Восход солнца

Машину местами заносило на поворотах, но руки у Хавьера подрагивали вовсе не от боязни разбиться. Точнее так — он боялся разбиться только потому, что тогда уж никак не сможет найти Соню, хотя подозревал, что в этом случае устроит маленький зомби-апокалипсис в единственном лице. К счастью, всё обошлось. Ну, должно же было быть хоть что-то хорошее в этом сумасшедшем мире, где его…девушка? — чёрт его знает, в общем, Соня убежала из дому и стояла где-то на холоде в одиночестве. Когда прозвучало долгожданное «Priehyali, molodoy chelovyek», он едва не сломал дверь, вылетая прочь и на ходу бросая водителю купюру, кажется, переплатив вдвое, но даже не думая об этом. Где-то здесь была Соня — он надеялся только, что правильно услышал адрес и забил его в приложение. Это был обычный спальный район, довольно старый, он видел такие в Москве на окраинах, когда иногда выбирался в город в те времена, когда Морозов перебрался на историческую родину, утащив их за собой. Темнота, ветер, тополя и дома ещё советской застройки.  — Соня? — позвал он и двинулся вперёд. — Соня? Он медленно шёл между рядами домов, озираясь, не мелькнёт ли знакомая фигура, и испытал облегчение, когда вдалека показалась автобусная остановка, на которой явно кто-то был. Конечно, это мог оказаться какой-нибудь бродяга, но хоть что-то же должно было быть хорошим?  — Соня? Она медленно подняла заплаканное лицо и несколько секунд смотрела на него тупо, как будто не узнавая.  — Хави… — Голос у Сони сел и дрожал. — Хави…ты пришёл… И снова — слёзы. Он бросился вперёд, обнимая, прижимая к себе. Соня всхлипывала ему куда-то в солнечное сплетение, а Хавьер растеряно и судорожно прижимал её к себе, гладил по голове, пока не понял, что кожа у Сони ледяная, а уши покраснели от холода.  — Ты же совсем замёрзла. — Он опустился рядом на лавочку и машинально потянул с себя шарф, невзирая на то, что ему тоже было не то чтобы жарко. — Вот. Надень на голову. Она смотрела на него, кажется, едва понимая, что он говорит — пришлось покрыть ей голову и замотать остаток шарфа вокруг шеи самому, взять в свои ладони ледяные руки и попытаться согреть. На Соне была наспех накинута осенняя куртка, но даже не застёгнута, так, что было видно явно пижамную кофту с застиранным до неразличимости рисунком на груди, внизу были какие-то легинсы и кроссовки на босу ногу — кожа, как чудилось ему в неверном свете фонарей, уже посинела. Рядом был только распахнутый портфель, где виднелись тетради и несколько книг — и даже ничего тёплого.  — Нужно уходить, пока ты не замёрзла, — медленно и чётко сказал он, так, чтобы Соня точно восприняла его слова.  — Куда? — спросила она тускло. — Куда мне идти?  — Ко мне, конечно. — Его удивил этот вопрос, но по странному, загнанному выражению, мелькнувшему в глазах Сони, Хавьер понял, что допустил ошибку — и даже примерно понял, какую. — Если ты боишься, я лягу спать на полу или не знаю… Что там в сказках? Рыцарь кладёт между собой и дамой обнажённый меч? Проблема, конечно, у меня нет даже конька, а то можно было бы снять чехол и положить под бок, авось бы не порезались. Соня слабо улыбнулась и шмыгнула носом.  — Я тебе верю. Правда. — И потянулась его обнять. Снова слёзы, снова он обнимал своё бедное плачущее солнце и пытался согреть дрожащее тело у себя в руках, прижимая крепко-крепко, так, словно что-то грозило ему вырвать Соню у него, навсегда.  — Здесь ходит автобус. Должен быть минут через пять.  — Он до какой станции?  — В центр. Ты где живёшь?  — Эээ…  — Я про станцию метро.  — Технологический институт.  — Тогда мы можем не пересаживаться. Фары показались вдалеке очень вовремя.  — Только у меня нет денег. Ни копейки. — коротко и безжизненно сказала Соня, отстраняясь. — Все карточки, всё, что связано с получением призовых — всё у родителей.  — Не беспокойся об этом, хорошо?  — Я не могу. Они всё же зашли в автобус и заплатили за проезд. Салон был пустым, и Соня стремительно направилась к сдвоенным креслам посередине — под одним из них была рокотавшая немного коробка, и Хавьер понял, что это печка. От нее шло тепло, отогревающее закоченевшие ноги — он только сейчас понял, что успел замёрзнуть, и даже не подозревал, насколько замёрзла Соня, будь она хоть десять раз нечувствительной к холоду. Здесь свет был ярче, и можно было заметить, как побелело её лицо и чуть посинели губы.  — Грейся, солнышко, — сказал он, прижимая её к себе, укладывая замотанную в шарф голову на плечо. Соня жалась в ответ, дрожа и кусая губы, цепляясь за его руку, как за якорь, единственный якорь в этом ледяном и враждебном мире.  — Всё будет хорошо. — Он знал, что нужно говорить — нужно не только ей, но и ему. — Сейчас приедем ко мне домой, заскочим в магазин, накупим еды, чаю вскипятим… А завтра уже решим, что делать. Не думаю, что всё совсем уж печально…  — Я не знаю… — снова всхлип.  — Что произошло? — постарался как можно мягче спросить Хавьер. — Я понял только, что твои родители как-то узнали про…нас, и вы поссорились?  — Это…это твоё сообщение. Я пошла в душ, а тем временем мама увидела, что экран смарта вспыхнул. И увидела надпись. И текст. Она знает английский.  — И как она…  — Трудно не заподозрить что-то не то, — с горькой усмешкой сказала Соня, глядя в пустоту, — если на телефон твоей дочери приходит сообщение «я хотел бы полежать рядом и погреться об тебя» от контакта «my heart». В первую секунду он замер, несмотря на то, что момент был откровенно дерьмовый для умиления.  — Бесполезно говорить, что я не имел в виду ничего, что нельзя было бы показывать детям до тринадцати?  — Я пыталась. Думаешь, мне поверили?  — Я думал, что у тебя хорошие отношения с родителями.  — Отец в командировке. А мать…я тоже думала, что у нас хорошие отношения. Но она отказалась мне верить на слово, что ты не в том смысле это написал.  — Как это можно доказать?  — Ей показалось достаточным отвести меня за руку к гинекологу и проверить на предмет наличия половой жизни, — абсолютно бесстрастным, почти неживым голосом озвучила Соня. Повисла секундная пауза.  — Что? — он сначала даже не понял, о чём зашла речь, но постепенно до него доходило. — Это…чёрт, мы что, в средневековье живём?  — Как видишь, я не живу. И в средневековье, и у себя дома. Дело не в средневековье даже, а просто…понимаешь, раньше мои слова чего-то стоили. Я никогда не думала, что реакция будет…такой. Всегда можно было поговорить, что-то объяснить, прийти к какому-то решению. А не…вот так. Она закрыла лицо ладонями. Хавьеру казалось, что внутри сейчас что-то лопнет от дикой смеси боли, гнева, сострадания и нежности — он сделал бы сейчас всё, чтобы Соня не плакала, но мог только её обнимать.  — Утром всё будет яснее. Все успокоятся, возможно, твоя мать извинится…  — Я слышать её не хочу! — Всё же в Соне было ещё что-то от подростка. Слёзы сменились вспышкой ярости. — Слышать не хочу! После всего этого! После… Я отключила телефон и больше не хочу… Раздалась мелодия звонка.  — Видимо, поэтому пытаются достучаться через меня, — со вздохом закончил Хавьер. На экране отображалось имя Лизы — когда-то они, на его беду, обменялись номерами в вотсапе, чтобы перекинуть какие-то фото с шоу.  — Алло?  — Соня с тобой? — Лиза явно не была настроена на лирические вступления.  — А почему…  — Хави, у кого из нас проблемы со зрением? Если до этого вечера я ещё сомневалась, то сейчас я уверена, что у вас что-то есть. Она с тобой?  — Да.  — Слава богу! — В трубке послышался облегчённый выдох, пошедший помехами в динамике. — Мы тут вообще-то на ушах стоим!  — Кто — «мы»? — спросил он, начиная предчувствовать неладное и осознавать масштабы катастрофы.  — Мама Сони позвонила Алексею Николаевичу. Как ты понимаешь, он уже лёг спать, но она подняла его на ноги и заставила понервничать рассказом о том, что Соня поссорилась с ней из-за какой-то любовной истории и убежала из дома, и что её нет у школьных приятельниц. Поскольку у него она тоже не появилась, он заверил, что примет меры и позвонил мне. Ты даже не представляешь, насколько невовремя…  — Не представляет, — раздался на фоне мрачный голос Андрея. Хавьер почувствовал себя неловко.  — Ладно, простите.  — Поверь, после первой же фразы Алексея Николаевича настроение исчезло совершенно. Поскольку у меня Сони тоже не было, я решила, что обзвон надо начинать с тебя. Дай ей трубку.  — Это Лиза? — переспросила Соня и, дождавшись кивка, поднесла к уху. Лиза перешла на русский, и из сплошного потока слов Хавьер улавливал разве что предлоги.  — Может, ты не будешь меня отчитывать? Я не ребёнок, — холодно ответила Соня по-английски, чтобы Хавьер понял, что происходит.  — А кажется, что именно так. — Лиза тоже вернулась к языку межнационального общения. — Взрослые люди не сбегают из дома, не поладив с родителями.  — Если бы тебе в твои восемнадцать устроили скандал на тему того, чем ты там занимаешься с Андреем, ты бы сбежала не то что из дома — на край света!  — Нужно было быть умнее…  — Вот пусть кто-нибудь другой и будет! — крикнула Соня в трубку, судорожно стискивая её побелевшими пальцами. — Вот и будьте умными и рассудительными!  — Передай трубку Хавьеру, пожалуйста, — попросила Лиза, и Соня послушно, но ещё сердито протянула смарт его владельцу.  — Ты сможешь пристроить её у себя? Если нет — доедьте до нас.  — Смогу.  — Я скажу Алексею Николаевичу, что она с тобой. Ты же понимаешь, что у него возникнут вопросы?  — Более чем, — мрачно ответил Хавьер, предвкушая в высшей степени приятный — на самом деле нет — разговор завтрашним утром.  — На самом деле у меня они тоже есть, — внезапно, почти неуместно хихикнула Лиза. — Когда всё это уляжется, я расспросила бы вас поподробнее, как так получилось… Ладно, там Алексей Николаевич беспокоится, нужно перезвонить… Завтра вас точно ждут на катке.  — Мы постараемся быть, — сказал он, и в трубке послышались гудки. *** К тому моменту, когда за окном показались смутно знакомые места, Соня почти перестала дрожать, а дорожки слёз на щеках высохли. Казалось, после отнявшего все силы протеста она была абсолютно вымотана и могла только лежать у него на плече, прикрыв глаза, но когда пришло время выходить, она мгновенно очнулась.  — Застегни куртку. — Соня дёрнула молнию вверх, как будто только сейчас заметив, что одежда распахнута. По дороге домой заскочили в супермаркет — дома можно было грызть стены, но Хавьер не был уверен в низкокалорийности бетона в бывших коммуналках.  — Если тебе что-то надо — бери, не стесняйся. — Улыбаться было немного тяжело, после всех нервов и в ожидании явно не самого приятного разговора завтра, но Соня нуждалась в поддержке гораздо больше него. Набор в корзинке был самым обычным — вода, курица, овощи, какая-то низкокалорийная шняга вместо чипсов. В сторону полок с вином Хавьер посмотрел очень задумчиво, но мысль о завтрашнем дне заставила его остаться в русле трезвости. Соня, поразмыслив, добавила в корзину гречку, ещё какую-то крупу, пакет с яблоками, зубную щётку с дезодорантом и, замявшись и покраснев — пачку прокладок, которые чуть было не вернула назад, пока он не заметил.  — Господи, Соня, — Хавьер шутливо закатил глаза, — я же не с другой планеты.  — Ну вдруг… — пробормотала она смущённо.  — Если у меня отрастут зелёные антенны и щупальца — я тебе непременно скажу. Она наконец-то улыбнулась — слабо и устало, но улыбка не погасла до самой кассы. Идти до дома было всего ничего, но на улице было холоднее, чем раньше, и они успели порядком продрогнуть, когда дошли до подъезда. Лестница, скрипучая общая дверь…  — Ну вот, мы на месте. Добро пожаловать, — постарался улыбнуться Хавьер как можно более гостеприимно. Соня оглядывалась по сторонам, сжимая в ладонях борта расстёгнутой куртки. Он тем временем уже успел поставить чайник и подхватить домашнюю одежду.  — Проходи, я сейчас. — Хорошо ещё, что в комнате-студии были отдельные душ и туалет — там можно было скрыться и перевести дух, а заодно и переодеться. Глупо — Соня видела его голым, что там, они спали голышом в обнимку, но сейчас был явно не тот момент, когда следовало об этом напоминать. От линз привычно ныли глаза, и Хавьер с облегчением снял их — очки лежали тут же, у зеркала. Когда он вышел, уже в домашних футболке и шортах, Соня так и стояла на пороге.  — Ты что?  — У меня штаны грязью забрызганы, а тут чисто… — растеряно ответила она, как будто ещё не пришедши в себя.  — О… Подожди, я поищу что-нибудь. Одежда, как всегда, лежала чёрти как — в процессе поиска чистой футболки он уронил на пол джинсы, несколько пар носков и трусы. Розовые.  — Ты серьёзно? — Соня слабо хихикнула.  — Вообще-то это один из моих любимых цветов, — смущённо признался он. — Но не стану же я носить на людях розовую рубашку?  — Почему?  — Ну…в некоторых странах почему-то принято считать, что раз ты фигурист, обнимаешься со всеми вокруг, да ещё и носишь розовую рубашку — ты обязательно гей. А ещё в этих странах по странному стечению обстоятельств любят фигурное катание, а вот геев — не очень. Ну и да, я стесняюсь, — он улыбнулся. — Вот, держи. Она тебе как платье будет. — Хавьер откопал самую просторную из своих футболок. К тому времени, как Соня появилась из ванной, умытая и переодевшаяся, чай вскипел. Обычно сам он пил кофе, но Россия, видимо, обладала какими-то нездоровыми флюидами по этой части, и все, кто хоть когда-то жил в ней достаточно долгое время, постепенно начинали пить чай по поводу и без. Сам он устроился на подоконнике, Соня забралась с ногами на кровать и грела ладони о глиняные бока чашки с истершимся орнаментом, рядом лежало яблоко.  — Мне стыдно. Правда. Я не должна была сбегать и всех вас нервировать.  — Да брось. Ну, поругались, с кем не бывает. Да и что — нервировать, ты всего лишь ночуешь не дома.  — Я не хочу возвращаться. Даже сейчас, — прошептала она, безотрывно глядя на тёмную чайную гладь. — Они не поймут… Я всё равно буду плохой. Я думала, что такого никогда не будет, что мне всегда будут доверять и любить меня.  — Наверное, мать тебя любит. В этом и проблема. Она думает, что знает, как для тебя лучше.  — И считает меня ребёнком! Мне вообще-то уже восемнадцать, и у меня есть золотая медаль Чемпионата Европы!  — Это аргумент, — серьёзно заверил Хавьер, отхлёбывая чуть остывший чай. — Вообще ты можешь жить у меня, сколько захочешь. Если не захочешь — Лиза была готова тебя вписать.  — Я останусь с тобой. — Соня подняла глаза и бросила на него долгий, внимательный, хоть и немного измученный взгляд.