Восход солнца

— На лёд приглашается последняя разминка! — зазвучало над катком, и Хавьер напрягся, подаваясь вперёд и, сощурившись, пытался разглядеть участниц. Предыдущая разминка откатала из рук вон плохо, словно соревнуясь за последнее место в таблице. Он чуть вздрагивал на каждом падении, а их было много, очень много, и единственная чистая программа была у Алёны. Её образ…удивил, как, впрочем, часто бывало, но даже от неё Хавьер не ожидал какого-то задорного рока и наряда арлекина, да ещё вдобавок и намалёванного гримом красного носа. Публика была в восторге, сама Алёна едва не плакала от радости, что откатала без серьёзных ошибок, и сейчас она возглавляла таблицу. Хавьер пожалел, что не захватил какую-нибудь игрушку или цветы, чтобы кинуть на лёд, впрочем, кидали и без него. Диктор представлял зрителям последнюю шестёрку. Он помнил не все имена — только Лизу, Женю и, конечно, Соню. Остальные трое были юниорками или только вышли во взрослые, и он, несколько выпав из реальности, не мог даже предположить, чего ожидать от них и какое место прочить Соне. Лиза упала с первого же элемента, оставшись без каскада, одиночный прыжок тоже был еле докручен и, когда она уходила в кик, казалось, что улыбается она сквозь слёзы. Это могло быть концом — ей исполнилось уже двадцать четыре, и её усиленно отправляли на пенсию. Хавьер видел лицо Андрея, сидящего неподалёку — напряжённое, бледное, он нервно кусал губы и, казалось, готов был сорваться и прыгнуть на каток, чтобы поддержать Лизу, но усилием воли удерживал себя на месте. «Кататься самому проще», — в который раз подумалось ему, — «чем смотреть, как это делает тот, кто тебе дорог». Когда зазвучали первые такты сониной музыки, он подавил желание зажмуриться и смотрел, не отрываясь, за тонкой фигуркой на белой поверхности, мельтешащей из стороны в сторону, всё быстрее, быстрее… На каждом прыжке его сердце, казалось, тоже подпрыгивало к горлу в каком-то десятерном прыжке, и с каждым удачным приземлением на Хавьера накатывало такое спокойствие, что тело делалось ватным. Всё было чисто. Соня улыбалась и раскланивалась, и ему хотелось обвязать себя ленточкой и упасть на лёд, за неимением подарка. Она обвела взглядом трибуны и узнала его, посылая воздушный поцелуй, трибуна взорвалась аплодисментами, думая, что она приветствует зрителей, но он-то знал… Вторая после короткой программы. Это ещё ничего не значило, в произвольной кое-кто грозился квадами, но у Сони был триксель, а это чего-то да стоило.  — Ты умница, — нашёл он время шепнуть, пока никто их не видел, пока все спешили к раздевалкам, и у них было время свернуть на мгновение в тёмный закоулок. Соню ещё немного трясло на адреналине, она ничего не сказала в ответ, только потянулась целоваться, яростно выплёскивая нерастраченную энергию в жаркий поцелуй, такой, что у него едва не подогнулись ноги.  — Надо бежать на пресску, — спохватилась она. — Ты дома меня подождёшь?  — Я думал ещё посмотреть короткие у парней, — признался Хавьер. — Ты не против?  — Нет, конечно же нет. — Соня улыбнулась ещё немного рассеянно. — Просто возвращайся пораньше. Мне нужно выспаться до завтра, а я…я не хочу засыпать без тебя. Не могу.  — Я вернусь, — коротко сказал он и осторожно подтолкнул её за талию к главному коридору. — Беги, а то могут возникнуть вопросы! И, когда она уже готова была сорваться, легонько и озорно шлёпнул её пониже спины. Соня ахнула и со смехом обернулась.  — Отомщу!  — Потом! Всё после чемпионата! Сколько угодно! Она исчезла за поворотом, а он медленно пошёл к трибунам, по пути перехватив в буфете бутылку воды и какой-то сэндвич — диета шла лесом, но у него не было сил думать сейчас об этом. Он заснул под утро, когда ему, наконец, удалось убаюкать и успокоить Соню — дома она снова расплакалась и не отпускала его из объятий. Даже в душ пришлось залезть вместе и просто стоять вплотную, прижавшись, чувствуя тепло друг друга, и не расставаться утром до самого катка. Теперь он пытался вести себя так, будто не было его вчерашней исповеди, не напоминать о ней Соне ни словом, показывая, будто жизнь продолжается. Лёд привёл её в чувство, пока плескался в крови огонь после проката — она была весела почти лихорадочно, радуясь успеху, и он делил эту радость с ней, но теперь, в одиночестве, на него снова накатила смутная тревога. Возможно, он не хотел идти домой потому, что боялся вчерашнего дня, боялся того, что он повторится. Ему было стыдно за свою слабость, за то, что Соня знала о нём то, что невыносимо нагрузило её мозг и сердце. Слишком много для неё, слишком… «Я должен беречь её, а не делать несчастной. Возможно…» Его обожгло осознанием того, что ему не хочется её видеть, не хочется смотреть в глаза. Он был рад за неё, но короткая встреча, попытка вести себя, как ни в чём не бывало — и опустошение. Снова. Оставалось только надеяться, что мужская короткая программа его немного отвлечёт, позволит собраться с мыслями и решить, что он будет делать с тем, что рассказал все самые отвратительные факты своей биографии девушке, которой дорожил больше всего на свете, и теперь, должно быть, был обречён видеть страх и жалость в её глазах всякий раз, когда её будет оставлять мандраж после проката. Покатила первая разминка, вторая… Хавьер ощутил слабый интерес — национальный испанский чемпионат выглядел и на десятую долю не так внушительно, здесь было видно вполне приличных фигуристов уровня, возможно, европейского подиума или мировой десятки… Но падений было много. Больше, ещё больше. Это напоминало лихорадку или гладиаторский бой — больше квадов, сложнее каскады. Когда покатила последняя разминка, Хавьер с отстранённым удивлением подумал о том. что из всех стран, славившихся своими сильными фигуристами, Россия была в наименее выгодном положении. Большая часть фигуристов чемпионата была выше него ростом и плотнее, а Хавьер никогда не пытался в старшие квады — откровенно говоря, его лутц и флип даже в варианте тройных выглядели не особо убедительно. Как собирались прыгать старшие квады местные — он не представлял, но последняя разминка показала, что есть что-то за пределами человеческого воображения. В этот раз Андрей снова безуспешно атаковал четверной лутц, но тулупный каскад и аксель вышли достаточно хорошо, чтобы он не улетел на дно таблицы. Алексей Николаевич в кике не выглядел расстроенным, хотя, в общем, это было объяснимо — кажется, это была лучшая короткая Андрея за всю прошедшую часть сезона, и с тем, что творилось на льду, у него вполне оставались шансы на то, чтобы пробиться в основной состав сборной. На лёд вышел следующий фигурист. Хавьер узнал Самарина, с которым они вместе стояли на последнем подиуме. Он видел его прокаты на той Европе краем глаза и старательно не смотрел на каток даже сильнее, чем обычно, потому что было попросту страшно наблюдать за тем, как фигурист, ростом и сложением не уступающий иным парникам, отталкивается в квад — но до него всё равно долетал звук удара лезвия об лёд, и казалось, что это грохот, сопровождающий землетрясение. Лучше, надо сказать, не стало — короткая напоминала отважное самоубийство. Хавьер покосился на тренершу Самарина, невысокую пожилую женщину с пережжёнными краской волосами, замершую за бортиком и только стучащую по борту ладонью на каждом приземлении — на её месте он бы соизмерял желания с возможностями фигуриста, потому что лутцовый каскад он приземлил на честном слове, а на флип заходил до того обречённо, что Хавьер знал — не докрутит. Грохот удара об лёд заставил его подскочить. Ни одно падение в мире нельзя было назвать лёгким или красивым, но Самарина едва не уволокло головой в борт, протащив по льду пару метров, однако он поднялся мгновенно, не теряя ни одного лишнего такта музыки, почти тут же заходя на триксель. Колено подогнулось при приземлении, Самарин устоял, но Хавьера всё равно что-то насторожило в этом прыжке, не прерот или недокрут — они были в пределах терпимого, но что-то… Осознание