Восход солнца

ПРЕДУПРЕЖДЕНИЯ К ГЛАВЕ: всё то же самое, что к предыдущим интерлюдиям. И нонкон. Не то чтобы у него тогда был выбор. Морозов вечно кочевал со своими учениками по всему миру — оставалось только начать воровать коней и гадать по руке — но в этот раз, кажется, они всерьёз перебирались в Россию. Хавьер испытывал огромное желание не убежать даже — просто спрятаться с головой под одеяло, чтобы все оставили его в покое, раз уж никто, никто на тысячи километров окрест не захотел бы даже просто и равнодушно сказать ему: «Всё будет путём, Хави, не трясись». Он даже не был больше сокровищем. Конечно, Морозов иногда звал его к себе — это было отвратительно, больно, но какой-то невыносимо поломанной частью себя Хавьер ждал каждого раза, потому что это был шанс на то, что его хотя бы обнимут, прежде чем толкнуть лицом к столу. Он выучил все трещинки на деревянной поверхности перед глазами и обычно мысленно прогонял программу, чтобы отвлечься. Ему нравились его программы, хотя короткая, под «Ну, погоди!», вызывала иногда не самые лучшие воспоминания. Впрочем, ничего смертельного — тогда по крайней мере ему не было скучно, можно было переключить внимание на экран… Но он больше не был сокровищем. Как там, придёт другая, моложе и красивее? Флоран не был ни тем, ни другим, но он — маленький, гибкий, по-обезьяньи почти ловкий — попросту лучше катался. Хавьер пытался за ним угнаться, но ноги быстро начинали отваливаться — пока, наконец, в Ницце у него не началась судорога прямо в прокате произвольной. Каким чудом он вообще её докатал — он помнил с трудом, просто сжал зубы и пытался прыгнуть хоть что-то, даже что-то получалось. Очнулся Хавьер уже за бортиком, сидя на лавке, которую кто-то по недоразумению, наверное, назвал киком, но тогда ему было в сущности плевать на обстановку. Он корчился и едва не плакал, тщетно пытаясь распрямить ногу, но сведённые мышцы не желали поддаваться. Кажется, Морозов говорил ему что-то, даже, на свой лад, проявил внимание, стиснув плечо возле шеи, но потом, видя, что Хавьер не реагирует, отвернулся и молча стал ждать оценок, больше не обращая на него внимания. Пятое место. В прошлом году он завоевал бронзу. В раздевалку пришлось брести, едва хромая, в одиночестве — и там он долго сидел, не в силах раздеться, пойти в душ, просто тупо смотрел в одну точку. Кажется, лицо у него дёргалось, но рядом не было никого, чтобы обратить на это внимание. Флоран Амодио был теперь новым сокровищем — и наслаждался этим, наслаждался неприкрыто. Это было видно в его немного хитром, ласковом взгляде, которым он отвечал на мягкие замечания Морозова. С Хавьером тренер никогда не говорил так осторожно и внимательно. Его никогда так не обнимал в кике, не радовался успехам. Казалось, всё смешалось. Чужая страна, где он снова был беспомощен, едва научившись разбирать незнакомый алфавит. Хавьер снова пытался в иностранный язык, но русский был куда сложнее английского, и он едва выучил сотню с небольшим слов, кое-как складывая их во что-то худо-бедно понимаемое. Он завёл знакомых, конечно, он никогда не был нелюдимым, даже сейчас — трёп ни о чём иногда отвлекал от того, чтобы хотеть просто лечь и исчезнуть, чтобы больше никогда не чувствовать боли, пустоты и униженности. В конечном итоге всё было зря. В конечном итоге даже его место на столе оказалось занято — он подглядывал в щель неплотно прикрытой двери, смотрел на то, как двое сплетаются в объятиях, слыша тихие, протяжные стоны Флорана и тяжёлое, жадное дыхание Морозова. В голове и груди была тупая, оглушающая пустота, пронизанная слабым удивлением — ведь Флорану нравилось это. Он не притворялся — ему действительно было хорошо, очень, неподдельно хорошо отдаваться Морозову прямо в его кабинете. Секс у них выглядел естественным и каким-то правильным — Хавьер никогда, ни разу не мог этого сказать про себя. Он просто…терпел? Поначалу, конечно, пытался понять, что люди в этом