- — Я хочу остаться с тобой. Было без четверти полночь, когда они наконец легли спать. Вставать было ужасно скоро, чтобы успеть приготовить еду, поесть, добраться до катка, морально подготовиться…если вообще можно морально подготовиться к тому, что тебя будут распекать со всех сторон. «Я всего лишь написал, что хотел бы её обнять». Ну он, собственно, и обнимал — спали в одежде, но даже через две футболки он чувствовал тепло сониной кожи. Никакие мечи и лезвия коньков не разделяли их, они жались друг к другу, прогоняя последние остатки мороза, и Хавьер осторожно, едва ощутимо поцеловал тёмно-русую макушку. *** Он проснулся от запаха еды.  — Привет. — Соня улыбнулась немного смущённо. — Прости, что разбудила, просто не спалось с самого раннего утра, ну я и решила, что лучше приготовлю завтрак. В кастрюле обнаружилась гречневая каша с то ли кусками чернослива, то ли с изюмом, в другой, поменьше — варёные яйца, а ещё, конечно же, вездесущий чай. Гречка была непривычной, хотя прежде он пробовал её.  — В Испании её не едят?  — Кажется, её вообще нигде больше не едят, в Канаде, по крайней мере, не припомню. И в Америке. В Испании понятно. Но вообще вкусно. Спасибо. Польщённая улыбка.  — Мы не опаздываем? — спохватилась она, и Хавьер подгрёб к себе смарт.  — Нет, ещё спокойно есть полчаса. За кофе заглянем?  — Почему нет? Он купил себе уже осточертевший горький эспрессо, а Соне, как она смущённо попросила — маленький капуччино, тоже без сахара. Шли к метро и от метро медленно, словно оттягивая казнь.  — Хорошо, что мама работает, вряд ли она будет поджидать меня у катка. Он осторожно сжал её руку. У входа никого не было, они спокойно прошли и углубились в лабиринт коридоров, ведущих к раздевалкам, собственно, там их и поджидала засада — возле дверей стоял Мишин, и его взгляд не предвещал ничего хорошего.  — Хорошо, что вы пришли раньше, — начал он и замолчал. Повисла звенящая тишина.  — Я не собираюсь лезть в вашу личную жизнь, — начал тренер снова, всем своим видом показывая, что с удовольствием влез бы и применил карательные меры к непрошенным Ромео и Джульетте, — но всё, что произошло вчера…я напоминаю, если кто-то забыл за эти годы, что через неделю начинается серия Гран-При. И побеги из дома не сильно способствуют стабильности прокатов. Не говоря о том, что панические звонки родителей моих учениц в одиннадцатом часу вечера — это не то, от чего я хотел бы просыпаться.  — Простите, — тихо пробормотала Соня, глядя в пол. Хавьер молчал, ожидая продолжения.  — Я достаточно тренировал самых разных учеников, чтобы понять, что заставить тебя в приказном порядке вернуться домой — не вариант. Даже если это вдруг бы помогло. Тебе решать, как поступать в этой ситуации…хотя, конечно, ты всегда можешь обратиться ко мне. Если вдруг что, — закончил Мишин, явно перебарывая себя.  — Хорошо, — так же смущённо ответила Соня, по-прежнему не поднимая глаз.  — Ладно, — вздохнул тренер. — Иди переодеваться. А тебя, Хавьер, я попрошу остаться. Соня кинула беспомощный взгляд и нехотя подхватила сумку.  — Я не собираюсь проламывать ему голову коньком, — с иронией заметил Мишин. — Если бы за каждый такой финт ушами я кого-нибудь убивал, то рядом с катком было бы довольно внушительное кладбище. Иди уже. Я всего-то пару слов твоей симпатии скажу. Вряд ли эти слова убедили Соню в достаточной мере, но Хавьер кивнул ей — «иди, всё будет в порядке» — и она послушалась, хоть и нехотя, несколько раз оглянувшись, прежде чем исчезнуть в раздевалке. Повисла тяжёлая тишина — наверное, её можно было бы рубить на части и строить из неё неприступные крепости.  — Скажи честно — ты приехал сюда ради неё? — Мишин сказал совершенно не то, что можно было ожидать, и Хавьер несколько стушевался.  — В первую очередь. Но мне и правда надо было прийти в форму.  — Ты мог бы вернуться к Орсеру.  — Не мог. Не только в Соне дело, — ответил Хавьер резко, возможно, даже чересчур. Мишин бросил на него внимательный взгляд.  — Я уже сказал, что не буду в это вмешиваться. Но в первую очередь я ваш тренер, тренер Сони, и я отвечаю за её результат. Тебе не восемнадцать, Хавьер, и с тебя спрос гораздо больше, чем с девочки, которая впервые влюбилась — что вы творите?  — Я просто написал ей сообщение, что хотел бы её обнять. Это прочитала её мать и была…недовольна. Вот и вся история. И я не считаю, что виноват тут кто-то из нас, — закончил он твёрдо, почти вызывающе.  — Тем не менее, всё пошло по…плохо, в общем, пошло. — Мишин был мрачен.  — Мы ничего не можем сделать.  — Ты — можешь. Ты можешь заботиться о ней. Оберегать от волнений впредь. Убедить, что всё будет хорошо, чтобы ничто не отвлекало её от соревнований — это её первостепенная задача. И, конечно, хорошо бы, чтобы она не забросила учёбу. Словом, ты назначаешься её куратором, заменителем родителей и попросту ответственным за Соню вне катка. Я…я поговорю ещё с её родителями, но я не могу сказать ей: «возвращайся», как бы они не оказались доброжелательны.  — Почему? — вырвалось у Хавьера, и Мишин взглянул на него грустно, с какой-то досадой на самого себя.  — Потому что если тренер всё и всегда решает в жизни спортсмена — он, вероятно, куда легче доведёт его до вершин. Я дважды довёл до золота олимпиады людей, которых приучил смотреть себе в рот, а потом они выросли — и оказалось, что возраст пришёл один. Хавьер вспомнил Плющенко и мысленно согласился — Евгению было лучше не доверять даже дрессированного хомячка.  — Я стараюсь учиться на своих ошибках — и, как ты можешь видеть, с Лизой и Андреем работает. Они во многом ещё очень невзрослые, но, во всяком случае, не пропадут в одиночку, и я хочу, чтобы с Соней было так же. Хорошо было бы, чтобы это не стоило ей медалей, но с возрастом понимаешь, что даже если всю жизнь прожил в спорте, медали — это ещё не всё.  — Я постараюсь, — пообещал Хавьер. Он заботился бы о Соне и так, насколько только мог, но сейчас это было не только его желанием — это было задачей, от которой зависели её результаты, а в чём-то — и вся её карьера.  — Хорошо. Иди. И…вот ещё что. Я всё ещё не вмешиваюсь, но если ты обидишь её — мы вернёмся к варианту «проломить голову коньком и прикопать возле катка». — По лицу Мишина было непонятно, шутит он или всерьёз, но Хавьеру почему-то очень не хотелось это проверять. ***  — Нужно купить тебе одежду. Не спорь, пожалуйста, — предупредил он возражения, — если тебя это настолько беспокоит, то у тебя скоро появятся призовые. А чтобы они появились — кажется, одежда не помешает, потому что ездить по миру в пижаме не очень удобно. Соня улыбнулась и подняла руки, показывая, что капитулирует. Тренировка прошла на удивление хорошо с учётом вчерашнего — кажется, они оба пытались отвлечься, уйти в лёд с головой (конечно, фигурально — в прямом смысле, к счастью, никто не приложился), и у обоих получилось. Мишин, правда, чуть снова не перевёл его в одиночные танцы за тройной сальхов, который Хавьер прыгнул без спроса, но в итоге махнул рукой. Лиза и Андрей, напротив, катались сегодня довольно посредственно и много валили. Хавьер ощущал на себе их любопытные взгляды до тех самых пор, когда Мишин не погнал всех со льда — сегодня были полные прокаты коротких, конечно, у тех, у кого они были, поэтому Хавьер просто наслаждался зрелищем и заслуженной пенсией, на которой не надо было штамповать квады. Соня была первой. Теперь он знал, что она катает странную вещь — бретонский танец андро, мелодию которого написал испанский композитор-галисиец — но, в любом случае, ей шло. Очень даже. Триксель со степаутом, флип-тулуп, лутц в бонусной зоне — ребро было, на его взгляд, неясное, но судьи вряд ли бы придрались. На лёд вышел Андрей, когда Соня, запыхавшись, плюхнулась на лавку рядом с ним.  — Может, потом расскажете, что вообще произошло? — немного сварливо спросила Лиза, косясь на то, как Соня почти бессознательно положила голову Хавьеру на плечо.  — Это, думаю, разговор не для лавочки на катке, — ответил он девушке.  — Тогда приезжайте к нам, хотя бы на эти выходные. Сегодня же пятница. Завтра, например, нет тренировки. Хавьер неопределённо пожал свободным плечом. Пока он не чувствовал в себе сил кому-то что-то рассказывать и не думал, что они есть у Сони, но обижать Лизу прямым отказом не хотелось. В конечном итоге, она явно не была настроена враждебно, даже после того, как они явно нарушили их с Андреем планы. Тот, тем временем, катал короткую под какой-то мрачный эпик, что хорошо сочеталось со взглядом, полным трагического безумия, и мельтешением рук, в самом деле напоминающим, при его росте и худобе, ветряную мельницу. Бабочка на акселе, падение с лутца — кажется, Лиза аж подскочила, до того страшно это смотрелось с трибуны, тулупный каскад с неуверенным выездом.  — Ты опять не в ногах, — недовольно заметил Мишин. Андрей только поморщился и ничего не ответил. Впрочем, прокат Лизы тоже был неудачным. Она не стала даже пытаться прыгать триксель, ограничившись чистым дупелем, лутцовый каскад был хорош…если бы не падение, после которого и флип тоже вышел двойным — кажется, она сильно расшибла колено. В раздевалку все шли довольно мрачными, каждый — по своим причинам.  — Чёрт! — Хавьер опять перепутал душ и отбрызгивался от ржавчины. — Да что ж такое-то! Опять! — Он так живо шарахнулся от потока рыжей жижи, что врезался в Андрея, который только заходил в душевые. Оба чуть не полетели на пол.  — Борьба с мельницами в разгаре, Дон Кихот? — немного сквозь зубы поинтересовался Андрей, поднимая упавшее полотенце. — Мельницы ведь и ответить могут, — добавил он, внезапно шлёпнув Хавьера полотенцем по пояснице, явно целясь пониже.  — Коварное нападение! — Хавьер отскочил, сдёргивая собственное с крючка. — Учтите, мельница, я буду защищаться! Кажется, им попросту нужно было немного смеха, чтобы прогнать тяжесть последних суток. Во всяком случае они гонялись друг за другом по душевой добрых пять минут, пытаясь шлёпнуть друг друга полотенцами, сначала со сдавленными ругательствами, русскими и испанскими, потом — с хохотом, ещё немного нервным, но искренним и громким, настолько, что Мишин заглянул поинтересоваться, всё ли у них в порядке.  — Говорят, что детство мужчины сложно только в первые сорок лет, — задумчиво изрёк он, озирая открывшееся ему зрелище.  — А на самом деле?  — Ваше будет сложно и во вторые сорок, — хмыкнул тренер беззлобно и закрыл дверь. Теперь каток остался позади. Была уже вторая половина дня, в Питере в это время года приближались сумерки, а они с Соней ехали к торговому центру на Площади Восстания.  — Давай сюда заглянем, — сказала она. Цены были копеечными, одежда — какая-то молодёжная марка. Хавьер на секунду ощутил себя старым, но реальность тут же напомнила ему, что всё не так уж и плохо.  — О, Соня? Какая встреча, не ожидала тебя здесь увидеть! — голос был ему знаком, но Хавьер не смог его вспомнить до тех самых пор, пока не обернулся и не столкнулся взглядом с его обладательницей.  — Здравствуй, Хави, — сказала она удивлённо, а он смотрел в большие ярко-зелёные глаза и вспоминал, как почти десять лет назад они так же смотрели друг на друга, как будто в застывшем времени, в тот день, который стал для Хавьера самым жутким в его жизни, и мог бы стать последним, если бы не Алёна.