Восход солнца

Четвёртое место. Он знал это холодящее чувство неверия и бессмысленности всего, что было прежде. Он помнил Сочи, и то, как первые секунды радости сменились обжигающим, опустошающим чувством разочарования и потери того, чего в действительности не имел. Всего балл с лишним — и всё.  — Я могла выступить лучше, — механическим тоном сказала Соня при встрече вместо приветствия.  — Значит — не могла, именно в тот раз, в тот момент. Будут ещё. Обязательно будут, — ответил он и подошёл, чтобы её обнять, чувствуя, как она напряжена, как всё её тело почти звенит. Что он мог? Только помочь снять куртку, подхватить на руки и отнести на кровать, чтобы завернуть в одеяло и вручить большую кружку чая — и снова обнимать и повторять бесконечно, что её звёздный час ещё будет. — В твои годы я ещё пролетал временами мимо произвольной и вообще не попадал на этапы, о чём вообще говорить? Ты вышла в финал, ты была среди лучших фигуристок планеты, какая разница, третьей или четвёртой? В следующий раз всё сложится иначе, ты сможешь хоть золото взять, у тебя вся жизнь впереди.  — Ты никогда не брал золото, ведь так?  — Зато я знал тех, кто брал — и у них тоже случались срывы. Мы фигуристы, Соня, а не роботы, чтобы выигрывать всё и всегда.  — Алексей Николаевич сказал то же самое. И то, что он более чем доволен мной и моими усилиями. Но на чемпионате России этого будет недостаточно — я наберу каких-то двести баллов…  — Я был старше тебя на год, когда проиграл чемпионат Испании, не набрав даже этой суммы. Просто поверь, что у тебя впереди куча блестящих перспектив. Отбор на олимпиаду — и я уверен, что ты там окажешься и можешь побороться за медали. Финал прошёл, вы наверняка разобрали ошибки — я видел сбитую ось, степ-аут, ты выглядела просто усталой из-за недосыпа. Твоим соперницам пришлось легче — они летели из Японии. Хавьер видел, как слегка расправляются плечи Сони, как пропадает тень с её лица, и знал, что ради этого проговорил бы ещё полчаса кряду.  — Что бы я без тебя делала? — она улыбнулась, поставила чашку на подоконник и потянулась к нему. Хавьер раскрыл объятия и прижал её к себе, осторожно, но крепко. Он тоже не знал, что делал бы без неё. *** Чемпионат России, как всегда, должен был быть в конце декабря, и, слава всему святому, на этот раз никуда не надо было ехать, он был тут же, в Питере. Тренировки стали интенсивнее, хотя казалось, что уже больше некуда — нет, их не загоняли до полусмерти, но иногда он чувствовал себя выжатым, как тряпка, и долго сидел в раздевалке, прежде чем пойти в душ и переодеться, пытаясь отдышаться. Все остальные переносили нагрузки легче, а он, наверное, просто был слишком стар, чтобы пытаться за ними угнаться. Он уже потихоньку перешёл к тройным и надеялся до чемпионата начать пробовать триксель, но после тренировок чертовски ныли колени, а ступни распухали так, что сложно было снять коньки.  — Не гонись за остальными. — Алексей Николаевич, как часто, слишком часто бывало, глядел в корень. — Тебе ни к чему убиваться, ты приехал поднатренироваться для шоу, а не для выигрыша на чемпионате России. Или даже чемпионате Испании.  — Я выиграл бы его хоть сейчас, — немного самоуверенно, но в то же время досадливо ответил он. — Кажется, там теперь валят даже тройные, хотя не то чтобы я сильно за ними следил. Но… — признался он неожиданно, — это немного обидно.  — Что именно? — невозмутимо спросил тренер.  — Что получилось только у меня. Я думаю, среди нынешних юниоров и даже взрослых есть талантливые ребята, но у них нет шанса подняться на подиум, пока они в Испании. Иногда после чьего-нибудь прорыва фигурное катание входит в тренд, но пока что-то незаметно… Алексей Николаевич смотрел на него так внимательно, что Хавьеру на секунду стало не по себе под его пронзительным взглядом.  — Подумай о том, чтобы стать тренером, — ответил он наконец. — Лет через пять, когда изживёшь юношеский максимализм и выдуришься хорошенько, — сказал он с усмешкой, и Хавьер улыбнулся в ответ, признавая его правоту. На фоне Андрей опять свалился с трикселя, который, кажется, был его проклятием — даже четверные шли у него лучше. Пока Алексей Николаевич распекал его за кривой заход и недостаточную силу толчка, Хавьер оглянулся по сторонам, выбирая место, и с силой оттолкнулся, набирая скорость. Тройной аксель был его любимым прыжком — больше, чем коронный квадсальхов. С него началось всё — и хорошее, и отвратное, с него начался Хавьер Фернандес как топ-фигурист, ну и наконец — было в нём какое-то совершенно завораживающее ощущение полёта, больше, чем в кваде. Разворот, дуга и вот — толчок, как его учили, как его долго, мучительно переучивали. Нога не соскользнула, ребро впечаталось в лёд, чтобы секунду спустя оторваться, закручивая его тело в воздухе. Оборот — другой — третий… Недокрут был совсем маленьким, но Хавьер едва не упал, отвыкнув выезжать с неудачных прыжков. Его закрутило в тройки, но он смог удержать равновесие, выпрямляясь и лениво гася скорость.  — Хавьер! — раздалось с другой половины катка. — Помни об одиночных танцах!  — Но я же всё прыгнул, — невинно заметил он. — А вы как-то говорили недавно, что победителей не судят.  — Зато у победителей будут опять отваливаться ноги, — проворчал Алексей Николаевич. — Бог с тобой, прыгнул хорошо, но не усердствуй. Ноги действительно ныли — но он привык. Бывало и хуже, но без этого сладкого привкуса победы, в этот раз — над собой. *** Тренировки почти не оставляли им времени на отдых. В единственный выходной не хотелось выбираться из дома — только лежать рядом, лениво залипая в какой-нибудь фильм, перебрасываясь фразами, просто молчать, обнявшись. Как у Сони хватало сил ещё и делать уроки, периодически срываясь в школу — он понятия не имел, но на всякий случай взял на себя готовку, уборку и все бытовые вещи, чтобы как можно меньше вещей отвлекало её от подготовки к, пожалуй, одному из главных стартов сезона — оказаться на пьедестале Чемпионата Европы в теории было гораздо больше шансов, чем туда отобраться. Всё выходило сонно, заторможенно, как у мух в меду — даже секс. Презервативы на всякий случай лежали в ящике, но Соня всё ещё боялась, и, естественно, ему в голову не приходило настаивать при виде её нервно сжатых ладоней и опущенных глаз.  — Мы не будем делать этого, пока ты не скажешь, что тебе этого хочется и не перестанет быть страшно.  — А если не перестанет быть никогда? — она немного виновато улыбнулась.  — Значит, как-нибудь переживём. — Хавьер притянул её к себе, коротко поцеловал, осторожно провёл по голой спине, чувствуя, как она податливо прогибается. — Нам и так неплохо, разве нет? Ответом ему был судорожный вздох, явно вызванный не досадой на себя. Им правда хватало того, что было — рук, рта — чтобы было хорошо, до дрожи хорошо от того, как ленивая и игривая возня перетекала в жаркие ласки. Губы, даже край подушки — всё было искусано, потому что сквозь стены был слышен любой шум, и эти непрозвучавшие стоны и звуки удовольствия переполняли обоих, и тем лучше бывало в конце. Хавьер ловил себя на мысли, что хотел бы жить так всегда. Изнуряющие тренировки были всегда, но никогда прежде он не делил их со своей…девушкой? Они кое-как наладили быт, он воспроизводился почти бессознательно, но это было неожиданно круто — когда он возился у плиты с тихими ругательствами на испанском, а Соня поднимала взгляд от учебников и улыбалась, когда они засыпали в обнимку, когда, перешучиваясь, обшаривали магазинные полки или ковыляли с тренировки, с трудом обходя