находят, но так и не понял: больно, когда проникают, когда двигаются внутри, больно потом, иногда день или два, изредка на трусах оставалась кровь, совсем немного, пара разводов, ничего смертельного. Во всяком случае, никак не страшнее того, что он впервые проиграл чемпионат Испании. Это надо было умудриться. Это надо было развалиться абсолютно, совершенно, феерически — как он и сделал, упав с квада, с трикселя и вообще едва доехав до конца программы. Морозов не поехал с ним, и Хавьер был даже рад этому, потому что хоть немного потеплевшее на этапах отношение к нему (после короткой на Ростелекоме Морозов чуть не раздавил ему колено — это стоило считать лаской, особенно потом, когда рука тренера прямо под объективами камер чуть съехала вниз, по бедру) — это отношение должно было рассыпаться прахом и пеплом. Он сидел в кике с испанскими тренерами, сжавшись в комок, вжав голову в плечи, не слушая утешений, потому что Райя обошёл его на полтора балла, впервые в жизни обошёл, и это был конец. Хавьеру хотелось остаться в Испании. Дома. С родителями. Здесь было спокойно, его окружали заботой и теплом — такими, которых он не заслуживал. Он лгал, что всё в порядке, просто небольшие сложности и кое-какие проблемы со здоровьем, всё как у всех, он лгал, потому что они никогда не должны были узнать о том, что он грязный. Ему казалось, будто никакое тепло, никакая материнская нежность не в силах пробить ту коросту изо льда и отбросов, которая, казалось, окружала его костюмом Железного Человека. Безнадёжность сжималась вокруг него. Нужно было уходить в хоккей, пока была возможность, сейчас он был слишком взрослым, чтобы так круто менять свою судьбу. Его, как и всякого спортсмена, мало волновало собственное здоровье, но куда ему было идти в спорт, где здоровенные мужики молотили друг друга клюшками? На их фоне он казался бы хрупкой феечкой с отвалившимися ножками.  — И что это было? — холодно спросил его Морозов по возвращении. — Что это было, Хавьер Фернандес, я спрашиваю тебя?  — Я… — его мгновенно начало трясти. Зубы стучали, мешая говорить связно, если бы он даже знал, что сказать. — Я просто…  — Ты просто! — передразнил его тренер с нескрываемым презрением. — Ты просто недостаточно стараешься. Я напомню тебе, что твоя федерация едва соизволила мне платить за тебя какие-то копейки, и я держу тебя здесь только потому, что я этого хочу. Пока. Не испытывай мою доброту, потому что я не стану держать тут беспомощное и бесполезное чучело — у меня очередь стоит из желающих оказаться на твоём месте. Куда более талантливых и старательных, чем Хавьер Фернандес, которого давно было бы пора погнать от Морозова на мороз. Он довольно усмехнулся своему каламбуру. Хавьер почувствовал, что готов разрыдаться, упасть на колени и умолять не бросать его — потому что во всём мире не нашлось бы другого тренера, который подобрал бы его и согласился тренировать, с теми слезами, что выделяла федерация, с его никчемным катанием и провалом даже на чемпионате Испании.  — Пожалуйста… — выдавил он дрожащим голосом. — Пожалуйста, не выгоняйте меня. Возможно, ему почудилось сквозь замутившие взгляд слёзы, противно оседавшие на линзах, но он видел, хоть и смутно, как Морозов втянул носом воздух и мелко, хищно улыбнулся — как дикий зверь, почуявший кровь. В сущности, так и было. Они оба прекрасно знали, что нет такой вещи, которую бы Морозов не мог потребовать от Хавьера взамен на всё более призрачный шанс остаться фигуристом. В жизни Хавьера было уже более чем достаточно отвратительных, тошнотворных вещей, которые он сделал ради льда. Ради слов «На льду — представитель Испании, Хавьер Фернандес!», ради того, чтобы летать надо льдом, будто музыка была его крыльями, ради того, чтобы ждать оценок и видеть, как по капле улучшаются его личные рекорды. Ради шанса когда-нибудь, хоть раз в жизни увидеть, как на награждении поднимется испанский флаг, и это искупило бы все жертвы, которые принесли его родные и он сам во имя фигурного катания. Приносил. Приносит. Будет приносить.  — На колени. Он замешкался, и Морозов с силой надавил ему на плечо, заставляя согнуть колени. Дальше всё было как в тумане — рука, удерживающая его за волосы, другая, заставляющая держать рот широко открытым, боль в сведённой челюсти, в ободранном горле, чужое хриплое дыхание и невыносимое почти желание вытошнить прямо на ковёр, не вставая на ноги.  — То-то же, — почти ласково сказал Морозов, довольный, кажется, его покорностью. — Ты не из тех, кому можно давать волю. Ты просто не умеешь — тогда хотя бы слушайся. Как сейчас. Всё, возможно, ещё пойдёт на лад.  — Хорошо, хорошо… — хрипло выдавил Хавьер и закашлялся.  — Можешь идти. Ему помогли подняться, даже мимолетно погладили по щеке, стирая невольно выступившую слезу. Возможно, именно это остановило его от того, чтобы радикально решить проблему своей профессиональной деятельности, просто шагнув с моста в Москву-реку. *** Он выкладывался на тренировках больше, чем мог вообще. Он просто делал всё, что от него требовали, настолько хорошо, насколько вообще мог, бездумно, просто отключив мысли, иначе, наверное, он окончательно поехал бы крышей в этом безумном ритме — сон, еда, тренировки, редкие встречи со знакомыми, соревнования, вызовы в кабинет Морозова. Тот, кажется, вновь слабо заинтересовался им, как рыбой, повисшей на удочке — когда она прекратит трепыхаться? Хавьер молча глотал снотворное, но от кошмаров оно не помогало. Впрочем, когда он открывал глаза, ничего не менялось — боль, мутная серая рутина и одиночество. Наверное, он выглядел до того жалко, что некоторые из сокомандников пытались временами его подбодрить — Мики очень мило одолжила ему салфеток, когда он забыл принести их на каток, Сергей подсказал, как облегчить заход на четверной тулуп. Пара слов похвалы его катанию, которые сопровождали эти немудрящие попытки облегчить его участь, едва не заставили Хавьера истерически разрыдаться и закричать, что он не заслуживает, только он не понимал, чего — добрых слов? Сочувствия? Или всё же того, чтобы над ним издевались и использовали его, как вещь, как поле для экспериментов и резиновую куклу? Всё это заставляло задумываться о том, нельзя ли хоть что-то изменить. Когда Морозов подобрал его, Хавьер был неумехой, вчерашним юниором, постоянно валившим даже триксель. Теперь, конечно, его техника была далека от идеала, но он был в десятке лучших на главных стартах, он худо-бедно прыгал два квада, даже не втыкался в лёд и не был безнадёжен с точки зрения хореографии. Федерация начала выделять хотя бы какие-то деньги на его тренировки, но он мог постараться и потребовать у них больше — как первый за полсотни лет испанский фигурист, выступавший на Олимпиаде, в конце концов, он имел на это моральное право. Родители поддерживали его всегда, можно было попробовать подрабатывать летом подкатками у себя в Мадриде, может, его бы даже начали звать в шоу. Это было сложно, это казалось почти невыносимо тяжёлой задачей, но когда Хавьер думал о том, как он уходит от Морозова, даже наобум и в никуда, то чувствовал, как с плеч падает вся тяжесть Пиренеев. Пожалуй, он решился на Чемпионате Европы. Том самом, где Амодио взял золото, где он был в центре внимания. Морозов, казалось, чуть не засосал новоявленного чемпиона прямо в кике, ну, а Хавьер… Хавьер поплёлся в раздевалку и долго стоял под душем, пытаясь согреться, но в груди всё равно лежала гора ледяной крошки. Амодио был напротив него, едва не мурлыкал, подставляя лицо под струи горячей воды — маленький, ловкий, гибкий. На плече у него, как раз там, где всё прикрывала ткань костюма, виднелся лиловый синяк, отметка, знак сокровища, и от этого в Хавьере внезапно просыпалась злость и горечь. В сущности даже после всей боли, ужаса и унижения, которые достались на его долю, где-то в глубине души он знал, что очень, очень бы хотел быть хорошим сокровищем, чтобы не просто лежать и терпеть, чтобы, чёрт подери, вот так же, как мартовская кошка, откровенно хотеть трахаться с Морозовым. Чтобы всем было хорошо, чтобы не чувствовать себя неуклюжим, безвольным бревном, холодеющим трупом, куском мяса, в которое насильно что-то пихают. Чтобы у него хотя бы просто нормально стоял на мужиков, а не вяло приподнимался иногда поначалу, когда Морозов делал себе труд заставить его кончить. Флоран поймал его взгляд и улыбнулся, широко и лениво.  — Завидовать нехорошо, 'ави, — протянул он, в невыносимой французской манере коверкая его имя.  — Я не завидую, — соврал он, не моргнув, но Флоран покачал головой и коротко хихикнул.  — Просто смирись с тем, что тебе больше ничего не светит. Даже не надейся. Кажется, они были одни, но Хавьера это не беспокоило — казалось, он готов был бы ответить даже перед всеми фигуристами мира.  — Я обыграю тебя, Флоран. Я обыграю тебя, клянусь. И снова — заливистый смех.  — Куда ты пойдёшь, 'ави? На твоём месте я бы заканчивал.  — Ты не на моём месте.  — В известном смысле, — Флоран лукаво улыбнулся и шагнул навстречу. Они оказались лицом к лицу — чуть раскосые глаза Флорана хитро посверкивали, когда он внезапным текучим движением обнял Хавьера за шею и притянул к себе. Скользкий пол душевой и неожиданный даже для самого Хавьера толчок, с которым он рванулся прочь, отшатываясь к стене, едва не лишили Европу свежеиспечённого чемпиона.  — Вот видишь, — Флоран всё ещё улыбался, потирая отбитое колено. — У тебя не было шанса, 'ави. Николай был прав.  — В чём? — с трудом выдавил Хавьер. Его всё ещё неудержимо колотило, а ноги подгибались — он и сам не ожидал, что будет так панически, невыносимо страшно от простой попытки поцелуя.  — Он назвал тебя бревном на льду и в постели, — просто сказал Флоран. — Теперь я вижу и то, и другое. Мне даже…жалко тебя, наверное. — В его глазах и вправду пробивалось через насмешку что-то, похожее на брезгливую жалость. — Тебе ведь жить с тем, что ради такого конца ты отдал кучу времени и девственность, — он улыбнулся, лукаво и насмешливо сверкая белыми зубами.  — Пошёл нахер, — выплюнул Хавьер зло. — Пошёл нахер, Амодио! — почти крикнул он снова, потому что тот был тысячу раз прав, и Хавьеру едва ли не впервые в жизни захотелось всерьёз кого-то ударить, избить до крови, до переломанных костей, до полусмерти, чтобы только стереть эту снисходительную улыбку. Но он остался на месте, глядя, как неспешно удаляется Флоран Амодио, на лиловый след на его плече, и чувствуя себя так, будто через него протянули трубу канализации. *** Чемпионат мира он потом вспоминал как затишье перед бурей. Конечно, Морозов сидел со своей главной звездой, которая вертелась на банкетке в кике, как уж, и лапала тренера за коленку, а с Хавьером вышел только на произвольную, но в Хавьере, кажется, не осталось ничего, что могло бы болеть и рваться. Напротив, с испанскими тренерами было даже спокойнее. Он хорошо откатал — по своим меркам, конечно, он выполнил свою задачу, наконец, он осторожно начал присматриваться к другим тренерам, тихо, молча, даже не поднимая глаз. Как они вели себя с подопечными? Его окружали фигуристы — ровесники, постарше, некоторые — младше него, и он с запоздалым, заторможенным удивлением видел, что далеко не все из них трясутся от каждого окрика, далеко не все из них истерически таращатся на тренера в ожидании внимания, в желании стать фаворитом в каком угодно ключе. Это…в общем-то, было очевидно, но поразило его, потому что за годы он привык считать, что для действительно крутых тренеров нормально гнобить своих учеников. Ну, если не как его самого, то так, как всех в группе — не было никого, на кого Морозов ни разу бы не сорвался и не охарактеризовал своими любимыми русскими словами сквозь зубы. Кто-то воспринимал это ближе к сердцу, кто-то игнорировал и украдкой закатывал глаза — «опять не с той ноги встал, что ли? С кем он там нынче, проследите, чтоб непременно с правой!». Но дело было не в них. Впрочем, из любого правила всегда находятся исключения — это он узнал, когда все они вернулись в Москву. Морозов ходил мрачный, но становился неизменно любезен и потрясающе корректен по своим меркам, когда на льду появлялась новенькая. Он раньше мельком слышал её имя — Алёна, Алёна Леонова, кажется, даже видел мельком, но это не помогло ему понять причины неожиданного преображения тренера до тех самых пор, пока он не подслушал в раздевалке разговор.  — Что это он? Время перемен?  — Да ну, какое там. Говорят, его прижала российская федерация, якобы он только соперников готовит, и направили к нему Леонову. Она самая приличная из российских одиночниц. А так-то и покрасивее рядом есть, как видишь, в этом смысле ничего не меняется, ну и с ней её старая тренерша, чтобы пресекать поползновения. С конкурентами — то есть с ним, Флораном, с другими — действительно всё изменилось. Даже новому сокровищу пришлось делиться вниманием Морозова на катке с Леоновой, Хавьер же и вовсе, казалось, был забыт. Это ободрило его, это дало ему силы, чтобы однажды после тренировки впервые пойти к Морозову в кабинет без приглашения.  — Что тебе нужно? — рассеяно спросил тренер, перебирая какие-то бумаги на русском и отбрасывая некоторые в корзину.  — Я…я пришёл сказать…я ухожу, — выдавил Хавьер как можно твёрже и сглотнул тяжелый ком в горле. Оно будто бы снова начало саднить. Повисла пауза.  — Вот как, — протянул наконец Морозов, разбивая невыносимо звенящую тишину. — Вот как, — повторил он, поднимаясь и делая шаг навстречу.  — Я…я благодарен вам…за всё, что вы для меня сделали… — пролепетал Хавьер почти шёпотом, потому что голос начал срываться. — Я…правда… Морозов подошёл вплотную и резким движением вздёрнул его голову за подбородок, заставляя смотреть себе в глаза. Они были почти одного роста, но Хавьер внезапно почувствовал себя маленьким и беспомощным, как в тот день, когда, впервые оказавшись на катке, свалился на лёд в первую же минуту, разбив коленку и расплакавшись.  — Благодарен? — протянул Морозов тихо, с почти кошачьей, издевательской мягкостью. — Ты по гроб жизни мне обязан, Хавьер Фернандес, за то, что я вытащил тебя с такого дна, с какого ты бы в двадцатку не вошёл.  — Я…  — Ты, Хавьер Фернандес, неблагодарная…маленькая…дрянь! Голос тренера сорвался на последней ноте куда-то высоко, но Хавьер не успел отшатнуться, не успел вообще ничего понять, когда ему залепили оплеуху такой силы, что его развернуло и отбросило на пару шагов, прямо животом на стол, выбивая линзы из глаз и воздух из лёгких. Когда он пришёл в себя, было уже поздно. Он несколько раз отчаянно и больше по привычке дёрнулся, но, в сущности, быстро оставил попытки. Не происходило, в общем-то, ничего, чего бы не случалось раньше. Просто в этот раз — всё вместе.  — Неблагодарная…бездарная…ленивая…скотина… — пожалуй, это были самые цензурные слова из того, что лились ему в уши в унисон с толчками внутри, вызывающими резкие вспышки боли. Ничего нового. Нужно было просто переждать, как можно сильнее расслабив всё тело, чтобы не стало больнее, просто не сопротивляться и переждать, как грозу, как досадную помеху, как плату за освобождение, и он тупо пялился близорукими глазами в смятые бумаги. Шрифт расплывался, но он всё равно не увидел бы ничего. Потом он вяло понял то, что одно всё же отличалось — у Морозова просто не было бы времени надеть презерватив, да он и не слышал характерного шелеста фольги. «Не хватало только заразиться», — эта мысль наполнила его невыносимым, гадостным, стыдливым отвращением, как будто грязь, из которой он состоял…  — Ты просто грязь… Хавьер… Фернандес… …как будто та грязь стала только более вонючей и жирной, заполнив всё вокруг, выливаясь сквозь глазницы и горло. «Я вынесу от тренера триксель, два квада и спид», — подумал Хавьер до странности отстранённо, а потом будто со стороны услышал странный клокочущий