком большой груз, суровые нагрузки, слишком негодное, непослушное тело, которое никак не хотело слушаться безукоризненно, как орудие. Оружие. Сраный робот. Всего лишь груда металлолома. *** Он замечал за собой, что чаще начал смотреть мультики и залипать в совсем детские игрушки. Надраться, если была возможность — а алкоголь ему ещё не продавали — было неплохо, но помимо этого он ещё больше привязался ко всяким вкусняхам типа чипсов и мороженого. Особенно мороженого. Иногда Хавьеру казалось, что он впадает в детство, деградирует всё больше и больше, превращаясь в неуравновешенного ребёнка, моргающего мокрыми ресницами на пустом месте и дрожащего, как осиновый лист, от любого окрика — это добавляло ещё каплю в океан презрения к себе. Мультики были не худшей проблемой — подумаешь, пересматривает всякую детсадовскую фигню типа «Тома и Джерри», и что? Это был долгожданный вечер спокойствия. Морозов не настаивал на чём-то большем, чем простые объятия, смеялся и по одной штучке клал ему в рот жевательные мармеладки в виде мишек. Хавьер впервые за несколько недель искренне улыбался и прижимался к нему, сидя на диване совсем рядом — просто прижимаясь, наслаждаясь теплом и уютом.  — Тебе должно зайти, — заговорщицки подмигнув, Морозов включил видео. — Это советский аналог «Тома и Джерри», только про зайца и волка. В конце каждой серии волк грозится отомстить зайцу: «Ну, заяц, ну, погоди!», поэтому мультик так и называется. — Он улыбнулся и легонько взъерошил отросшие за эту весну кудряшки у Хавьера на затылке. А тот был и рад — жмурился, прислонялся к ладони и чуть не мурлыкал. Несколько серий пролетели незаметно — Хавьер и правда остался в восторге, особенно от момента, когда волк пошёл на каток.  — А это кто-нибудь катал? — спросил он с интересом.  — А ты хочешь? Не вопрос, подумаю, как можно это обыграть. Сегодня был просто день щедрости. День иллюзии, что всё бывает задаром — жаль, что этой иллюзии не суждено было прожить даже до ночи. Третья серия только начиналась, когда что-то изменилось. Закончились мармеладные мишки, за окном стемнело, так, что комнату освещал только экран ноутбука. Рука Морозова спустилась к нему на колено и осторожно — пока ещё — сжала. Пальцы прошлись вверх по бедру, сползая внутрь, с силой, так, что чувствовалось даже сквозь джинсы.  — Я хочу досмотреть, — сказал Хавьер в тёмную пустоту, будто надеясь защититься.  — Я скину тебе ссылку. — Голос Морозова дрожал от возбуждения. «Чувак, ты только что кормил меня с руки мармеладными мишками и показывал мне мультфильмы». Но вслух Хавьер не сказал ничего — просто молча позволил стянуть с себя штаны. Никуда не пошли, всё было прямо на диване, под звуки мультика. «Ну, погоди!» — кричал волк, разбивая темноту поперёк размеренных сильных толчков сзади. «Погоди!» — хотел крикнуть Хавьер, но молчал. Погоди. Погоди. Погоди. Кровь выстукивала это в висках ещё какое-то время, пока не стали, как обычно, мёрзнуть руки и ноги. От этого неприятного ощущения хотелось отвлечься, благо мультик так и шёл на экране. Прежде чем Морозов кончил, Хавьер успел досмотреть серию и застать начало следующей. *** Это был последний раз, когда Морозов звал его к себе. То ли обиделся на то, что Хавьер отвлекался, то ли просто не хотел возиться. Единственным, о чём Хавьер жалел, была слишком узкая кромка стола в тренерском кабинете — при каждом толчке она больно давила на живот.