лужи. Иногда Хавьеру хотелось бы перенести её через них на руках, но он боялся, что ноги подломятся, и он только уронит Соню в склизкую питерскую грязь. Зима скоро началась по-полной, с огромными сосульками и снежными заносами, которые надо было покорять как настоящий Эверест, в квартире стало ещё холоднее, и когда на день отключили горячую воду, то стало и вовсе печально. Хавьер с трудом выдержал с полминуты под ледяной водой и выскочил, едва не поскользнувшись на плитке. Его колотило, руки не гнулись, он не мог даже нашарить очки, но тут раздались шаги, и сонины руки закутали его в полотенце, а потом воодрузили очки на нос, немного криво, но он мог видеть её лицо и улыбку.  — С-с-пасибо, — пробормотал он сквозь стук зубов. — К-как т-ты то н-не з-замёрзла?  — Я уже привыкла. Пойдём греться. Был вечер, уже после ужина, время сна. Хавьер, как был, нырнул под одеяло — оно отсырело за день, ничуть не согревая, но Соня, потушив свет, скоро оказалась рядом. Хавьеру понадобилась секунда, чтобы понять, почему она задержалась в темноте — он не мог нащупать одежду, только тёплая, почти горячая кожа.  — Ну же, грейся… — озорно шепнула Соня ему на ухо, и Хавьер понял, что завтрашняя тренировка, возможно, снова пойдёт чертовски отвратительно. Но в данном случае он не то чтобы об этом жалел. *** Последняя тренировка перед чемпионатом была поздно вечером. Под конец хотелось сесть прямо на лёд и посидеть с полчасика, пока зад не покроется ледяной коркой, но они стоически терпели. Все трое, помимо него, выглядели взволнованными и в какой-то мере…как заранее обречённые?  — И не вешайте нос, — сказал Алексей Николаевич напоследок. — Вам нужно просто выйти и сделать, что надо. Как на тренировке. «Соревнование должно быть как тренировка, тренировка — как соревнование». Он помнил, как сказал это, но если бы это ему сейчас надо было выступать, то он нервничал бы всё равно. Лиза и Андрей пошли к раздевалкам, а они с Соней замешкались. Хавьер бездумно и лениво скользил, приводя мысли в порядок, когда Соня подъехала к нему, взяла за руку.  — Никогда не пробовала себя в танцах? — внезапно спросил он, перехватывая её под локоть.  — Нет… — Соню удивил вопрос. — А ты?  — На шоу — конечно. Так-то я, как видишь, не очень-то гожусь в парные виды. Как-то мы с Лаурой, моей сестрой, катали общий номер, я потом пересматривал видео, с таким лицом только вагоны разгружать, а не поддержки делать.  — Не поднимешь меня?  — Поднимал уже.  — А на льду? То есть, конечно, если ты устал, то не надо… — спохватилась она, но Хавьеру в принципе понравилась идея.  — Поехали, — улыбнулся он и потянул её за руку. Скольжение восстановилось легче, чем прыжки, и Соня немного запаздывала, но он легко тянул её за собой, кружа, чтобы неожиданно подхватить за руки и закрутить надо льдом. Она была намного легче Лауры, с той бы такой фокус не прошёл, он надорвался бы раньше, но Соню он успел повернуть раз пять, прежде чем осторожно опустить на лёд.  — Ну как-то так, — немного задыхаясь, весело заметил он и внезапно заметил в глазах Сони неподдельный восторг.  — Я хотела бы скатать с тобой номер, — призналась она.  — Скатаем, за чем дело стало? — беспечно заметил он. — Весной и летом будут шоу, почему бы не скататься куда-нибудь вместе?  — Один раз уже скатались, — лукаво усмехнулась она, но помрачнела. — Даже если меня пригласят, то не уверена, что смогу поехать. На следующий год олимпиада, это ты свободен как ветер…  — Тогда после Олимпиады, — торжественно пообещал Хавьер. — Обязательно. У нас есть куча времени на то, чтобы обдумать идеи! Казалось, у них вообще было всё время мира — в том числе и на то, чтобы замереть, обнявшись, посреди катка, и лампы, постепенно погасая, освобождали обступавшую их темноту. *** Это была всего лишь открытая тренировка, но он сидел на трибунах всё равно — не хватило бы духу сидеть дома и ждать Соню. Народу было немного, но Хавьер на всякий случай всё равно отсел в самый тёмный угол, откуда ему открывался неплохой обзор, а вот его самого заметить было сложно. Девушки в тренировочной одежде мелькали перед ним. Вот Лиза неудачно приземлила лутц, вот проехала мимо какая-то юниорка, заходя на флип. Он поискал глазами Соню, но наткнулся прежде на Женю Медведеву, с сосредоточенным лицом заходившую на сальхов. «Брайан здесь?» — внезапно подумалось ему. — «Или с ней Трейси?» — Почему-то эти мимолетные мысли поселили внутри смущение — как будто он был в чём-то виноват перед людьми, тренировавшими его столько лет, сделавшими из него многократного чемпиона и доведшего под конец до олимпийской бронзы. Они вряд ли бы рассердились, но — кто знает? — возможно, их сильно огорчил и задел тот факт, что Хавьер не захотел возвращаться в Крикет. Соня откатала тренировку почти чисто — это ещё ничего не значило, но выглядело обнадёживающе. Лизе снова не везло, а вот Алёна, которую он заметил краем глаза, выглядела удивительно бодро, прыжки выходили легко — он с удивлением заметил флиповый каскад. Не ультра-си, но в тридцать-то лет…он сам не был уверен, что прыгнет его сейчас чисто. Хавьер ушёл с первым объявлением о том, что время тренировки подходит к концу — погода на улице была на удивление хорошей, и он хотел успеть покурить, прежде чем Соня переоденется и выйдет к нему. Времени было достаточно, и он спокойно шёл по знакомым коридорам, когда в его уши впечатался шёпот.  — Это же Хави? Что он здесь делает? Он обернулся, заметив стайку девушек примерно сониного возраста, и улыбнулся им, а они робко, нестройной толпой подошли.  — Здравствуйте, мы…это…  — А можно автограф? — выпалила по виду самая бойкая, и Хавьер едва не рассмеялся.  — Если у вас найдётся ручка и листок — сколько угодно. Всё нашлось, а его тем временем начали засыпать вопросами:  — А почему вы здесь? А надолго? А почему вас не было слышно раньше? А какие у вас планы? Он старался отвечать как можно более расплывчато, но дружелюбно, параллельно подписывая листочки, но вежливо отказываясь от селфи. Восстанавливает прыжки, до Крикета было далеко, здесь оказалось по многим причинам удобнее. Пока остаётся. Да, вот так сложилось, что выпал из жизни, за карьеру накопилась усталость, физическая и психологическая, хотелось отдохнуть в тишине. Что дальше — пока не знает, но, скорее всего, вернётся к шоу, возможно, возродит своё или какой-то другой проект, словом… Он осёкся и посмотрел на плотную карточку бумаги перед собой, над которой он уже заносил ручку. Это не напоминало прежние тетрадные и блокнотные листы, которые ему подсовывали, нет — это была открытка. Самодельная или распечатанная кустарно — не так уж и важно, он знал, что фанатки часто такое делают с «фанартами», видел такое и про себя, и про Юзуру, и про многих известных фигуристов. Собственно, здесь тоже были он и Юзуру. Голые. И…и…  — Надеюсь, вы извините меня, — выдавил он с трудом, оборачиваясь к остальным и показывая открытку, — если я не стану это подписывать? — Горло жутко сдавило, так, что голос мгновенно охрип. Хавьер смотрел в глаза окружившим его девушкам и просто наблюдал за их реакцией — кто-то ахнул и гневно зыркал в сторону автора идеи, невысокой плотной девушки-подростка с яркими цветными волосами — кто-то просто непонимающе смотрел на лист бумаги, кто-то смущённо потупился, но были и те, кто смотрел на него абсолютно спокойно, как будто ничего не произошло. В том числе и девочка с яркими волосами.  — Это ваше, так? — Хавьер был вежлив из последних сил. — Возьмите. И, если можно, закончим на этом. Это был почти побег, но он, казалось, больше не может вынести присутствие людей, особенно — тех, кто за его спиной сплетничал, что же вызвало его реакцию. Кто-то распекал виновницу за неуместную инициативу, но кто-то с хихиканьем заметил: «Видели, как он смутился? Они точно парочка!» Его начало трясти, сначала едва ощутимо, потом всё сильнее, в глазах всё плыло, так, что он не заметил человека, идущего навстречу ему, и только столкновение заставило его очнуться.  — Смотри куда идёшь, Хавьер Фернандес! — раздался знакомый, немного насмешливый и презрительный голос. Это напоминало муторный, вязкий, пьяный кошмар, вот только никак не получалось проснуться. Хавьер медленно поднял глаза, чтобы понять, что до этого всё было не так уж и отвратительно. Морозов смотрел на него немигающим, каменным взглядом, и блики света в его тёмных глазах напоминали копошение мух. Хавьера едва не вырвало тут же, но он сдержался, даже сбивчиво пробормотал извинения, прежде чем попросту сбежать, не чуя ног. Он и сам не знал, куда бежит, зато знал — от чего, как и то, что от этого бежать бесполезно, потому что вся та грязь, которая была с ним прежде, никуда не делась — она просто покрылась на время коркой, приглушающей её вонь и прячущей от чужих глаз. Он нашёл себя на лавочке где-то в одном из соседних скверов, не помня, как там оказался. Трясущимися руками он достал сигарету и закурил, стало чуть легче, но стоило ему припомнить фанарт или глаза Морозова — его снова начинало тошнить, и наверняка бы вырвало, если бы он в спешке не забыл позавтракать, а заодно и пообедать — наступал вечер, уже порядком стемнело, загорались фонари. Звякнул телефон. «Хави, ты где? Я тебя везде ищу!» У Хавьера не было сил набирать ответ, и тогда он просто скинул геолокацию, просто для того, чтобы Соня не волновалась, хотя знал, что не хотел бы видеть сейчас никого и ничего. Но не то чтобы имело значение то, что он хочет — разве грязь имеет право чего-то хотеть? Он и без того слишком многого хотел. Он и без того начал надеяться, что всё изменится, что он очистится, что всё, что было раньше, станет не таким уж и важным. Грязь не имела права прикасаться к Соне, но Соня не знала об этом. Она показалась вдалеке, она почти бежала, подлетела к нему, запыхавшись.  — Что…что случилось? Хави? Ты весь белый… Что с тобой? — выпалила она, обеспокоенно хватая его за плечо. Он дёрнулся было прочь, но заставил себя остаться на месте.  — Н-ничего, — с трудом выдавил он. — Просто…  — От ничего так не убегают. Мы вообще-то тебя искали!  — Извини. — Слова царапали сдавленное горло, в которое едва проходил сигаретный дым. Оно снова саднило, как и почти десять лет назад. «Твой рот не для того, чтобы целовать Соню. Кажется, ты забыл, что делал им раньше».  — Пожалуйста, скажи, что случилось, что не так? — Её голос дрожал, кажется, она готова была заплакать.  — Не плачь, это того не стоит. — Улыбка не вышла. — Просто…некоторые вещи из прошлого. Они напомнили о себе, и мне за них стыдно.  — Расскажешь мне? — попросила Соня, и он едва не шарахнулся.  — Это…это не то, что ты хочешь обо мне знать. Это…довольно противно и жалко, — выдавил Хавьер.  — Мне всё равно. — Она села рядом на холодную лавку, осторожно накрывая его руку собственной. — Мне всё равно. Я обещаю, что бы ты не сказал — ничто не заставит меня тебя презирать.  — У тебя завтра короткая, не надо нервов… — попытался он в последний раз, но Соня покачала головой.  — Думаешь, мне будет легче, если я буду терзаться неизвестностью? Пути назад не было.  — Хорошо, — хрипло выдохнул Хавьер. — Начнём сначала. Это было больше десяти лет назад. В дветыщевосьмом. Очень давно. У меня тогда был кризис фигурнокатательной идентичности, и я думал, не уйти ли мне в хоккеисты, но вместо этого поехал в тренировочный лагерь в Андорре… Он снова был там — в чужом номере, растерянный, неловко распластавшийся на кровати. Его снова мучительно не могло стошнить. Он снова продавался в первый раз.  — Потом я уехал в Америку вместе с Морозовым. Это было местами довольно сложно. -…и он три часа подряд рыдал мне в плечо, как хочет к маме и как ему страшно одному! — смех Морозова и всех остальных вновь звучал в ушах, снова хотелось плакать, но он тяжело сглатывал слёзы, чтобы не быть ещё более жалким. На следующий день он млел от того, как Морозов осторожно обнимал его, успокаивал после неудачной тренировки, заправляя за ухо отросший локон и шепча, что всё будет хорошо. Хавьер верил тогда, но не мог верить сейчас.  — Потом была Россия. А у него появились другие приоритеты. Усмешка Амодио. Постоянная боль в ногах и между них. Отчаяние и неприкаянность. Его снова трясло, как тогда каждую ночь, снова хотелось просто исчезнуть, он снова был тем маленьким Хавьером Фернандесом, существование которого ещё не оправдало множество медалей — он был бесполезным, он годился только для одного. Под рёбрами болело от острой кромки стола.  — В итоге наше сотрудничество завершилось на минорной ноте. Он помнил этот день. Он хотел бы забыть его навсегда, но он помнил.  — Потом я перешёл в Крикет и стал пытаться жить заново. Под конец их отношений Мики как-то устало сказала ему, что он живёт прошлым, и это было так — он возвращался к нему, как преступник приходит на место преступления. Мики тоже была прошлым — они оба были сокровищами (он так и не узнал, как называл Морозов своих фавориток, но называл их для ясности тоже сокровищами), они оба знали об этом, они оба вышли из системы, но система оставила им память, а Мики оставила ещё и дочь. Хавьер привязался к ребёнку, Хавьер был готов сделать их с Мики своей семьёй, только всё равно просыпался по ночам от кошмаров и дёргался всякий раз, когда речь заходила об общем прошлом.  — Ты не можешь справиться с прошлым, — сокрушённо качала головой Мики. — Ты всё ещё ждёшь, что он вернётся и назовёт тебя своим сокровищем, назовёт лучшим, поцелует тебя, и всё будет в порядке. Хавьер хотел бы, чтобы и он, и Морозов исчезли из вселенной, но не говорил ничего — слишком многое пришлось бы добавить. Они с Мики были похожи, они оба были отмечены своим общим прошлым, но, возможно, это и погубило их, как двух прокажённых, пытавшихся взрастить хоть что-то похожее на здоровые отношения. С Мариной всё было иначе — она ничего не знала, она была человеком со стороны, понятия не имевшим о всём, что с ним было, и это одновременно делало всё проще и отдаляло их. Он любил её, он заботился о ней, но после разрыва с Мики в нём была отчаянная потребность жертвы. Отчаянная потребность привязаться к кому-то больше, чем ко всем на свете. Служить кому-то. Найти себе…вождя, кумира, которому он отдаст всё, и всё будет так, как должно быть, потому что Хавьер Фернандес никогда не был ценен сам по себе, в отрыве от медалей, от того жалкого тепла, которое он постоянно пытался раздавать другим.  — А потом… Юзуру и недопонимание с Олимпиадой. Он хотел быть солнцем и сгореть. И он нашёл, ради чего можно было гореть. Ради кого. Просто всё вышло совсем не так, как он думал. Эта жертва не очистила его — просто принесла новую боль и досаду, сделала его только грязнее, разворошив старые нечистоты. Он был всё так же отвратителен и жалок.  — Вот и всё. — Он не знал, сколько говорил, монотонно и не отрываясь, закрыв глаза, потому что не выдержал бы смотреть на Соню. Он не утаил ничего. — Твой парень почти три года трахался с Морозовым за тренировки, а потом очень тупо продолбался с тем, чтобы сделать счастливыми дорогих людей, в итоге их навсегда потеряв. Стало тихо, и в тишине внезапно раздался всхлип, другой… Хавьер отнял руки от лица и растерянно смотрел, как плачет Соня.  — Ты что? Это того не стоит. Я просто идиот, которого развезло от картиночки и столкновения. Соня…я…я не стою твоих слёз. Она плакала только горше.  — Это…это ужасно…это…они не могли так с тобой поступать, они не имели права…  — Да ну. — Хавьер сам вяло удивился тому, какой у него спокойный, механический голос — просто таки слава роботам! — Я сам согласился на условия Морозова, ну, а концовка — я же знал, что он слегка конченный, мог бы и не провоцировать. С Мики было норм, просто я не смог поменяться, а с Юзуру…мне стыдно, что я заставил его чувствовать себя виноватым, — признался он. — Ну, а я сам себе враг, сам загнал себя в это всё, зачем плакать? Знаешь, если криво зашёл на прыжок и сломал себе ногу — винить можно только себя. Соня внезапно умолкла, хотя всё ещё немного задыхалась, и подняла на него глаза.  — Даже если ты криво зашёл на прыжок. Даже если ты прослушал все объяснения тренера. Даже если ты был беспечным, наивным, самоуверенным…что угодно. Так вот, всё равно тебя со сломанной ногой понесут к врачам и будут помогать, лечить, реабилитировать… Она будто бы пыталась нащупать какую-то мысль.  — Возможно. это и правда… — скептически начал Хавьер, но тут же замолк, когда заговорила Соня — заговорила с неистовым, почти пророческим убеждением:  — И даже если это была твоя ошибка — это не значит, что ты не заслуживаешь жалости. Сочувствия. Хочешь, я скажу по-другому? Человека напротив меня поманили мечтой, чтобы поиздеваться, когда он был ещё подростком. Над человеком напротив меня три года издевались, его ломали, насиловали и публично унижали. Человека напротив меня едва не искалечили, прежде чем выкинуть, как надоевшую игрушку. Человек напротив меня много лет отчаянно пытался жить дальше и так же отчаянно пытался найти, кого бы он мог любить, не зная себе настоящей цены и будучи готов к любому дерьму, лишь бы чувствовать себя нужным и ценным. Человеку напротив меня никто не дал той любви, которая была ему так нужна. И человек заслуживает всей любви этого мира, всего тепла, всей доброты, потому что всё, что произошло с ним, не сделало его ни злым, ни жестоким, ни эгоистичным. Я не знаю, смогу ли я дать тебе это, Хавьер, но я хочу хоть немного залечить все эти раны, я хотела бы оказаться там, в самом начале, чтобы защитить тебя, чтобы взять тебя в самом начале и притащить за руку к Алексею Николаевичу, потому что у него тоже были ученики, у которых не было денег, не было даже на еду, и он оплачивал им жильё и всё, что было нужно, он отдал бы им последнюю рубашку, не требуя ничего взамен. Я хотела бы спасти тебя, но могу только любить сейчас. Могу только сказать — ты ни в чём не виноват, ты заслуживаешь всего светлого в этом мире, потому что ты солнце. Ты самое яркое солнце, которое только можно мечтать взять в свои руки. Хавьер застыл, как будто на него накинули заклинание. Соня осторожно протянула к нему руку.  — Я…  — Можно я обниму тебя?.. — спросила она и смущённо добавила, -…солнце. Он потянулся к ней навстречу и, стоило ему уткнуться ей в плечо — пришли внезапные слёзы, глухие, сдавленные, судорожные рыдания, потому что этих слов он ждал почти тринадцать лет, сам не догадываясь, что так в них нуждался.  — Всё хорошо, Хави, — шептала ему Соня таким же сдавленным, прерывистым голосом. — У нас всё будет хорошо, солнце. Моё милое солнце. Он снова потерял счёт времени, пока не понял, что начинает замерзать. Слёзы кончились, и он смог поднять голову, чтобы посмотреть Соне в глаза.  — Пойдём домой, Хави, — мягко сказала она, протягивая ему руку. — Мы возвращаемся домой. Он по-детски послушно взялся за ладонь, позволяя вести себя. Снег кружился, сверкая в ярких лучах пылающих фонарей.