звук, как будто кто-то захлёбывался кашлем, и только тогда, когда его схватили за волосы и несколько раз припечатали лицом в стол, он понял — это был смех. Он смеялся, пока его бывший тренер насиловал его прямо в своём кабинете. Вероятно, где-то его жизнь пошла не так, и это замечание едва не заставило его смеяться снова, неудержимо, истерически, сумасшедше смеяться, чтобы его снова ударили, чтобы разбили ему наконец голову, чтобы всё это прекратилось, наконец прекратилось, все эти годы, годы, в которые он где-то потерял мысль о том, что всё, что с ним делали — это не то, что можно делать хоть с одним человеком на земле. Хавьера едва не вывернуло наружу, когда он почувствовал, как в него кончают — эта отвратительная жидкость, разлившаяся в кишках. Тяжесть исчезла, и он дёрнулся на пробу, пытаясь понять, сможет ли вообще встать.  — Можешь идти, — спокойно, хоть и немного дрожащим ещё голосом сказал ему Морозов. — Ты ведь хотел уйти? Хавьер не ответил, поднимаясь на дрожащие ноги и вслепую, неловко натягивая трусы и джинсы. По бёдрам что-то текло — кровь? сперма? — пропитывая ткань, но он почти ничего не видел, и ему было плевать.  — Ты захочешь вернуться, сокровище, — насмешливо, почти издевательски прозвучало ему вслед. — Захочешь. И, возможно, я буду настолько щедр, чтобы позволить тебе вернуться, потому что там, за дверями, ты больше никому не нужен. Кажется, в коридоре мелькнула какая-то тень, прежде чем он медленно закрыл за собой дверь, словно перерубая всё, что было в эти годы. Всё, что было между Андоррой и Москвой, между наивным юниором, который думал, что мечта стоит всего — и между Хавьером в этот день, когда он хотел бы просто исчезнуть с лица земли. Он слепо брёл, натыкаясь на стены, с трудом добравшись до туалета. С лица на белую плитку капала кровь, и он, забившись в дальнюю кабинку, даже не закрыв дверь, молча смотрел остановившимся, остекленевшим взглядом, как на ослепительной, белоснежной поверхности появляются ярко-красные разводы, растирал их пальцем и временами то ли всхлипывал, то ли посмеивался. Должен же был существовать в мире, наверное, какой-нибудь суперзлодей, типа тех, которые уничтожают вселенную в каждом боевике? Хавьеру хотелось, чтобы он пришёл, чтобы он уничтожил его самого, как угодно больно, хоть изжарив заживо. Если бы здесь нашлась верёвка или лезвие, он и сам бы, наверное, попытался бы закончить эту драматическую историю пути в никуда и в ничто, но рядом был только унитаз, и в него можно было только блевать желчью, как бывало с ним нередко после…всего. Хавьеру даже не приходило в голову, что есть другие люди, кроме него, в этом здании, что кто-то может зайти — до тех самых пор, пока он не услышал шаги. Они были слишком лёгкими, чтобы принадлежать Морозову, чтобы вообще принадлежать мужчине, но он всё равно закрыл лицо руками и съёжился.  — Chto tako…oh! — раздалось над ухом по-русски, и ему понадобилась вся смелость со дна души для того, чтобы поднять голову и посмотреть вверх. Он почти ничего не видел из-за слёз и близорукости, но подозревал, что Алёна смотрит на него явно не с умилением. Он слышал — она плохо знала английский, и это был явно не тот момент, когда можно было связать хоть пару слов на иностранном языке. Он вот не мог. На язык просились бессвязные испанские фразы, но он не мог выдавить даже их, потому что горло могло исторгать только горькую желчь и сиплое дыхание, потому что он…он просто не мог ничего, только молча сидеть и слепо щуриться, вздрагивая от каждого удара сердца. Кажется, она заметила, что он плохо её видит и опустилась на пол рядом с ним, осторожно заглядывая в лицо. От попытки прикосновения он отшатнулся, забиваясь в угол, и она опустила руку, глядя растерянно и испуганно.  — Я…blin…kak eto po angliiski…gospodi…gospodi, eto je kakoi-to pizdets!.. — бормотала она бессвязно, явно лихорадочно пытаясь сообразить, что делать. — Tak…spokoino…эээ, Хавьер? Ты…я…слышать? Слышать? — в голосе Алёны была до того отчётливо слышна паника, что он немного вынырнул из того почти могильного безразличия и поглощающего ужаса, что охватывали его со всех сторон. Он кивнул, видя, как на её лице проступает мимолетное облегчение.  — Хорошо! Это хорошо! Нам.ты…я…идти! Идти отсюда! Он тупо смотрел на её ладонь, которую она осторожно протянула к нему в приглашающем жесте.  — Возьми. Эээ вставать? Вставай? Алёна смотрела на него так умоляюще, что невозможно было остаться равнодушным — даже сейчас, хотя бы даже для того, чтобы просто перестали просить. Подниматься на ноги было тяжело, он хромал и порывался упасть, не видя, не осознавая, куда его ведут и что происходит, как пьяный или сумасшедший.  — Vot, vot, suda, vot tak…horosho…molodets! Seichas… — Открылась дверь, и Хавьер смутно узнал раздевалку, в это время пустую, к счастью — пустую. Наверное, он бы умер, если увидел бы сейчас Амодио. Всё настолько расплывалось, ему было настолько безразлично, что происходит вокруг, что он безропотно позволил раздеть себя. Алёна ахнула, и Хавьер понял, что на ногах действительно подсыхали кровавые разводы, красное пятно — кровь и что-то склизкое, он не хотел думать, что, не хотел вглядываться — осталось на трусах, и его начало мелко, беспомощно трясти. Ноги и руки с трудом гнулись и замёрзли почти до бесчувствия, хотя был тёплый конец апреля.  — Пойти…со мной? — робко, с трудом выдавила Алёна, легонько потянув его за руку к душевым, и он пошёл, едва не споткнувшись о порог. Горячая вода внезапно окатила его, но Хавьер был не в состоянии сам даже пошевелиться, только чувствовал, как по нему пытаются неловко водить мочалкой дрожащими, непослушными руками. Это было лучше, чем ничего, хотя он всё ещё чувствовал себя грязным — внутри. Наверное, это было как-то неправильно — что едва знакомая девушка почти тащила его, голого, куда-то, он плохо понимал, куда, ухаживала за ним, но Хавьер не смог бы сейчас сделать ни шагу самостоятельно — просто не знал, куда и зачем, позволяя одеть себя, натянуть себе джинсы на голое тело, потом — футболку…  — Коньки… — просипел он с трудом. — Забрать…коньки… — Это было единственное, что у него оставалось. Можно было бы сломать его по косточкам и уничтожить до основания, но он был фигуристом. Это единственное, что он помнил точно, в чём был уверен, даже если бы забыл собственное имя. В шкафчике были коньки, очки, которые Алёна надела ему на переносицу, случайно едва не выбив глаз. Теперь он чётко видел её лицо — круглое, бледное, испуганное лицо его ровесницы. Нужно было собраться. Собраться и не пугать её ещё больше.  — Пошли? — робко спросила она, держа его за руку, и он кивнул, даже не зная, куда идёт. Кажется, они ехали куда-то на такси — Алёна уверенным голосом назвала адрес. Он не помнил дорогу, смутно промелькнула дверь подъезда и лифт.  — Это…моя квартира. Здесь ты…в безопасности, — Алёна с трудом подбирала слова, их едва можно было понять из-за сильного акцента. — Я…одна, живу одна. Не бойся. Здесь никто не сделает больно. Эти слова медленно доходили до его сознания, пока его вели в комнату, укладывали на кровать, потом долго рылись в аптечке, бормоча себе под нос по-русски что-то ворчливое, но всё ещё дрожащим, нервным голосом. Лицо ему протёрли перекисью и смазали зелёнкой, потом пришёл черёд какого-то желтоватого геля. Стало трудно дышать, когда ему осторожно развели ноги.  — Пожалуйста, нужно…ох! Она замолчала и судорожно сглотнула.  — Нужно…наверное…врач…  — Нет! — он почти крикнул, если бы голос не пропал, если бы грудь не сдавило. — Не хочу, чтобы это знали…пожалуйста, не хочу, оставьте…  — Тише, тише… — тонкая ладонь прошлась по его плечу. — Всё хорошо! Скажи…если очень болит, тогда подумать, что делать. Перекись немного щипала кожу, и Хавьер боялся даже думать, что там, сзади — просто надеялся, что там всё не порвано к херам. Было бы очень обидно, восстанавливаясь после всех спортивных травм, в итоге начать ходить под себя. Когда пальцы с холодным гелем коснулись его, он чуть не закричал в голос от парализующего ужаса, но только вцепился пальцами в одеяло и скрипел стиснутыми зубами. Было больно, но не настолько, чтобы предсказывать что-то фатальное.  — Кажется…не разорвано, — неуверенно выдавила Алёна. — Трещины…и кровь ещё. Потом его завернули в чистую простынь — должно быть, в квартире просто не нашлось бы вещей его размера, Алёна поила его водой с рук, как ребёнка или больного. Наконец, всё закончилось, и она неуверенно погладила его по голове — а Хавьер внезапно дёрнулся вперёд, утыкаясь ей в грудь с судорожным всхлипом, и сам не понял, как горько, некрасиво, с подвываниями разрыдался, неудержимо и жалко, как маленький ребёнок, впервые за долгое, очень долгое время. Алёна гладила его по голове, что-то шептала по-русски, обнимала и укачивала в объятиях, как младенца — и сама плакала, и не могла остановиться. Обоим было страшно, как никогда в жизни, оба могли только вцепиться друг друга и ждать, пока первобытный, невыносимый ужас пройдёт, смытый потоком солёных слёз. *** Хавьер знал, как выглядит его ангел-хранитель. В ангеле было росту чуть больше полутора метров, у него были неровно покрашенные в рыжий цвет волосы с отросшими корнями, курносый нос и широко поставленные ярко-зелёные глаза немного навыкате. Ангел приютил его на те две недели, что остались до вылета в Испанию — билеты ангел тоже достал ему сам. Ангел принёс ему новые джинсы и несколько футболок, чтобы можно было выбросить с глаз долой всё то, что было на Хавьере в тот день. Ангел кормил его с ложки, когда Хавьер целыми днями лежал и смотрел в потолок. Ангел говорил с ним на ломаном английском и непонятном русском, и хватало его звонкого, ласкового голоса, чтобы хотеть исчезнуть немного меньше. Он пытался отвечать, и она что-то понимала, а что-то приходилось рисовать на тетрадных листах немного затупившимся простым карандашом. Хавьер пытался рисовать её портрет, получилось неплохо — когда-то он думал, что если не получится со спортом, он уйдёт в архитектурный, но забыл об этом раньше, чем закончил школу, однако что-то осталось. Ангел часами успокаивал его, когда Хавьер просыпался с криком и слезами от кошмаров, в которых он снова был телом без кожи, по которому ползали мухи. Мухи откладывали на нём яйца, из которых вырастали личинки новых мух, и они всё множились, множились, пока их рой не складывался в человеческую фигуру, и всякий раз, когда становилось видно лицо повелителя мух, Хавьер просыпался, до хрипоты крича и колотясь. Ангел спал рядом с ним, ангел перехватывал его руки и обнимал его, укачивал, напевая какие-то тихие песни на русском, как ребёнку, они плакали вместе и засыпали, обнявшись, и он слишком хорошо знал, что такое грязь, чтобы видеть в этом хоть каплю неё, потому что для ангела он был как младший брат, а ангел для него был святым духом, спустившимся с небес и забравшим его из самых глубин ада.  — Всё будет хорошо, — сказал ему ангел на прощание. — У тебя всё получится, Хави, вот увидишь! Ему было страшно оставлять ангела с тем, кто приходил к нему каждую ночь во сне, но это никак не зависело от них.  — Федерация…это решает федерация, — сказала она грустно. — Я не могу уйти. Не волнуйся, он меня…не трогать. Моя старая тренер следит. Это немного успокоило его, скорее — очистило совесть. Совсем каплю. Он хотел бы спасти ангела, но не мог спасти даже самого себя.  — Держись! — сказал ему ангел. — Борись и покажи ему, что тебя не сломали. Я верю, что это так. Что ты сильный, Хави. Что ты справишься. Они обнялись на прощание, и никогда ещё не бывало такого, что за две недели человек, с которым даже нельзя было без помех общаться, становился Хавьеру ближе, чем многие, кого он знал столько лет.  — Держись! Он знал, как выглядит его ангел, у ангела вместо крыльев были коньки. Ангела звали Алёна Леонова, и без неё он был бы уже давно мёртв.