Восход солнца

Сентябрь подошёл вплотную. Стало прохладнее, ветер — злее, но это было совершенно не важно, потому что куда более принципиальным было другое — начало сезона. Платья у Сони были ещё в мастерской, но открытые прокаты обычно и катали в тренировочном. Трикселя пока не было — ни в короткой, ни в произвольной, хотя на тренировках, Хавьер видел собственными глазами, нередко получалось — всё ещё в степауты или тройки, в недокруты, но это был уже триксель. Он жалел, что не сумел видеть это вживую, хотя каталась Соня сосредоточенно, без особой эмоциональной отдачи — лишь бы выкатать технический набор, однако программы были хороши, а музыку к соревновательным программам он прежде не слышал. Короткая — что-то мощное, с фолк-мотивами, произвольная…это был какой-то рок, вроде как начала десятых годов, он никогда не слышал его прежде, но почему-то он видел в выборе этой песни…чёрт его знает, обещание? Надежду? They try to kill the life inside the life they try to kill the world inside us One chance is always better than the double But we don’t let them put us in The hugest bubble… The hugest bubble… Cause we were born to fight a-ha We were born to fight We were born to fight Common, let’s try * Он понятия не имел, почему Соня выбрала её, но спрашивать прямо не стал. Музыку для показательного он уже слышал, даже посмотрел клип, и был…удивлён?  — Ты серьёзно собираешься катать песню про чуваков, которые бухают, курят траву, трахаются направо-налево, а параллельно топят в речке столичных мажоров? Соня лукаво усмехнулась.  — Почему бы и нет?  — А как на это смотрит Алексей Николаевич? — Это был, кажется, первый раз, когда Хавьер с первого раза выговорил отчество тренера.  — Его ученики в разное время катали принца Египта, папуаса со связкой бананов, Секс-Бомб и Токсик с раздеванием. Разумеется он одобрил!  — Я начинаю жалеть, что ушёл из спорта, — протянул Хавьер, вызвав её тихий смех. Они гуляли почти каждые выходные, иногда и после катка, торопясь урвать время до того, как начнётся сезон и школа у Сони. Это было какое-то благословенное затишье перед бурей, которую он смутно чувствовал всеми фибрами души и частями тела, хотя не мог, хоть убей, толком объяснить, что должно случиться. Просто предчувствие. Тем временем пошли челленджеры. Они ещё ничего особенно не решали — разве что позволяли хорошо зарекомендовать себя перед судьями, но Мишин повёз своих на Ломбардию в полном составе. Хавьер получил несколько свободных дней, точнее, почти свободных — льда не было, только ОФП, да и то не сильно загруженное, так, что вечером у него находились силы не только спать или лежать, тупо глядя в потолок, как бывало несколько раз, когда он совершенно выматывался, но ещё и смотреть трансляцию Ломбардии. Сложнее всего оказалось отвыкнуть заедать просмотр чего бы то ни было всяким джанком, вроде чипсов, и грустно пересесть на низкокалорийные хлебцы и воду. Лиза упала в обеих программах и стала только пятой. Андрей пытался в четверной лутц, но четверной лутц оказался сильнее, но за Соню, что самое главное, Хавьер мог радоваться, радоваться за её медаль, хотя и бронзовую, но на пьедестале она выглядела довольной.  — Ты молодец, — сказал он при первой встрече. — У тебя были крутые прокаты.  — Ты смотрел? Там же была бабочка на сальхове… — Соня нахмурилась.  — Бабочка на сальхове — ещё не конец жизни. Я в этом специалист. — Он даже подмигнул — озорно, пожалуй, чуть…игриво? В этот день они поцеловались — впервые после Берлина, немного неловко, медленно, ещё немного робко. Соня уже стояла на коньках, он ещё не успел переобуться, хотя всё равно приходилось наклоняться, а ещё — быть настороже.  — Что следующее? — спросил Хавьер, тормозно вытирая губы тыльной стороной ладони и выпрямляясь. На самом деле, он не отказался бы ещё, но вдалеке были слышны голоса — а они всё ещё прятались.  — Небельхорн, через пару недель. Было немного непривычно слышать названия европейских челленджеров, на которых он редко бывал. На Небельхорне, кажется, только однажды — это было его первое соревнование с Брайаном, и он был четвёртым. Первым — Юзуру. Предаваться тлену и пустоте было некогда — нужно было надеть коньки и бежать на каток, чтобы не опоздать на начало общей тренировки. Мишин не любил опозданий, хотя не распекал за них особенно, но недовольно хмурился и первые пару минут говорил довольно резко. С каждым днём, словно по капле, становилось легче кататься. Вес медленно полз вниз — он ел досыта, но рисовые хлебцы, салат и куриная грудка скоро должны были полезть у него из ушей, однако это, как виделось Хавьеру, того стоило. Стоило того, чтобы постепенно меньше задыхаться на дорожке, лучше скользить…и, наконец, Мишин смилостивился, позволив постепенно приступать к прыжкам. Пока, для пробы, только двойным.  — Как будто после травмы, — недовольно пробормотал Хавьер, но Мишин прекрасно услышал.  — Тебе под тридцать, у тебя не самые здоровые суставы, а до идеального веса ещё далеко. Будешь воротить нос — снова переведу в одиночные танцы. По крайней мере он начал с сальхова, который всё ещё любил, несмотря на Олимпиаду — правда, теперь он был запланировано двойным. Сальхов-тулуп, лутц-ритт, флип-тулуп… Всё шло хорошо, настолько, что он под конец лихо закрутил дупель.  — Он же двойной, — невинно заметил Хавьер, и Мишин закатил глаза. Конечно, это было ничто рядом с остальными. Он упорно крутил двойные подпрыжечки на фоне красиво летящего с квадлутца Андрея, на фоне Лизы и Сони, валящих триксели, как красивый герой боевика на фоне взрыва. Ну, так казалось с его позиции наблюдения, со стороны, видимо, всё смотрелось далеко не так красиво. Падения на тренировках — вещь обычная, но Хавьер всё равно каждый раз вздрагивал, когда Соня спотыкалась и прикладывалась об лёд. К счастью — без травм, но колени её были в синевато жёлтых синяках, один на другой, новый на старый, и однажды, когда они сидели где-то в глухом сквере, Хавьер не выдержал — нырнул вниз и осторожно, почти воровато ткнулся в них губами.  — Ты чего? — удивлённо спросила его Соня, едва не поперхнувшись водой — она как раз отпивала из бутылки. «Я бы хотел, чтобы эти синяки появлялись у меня. И болели у меня», — чуть не сказал он вслух, но в последний момент всё же смягчил фразу, убрав оттенок бразильского сериала:  — Просто. Иногда я боюсь за тебя.  — Мы же фигуристы…  — Именно поэтому я и боюсь. Потому что знаю, как больно падать, как можно травмироваться. Честно, смотрел Ломбардию — на последнем каскаде, кажется, чуть хлебцем не подавился.  — Это всё потому, что кто-то слишком много ест! — засмеялась Соня, цитируя какой-то старый мультик, который он даже вроде как видел, но тут же посерьёзнела. — Я…это правда мило, что ты беспокоишься. Это… но я же не могу перестать кататься.  — Здесь надо было бы сказать «просто будь осторожнее», но я знаю, что так не бывает, — Хавьер грустно улыбнулся. — Если кому-то суждено травмироваться — он получит эту чёртову травму, рано или поздно, хоть бы я даже был ревнивым рыцарем и запер бы тебя ото льда подальше в башне с драконом, который плавил бы каждую крупинку льда на подлёте. Поэтому мне остаётся только делать очень глупые вещи. — Он не удержался и потянулся к синякам снова, уже кончиками пальцев, к тёплой, немного поцарапанной коже, осторожно, невесомо поглаживая. — Очень. Глупые.  — Совсем нет! — Она придвинулась ближе, прижавшись бедром к бедру, положив ладонь ему на руку. — Совсем не глупые. Хорошие. На несколько секунд повисла тишина, а потом он всё же набрался духу и сказал с оттенком вопроса, оставляя Соне, как всегда, путь для отступления:  — Иди сюда. Но она не хотела отступать — живо забралась к нему на колени, обхватила рукой за шею, запутавшись пальцами в заметно отросших на затылке кудряшках. В глазах у неё было кошачье веселье и ласка, и было даже какое-то странное чувство потери, когда они оба зажмурились, целуясь: неторопливо, осторожно, как будто бы снова на пробу. Но дыхание всё равно у обоих сбилось. Чуть щурясь — и от солнца, и по привычке — Хавьер смотрел на Соню. Её лицо было очень близко, достаточно, чтобы рассмотреть до самой мелкой детали, до чуть слипшихся ресничек в углу левого глаза, едва различимого прозрачного пуха на щеках…мелкого прыщика возле уголка зацелованных губ. Она не была идеальной, наверное, даже красавицей не была, но в этот момент Хавьер разбудил бы в себе Дон Кихота на насмешку любой пустомельницы над его Дульсинеей и вызвал бы его на поединок на лезвиях от старых коньков. В другой, более прозаический, скорее всего просто послал бы и нахер, и подальше, на всех языках, известных ему, потому что можно было бы сейчас телепортировать сюда Мисс Вселенную, готовую отдаться ему хоть на единороге, но Хавьер, не задумываясь, ответил бы «воу, полегче, я несвободен».  — Ты прелесть, — сказал он чуть охрипшим голосом, гладя её по щеке костяшками пальцев.  — Ты тоже ничего, — хихикнула она, обхватывая его плечи и заглядывая в глаза.  — О нет, я старый и страшный! — Хавьер трагически закатил глаза, давясь смехом.  — Мерзкий развратный старикашка, тянущий загребущие артритные ладони к первому цветению невинной юности? — выпалила Соня, и он чуть не подавился.  — Это откуда?  — Это импровизация, — она скромно потупилась. — Иногда список литературы для школьного чтения…утомляет своей стилистикой.  — Ты ещё и читать успеваешь? — Сам он большую часть школьной программы осилил только по оглавлениям в конце.  — Перелёты длинные. Можно успеть прочитать хоть «Войну и мир», и даже останется время пожалеть о бездарно проведённом времени.  — Предлагаю по крайней мере это время провести чуть менее бездарно. Время обеда не за горами.  — Ты всегда помнишь про обед?  — Нет, только тогда, когда нет возможности есть всё и побольше в любое время суток.  — Посидим ещё минут двадцать и пойдём?  — Мне нравится твоё предложение… На эти двадцать минут занятие тоже нашлось — помимо губ на лице Сони стоило перецеловать всё остальное. Небельхорн был не за горами, зима близко, время — дорого. *** Жизнь входила в привычную, успокаивающую колею. Он осваивался на катке — необычайно медленно, как показалось ему сначала, но потом он вспоминал первые месяцы в Торонто и понимал, что сейчас всё ещё ничего. Конечно, в то время было тяжелее — после своих…приключений в прошлой команде он иногда шарахался просто от громкого голоса и трясся от любого замечания, Брайану пришлось какое-то время не столько тренировать его, сколько завоёвывать его доверие. Тогда Хавьер был маленьким и впервые влетел в огромное, непредставимое дерьмище — сейчас он уже знал примерно, как вылезать из этого всего и хотя бы просто функционировать. Родители писали ему чаще, и это снова начало вызывать у него улыбку, а не досаду от необходимости говорить им успокоительную ложь. В кои-то веки всё действительно было почти пугающе хорошо, и из недостатков он мог бы назвать только то, что начинал скучать по семье. И по Эффи — когда он в последний раз созванивался с Лаурой по скайпу, чья-то черепаховая шкура закрыла камеру, и раздался жалобный мяв.  — Она скучает, — сказала сестра. — И мы тоже.  — Я знаю. И я скучаю. Но пока вернуться не могу.  — Да я поняла. Тебя там, кажется, воскрешают из мёртвых — что за волшебные тренировки?  — Не знаю и сам, — отшутился Хавьер. Лаура смотрела внимательно, словно не веря, но потом покачала головой:  — Сам потом расскажешь. Когда захочешь. Экран погас. На самом деле помимо семьи ему не хватало иногда и просто общения вне катка. Они выкраивали с Соней какие-то часы после тренировок, но этого было мало, он ждал каждой встречи, дни летели — и пришло время Небельхорна, когда он снова остался один. В этот раз всё прошло удачнее. Лиза сдвоила триксель в короткой и упала в произвольной, но этого хватило для бронзы. Андрей сделал красивую бабочку на одном из тулупов, но тоже взобрался на нижнюю ступеньку. А его Соня впервые приземлила тройной аксель — со степаутом, с галкой в протоколе за недокрут, но ей его зачли, поставив на первую ступень пьедестала.  — Теперь у моего солнышка три с половиной оборота вокруг своей оси? — ласково шепнул он ей на ухо при встрече.  — Три с четвертью, — смущённо потупилась она.  — То есть по поводу солнышка возражений нет?  — Если так, то нам пора образовывать галактику солнышек.  — Галактика из двух звёзд?  — Можно разбросать медали, твоих хватит на Млечный путь.  — А твоих…эээ…  — На Кассиопею. Мы проходим астрономию, — напомнила она, спасая Хавьера от падения в глубины позора. — Но это если считать юниорские.  — Мне там просто нечего считать.  — Зато ты семикратный, двукратный и призёр, как выражается Алексей Николаевич.  — Надо же было когда-то начинать. *** Но не мог же он сдёргивать Соню каждый день? Они были готовы гулять бесконечно, бесконечно заседать где-нибудь в кофейне и говорить обо всём, хотя обычно всё равно возвращались мыслями на лёд, наконец, можно было до скончания веков торчать где-нибудь в подворотне, и под злобное курлыканье помоечных голубей целоваться до сбитого дыхания — дальше они не заходили, словно там была стена, которая ещё не готова была пасть, которую чувствовали оба, настолько, что даже не говорили об этом. «Всему своё время, а оно у нас есть». Но в Хавьере просыпался он прежний — существо социальное, требующее контакта с людьми, которых наблюдалось не то чтобы много, поэтому неожиданное предложение Андрея порадовало. Соня уже ушла — они смогли только махнуть друг другу рукой, потому что рядом были люди, особенно глазастая Лиза, которая временами смотрела на них задумчиво, будто подозревая что-то. Сама Лиза тоже упорхнула, а Андрей остался у входа и шарил в карманах.  — Чёрт. Я куда-то сиги дел.  — Держи. — Хавьер и сам думал покурить, хотя в последнее время старался делать это реже — дыхание сбивалось и без того.  — Спасибо. Постояли молча.  — Слушай, — внезапно выдал Андрей, — а не хочешь сходить в центре где-нибудь посидеть? А то Лизина подруга из Глазова приехала, они меня на вечер выпроводили, и сказали до десяти не появляться, у них важный разговор о судьбах мироздания.  — Звучит заманчиво.  — Про разговор?  — Про посидеть.  — Есть неплохое место возле улицы Марата. «Неплохое место» оказалось небольшим крафтовым пабом с весьма приятными ценами. Решив, что это как раз тот случай, когда нужно сделать исключение из правил и внести грешные коррективы в свой до невозможности здоровый рацион, Хавьер капитулировал перед светлым пенящимся исключением. На фоне, кажется, всех мишинских он ощущал себя на редкость тупым — во всяком случае разговор о литературных предпочтениях застрял на том, что Хавьер не вспомнил, кто такой Сартр. Андрей ухмыльнулся, но, к его чести, не сказал ничего, и разговор скатился на жизнь и на фигурку.  — Иногда думаю вернуть ритт. Я же прыгал его на соревах.  — А смысл? Лутц дороже.  — И я валю его как мразина последняя. — К концу второй кружки у Андрея слегка поплыла мимика, но говорил он ещё вполне чётко.  — Можно подумать, ритт пойдёт как по маслу. Я его пробовал же, та ещё жесть. И нога отваливается.  — Куда ни кинь, всюду…эх… Сколько там времени?  — Почти десять.  — Пора разбредаться, наверное.  — Ну. Завтра ты тоже на катке?  — Разумеется. Задержимся ещё на одну — Алексей Николаевич нас завтра закопает. То есть он и так…но, может, и нет.  — Понадеемся. Ладно…вот, за меня. Расплатишься? А я это… — Андрей кивнул на дверцу в углу зала, табличка на которой свидетельствовала со всей ясностью, что люди ходят туда избавляться от невыносимой тяжести бытия. Ну или просто ссать.  — Окей. Андрей удалился. Хавьер отдал бармену деньги и потянулся к звякнувшему телефону. «Я спать собираюсь) Спокойной ночи ♥» Машинально он погладил экран кончиком пальца, улыбаясь, должно быть, дурацки и немного поддато. На последнее, скорее всего, и стоило списать то, что он напечатал секунду спустя и отправил решительным тычком: «Спокойной :) Я бы не отказался поспать рядом :) И погреться об солнышко :))» Он не имел в виду ничего…такого. Сексуального, в общем. То есть, конечно, иногда он уже думал об этом, но торопить события явно не стоило — Соня ещё совсем недавно могла грустить даже после обычного поцелуя. Хавьер честно не знал, как убедить её, что не хочет ничего плохого, что они не хотят, что они не грешники какие-нибудь, но вместо этого просто старался дать ей как можно больше путей для отступления — в любой момент. Это, в общем, всё, что он мог ей дать. И ещё обнимашки, если захочет. Ответа не было, но он не волновался — должно быть, отошла в ванную или уже спит. Сообщение вроде бы прочли — он не отследил, потому что вернулся Андрей, и пришлось прятать телефон с перепиской. Метро было в двух шагах. Хавьер потянулся за сигаретами — как всегда, после выпивки хотелось курить, чтобы уж нарушать по полной.  — Будешь?  — Не, — Андрей мотнул головой. — Неохота. Я пойду.  — До завтра.  — Пока. — Он махнул рукой и начал спускаться в переход. Хавьер стоял и медленно, задумчиво затягивался. Литр пива настроил его на лирический лад — небо было чистым, в нём были видны звёзды, и хотелось, чтобы одна упала, чтобы снова загадать желание. «Я хочу, чтобы с Соней всё было хорошо. Всегда». Но звезда не падала, как он ни ждал. Оставалось только затушить окурок и бросить в мусорку, а потом начать спускаться, но тут лихорадочно, истерично — если так вообще может быть — зазвонил телефон. Ворча себе под нос, Хавьер потянулся в карман, выуживая вибрирующий смарт. На экране было написано «Соня», и он сперва не попал пальцем по кнопке принятия вызова, потому что неожиданно отчётливо понял, что что-то не так. Правда, ни в одном из вариантов этого «не так» не было бессвязных, надрывных рыданий в трубку.  — Хави… Хави…  — Соня? Что случилось? — до этого он не представлял, что можно протрезветь за полторы секунды, но в этот момент, кажется, он от страха протрезвел бы даже после бутылки виски в одно лицо. Она путала русский и английский, перемежая слова всхлипами, так, что он ничего не понимал ещё долгую, мучительно долгую минуту.  — Пожалуйста, успокойся. Пожалуйста. Я очень тебя прошу. Просто скажи, что случилось, я придумаю, я обязательно что-нибудь придумаю, всё будет хорошо, всё будет… — бормотал он, как заведённый, как какой-то робот.  — Мама…мама увидела…твоё сообщение… — раздалось в трубке совершенно убито. — Она… — снова рыдания, но Соня справилась с собой. — Мы поссорились…она ничего…не хотела слушать… Я убежала.  — Куда? — выдохнул он коротко.  — Из дома. Я знаю…это плохо…я не могу! Не могу! Я просто…надела куртку, взяла портфель…и убежала.  — В домашней одежде? — Это было последнее, наверное, о чём стоило спрашивать, но он некстати вспомнил, что на дворе было начало октября.  — Да. И в куртке. И портфель с учебниками и паспортом. Но там нет денег, — тускло, механически сказала она. — Я не знаю…не знаю…они мне звонят, но я не хочу…  — Где ты? Скажи адрес! — он перевёл звонок в фоновый режим и судорожно потянулся к приложениям. Она назвала улицу, которую, к счастью, было просто набрать латиницей.  — Жди меня. Я сейчас буду. «Просто дождись меня. Просто дождись. Пусть с тобой ничего не случится за эти двадцать минут», — это было единственное, что колотилось в голове у Хавьера, пока такси мчалось по ночному Петербургу, проглатывая метры и километры, которые отделяли его от девушки, которую он любил и готов был защищать от всей злобы, ненависти и равнодушия этого мира.