пришло тогда, когда появились оценки — он прыгал не с той ноги. Возможно, его просто так научили, но дело, скорее, было в другом — иногда фигуристы, чья прыжковая нога уже не позволяла крутить ничего сложнее дупеля, переучивались прыгать с другой ноги. Правда, обычно им было не едва за двадцать, а немножко побольше. Падения, падения, падения… Было чудом, что никого не унесли с катка, и Хавьер, надеявшийся развеяться, почувствовал себя ещё более мрачно. Он уходил тогда, когда гонка квадов по-настоящему только начиналось, он со своими тулупом и сальховом вполне мог тогда надеяться на бронзу мира и, во всяком случае, снова брать европейское золото, но сейчас творилось что-то…странное и немного пугающее. Не хотелось идти домой — дома была Соня, и он снова должен будет вернуться ко вчерашнему вечеру, стыдиться своей слабости и совсем уж сгорать со стыда от мысли, что теперь она всё знает, знает в деталях, которые лились из него сплошным неостановимым потоком. Она просто не должна была слышать никогда таких вещей, она была слишком чиста, чтобы знать о них, она… «Она заслуживает того, чтобы не прикасаться к такому грязному существу, как я. Она просто слишком добра, она замечательная, она видит во мне солнце, когда я всего лишь светящаяся разложением гнилушка». Поэтому Хавьер успел покурить, поторчать внутри, дожидаясь Андрея с пресски, чтобы не идти одному к метро. Тот задержался ещё где-то, и к тому времени, когда они были готовы выходить, большая часть народу уже разбрелась кто куда, каток и коридоры постепенно пустели.  — Поссорились что ли? — с деланой небрежностью осведомился Андрей, но Хавьер только неопределённо пожал плечами, и Андрей, к счастью, не стал развивать тему. Они шли по пустынным коридорам, и выход был уже неподалёку, как вдруг сбоку раздались голоса.  — Oi, Nikolai Aleksandrovich…ya…mne nuzho idti, menya Alexei Evgenievich zarugaet, zavtra…zavtra je proizvolnaya… — Хавьер не понимал почти не слова, но в девичьем голосе из бокового прохода слышались нотки смущения, неловкости, и совсем немного — страха. Они с Андреем переглянулись, не сговариваясь замедляя шаг, но, возможно, у них и был шанс пройти дальше, не вмешиваясь не в своё дело, если бы ответ прозвучал чуть позже или чуть тише — но вышло не так.  — Nu hvatit, Nastenka, myi je vrode dogovorilis, chto tyi zovesh menya prosto Nikolai. A luchshe, — голос чуть дрогнул от какой-то невероятно сальной нотки возбуждения, — luchshe prosto Kolya. Хавьеру казалось, будто какая-то неведомая сила резко развернула его на звук голоса, который он знал слишком хорошо.  — Этот-то хер здесь откуда? — неприязненно процедил Андрей, не думая его останавливать. — Кого он там пытается охмурять в такой час в таком месте? Хавьер не ответил, просто шагнул в полумрак, заглядывая за поворот. Никто из двух людей, обнаружившихся за ним, не заметил его, и он мог наблюдать в деталях картину, обдавшую его невыносимой, тошнотворной волной отвращения. Он не разглядел вчера Морозова в деталях, но теперь видел, что за прошедшие годы тот сильно сдал. Привлекательное некогда лицо опухло и сморщилось, под глазами набрякли мешки, и всё это выдавало, что он явно не прочь крепко приложиться к бутылке. Вызывающая и почти элегантная небрежность превратилась в какую-то неуловимо отталкивающую неопрятность — растянутый свитер, потёртый край джинсов, стёсанный каблук ботинка… Но он всё ещё был Морозовым, всё ещё умел мягко, обволакивающе улыбаться — и неумолимо перегораживать проход, будто невзначай, не оставляя выбора девушке перед ним — почти ещё ребёнку. Кажется, её объявили как юниорку, ей было не больше шестнадцати, а на вид ещё меньше — тонкая фигурка и большие испуганные глаза.  — Pozhalyista… — прошептала она, и Хавьер знал это слово, знал ещё тогда, и готов был тогда повторять. Это была мольба о помощи, и он выступил в тусклый круг света, которую бросала слабо мерцающая лампа, слыша движение за спиной — Андрей был здесь.  — Добрый вечер, Николай Александрович, — чётко сказал он. — Вижу, ваши старые привычки никуда не делись. Морозов резко обернулся и зло сощурился.  — Это не ваше дело.  — Не ваше тоже. Вы пугаете девочку, — подал голос Андрей, и Морозов поморщился.  — Если бы она была испугана, то могла бы спокойно уйти. Я никого не держу силой.  — Нет. — Хавьер слышал свой голос как со стороны, чувствуя, как в груди закипает что-то горячее и страшное. — Вы никого не держите силой, это так. Но вы знаете, как сделать, чтобы от вас не ушли. Вы сулите вчерашним юниорам медали и славу, не предупреждая, что в нагрузку идёте вы — ничего не изменилось, вот только вчерашние юниоры превратились в нынешних. Сколько лет девочке? — выплюнул он, чувствуя, как дрожат у него губы. — Ваша дочь старше неё, и не врите, мне-то не врите про бессмертную любовь, она у вас до первой симпатичной задницы. «Неважно, чьей». Морозов только усмехнулся на его слова. Глаза у него блестели, и отблески света снова казались прозрачными мушиными крыльями. Повелитель мух шагнул к Хавьеру, но тот не стал пятиться, хотя на мгновение снова ощутил, будто время сломалось, и он стал тем маленьким, сломленным Хавьером Фернандесом, отброшенным на обочину ради новой звезды.  — Я не просил тебя читать мне морали, Хавьер Фернандес, — мягко, почти вкрадчиво сказал Морозов, делая ещё шаг и остановившись так близко, что ещё немного — и можно было бы ощутить тепло его дыхания. — Не тебе их читать хоть кому-то. Хавьер застыл.  — О чём это ты говоришь? — раздался недовольный голос Андрея. — Заткнись и отвались отсюда, не докапывайся до людей.  — О, так никто не знает о твоих маленьких секретах? — Морозов едва не мурлыкал ему в уши, всё приближаясь. — Неужели ты никому не сказал правду, моё сокровище? И в тот момент, когда он с издевательской нежностью коснулся его щеки, перед глазами Хавьера упала кровавая пелена. Всё то горячее в груди вырвалось наружу не с криком даже, а с каким-то задушенным, нечеловеческим рыком, на который, казалось, его голос не был способен, это будто был кто-то другой. Не было ничего, кроме фигуры из мельтешащих мух, кроме тёмных глаз человека, ставшего дьяволом, кроме лица, которое он хотел разбить, сломать, сломать повелителя мух до последней косточки, чтобы тот никогда больше не воскрес, не возродился. Чтобы он больше никому не принёс боли и страха. -…Хавьер, Хавьер, твою мать, ты свихнулся?! — Голос долетал до него как сквозь толщу воды. Тело постепенно начинало ощущаться вновь, и первое, что Хавьер почувствовал — боль в разбитых костяшках пальцев и то, как что-то тёплое течёт по лицу, из носа, заливая солёным привкусом губы. Андрей почти повис на нём, Хавьер слышал над ухом его хриплое дыхание, чувствовал, как дрожат до предела напряжённые руки, и перестал вырываться с такой силой, чуть обвисая и растеряно оглядываясь. Морозов сидел на полу у стены напротив и судорожно кашлял — на ней как раз на уровне его роста осыпалась штукатурка, а на полу была кровь, и когда Морозов поднял лицо, то Хавьер увидел, как жутковато перекошен на сторону его нос. Девочка забилась в дальний угол, с ужасом и непониманием таращась на картину, развернувшуюся перед ней — Хавьер запоздало понял, что она могла не понимать английского, что и вовсе должно было её запутать. Нужно было что-то делать, но он казался себе свалившимся с луны и с трудом осознавал, что сломанный нос Морозова и отпечатки на его горле — его рук дело.  — Chto tako…da blyat! — быстрые шаги и знакомый голос раздались, казалось, почти одновременно — в лихорадке никто не заметил приближения ещё одного участника событий. Хавьеру не нужно было оборачиваться, чтобы понять — это был единственный человек, который мог разобраться в этой ситуации без каких-либо дополнительных пояснений.  — Так, — тяжело и устало сказала Алёна, оглядывая открывшееся перед ней зрелище. — Начнём с самого простого. Хави, ты меня слышишь? Он кивнул.  — Уже хорошо. Не дёргайся, ладно? Андрей, подержи его ещё на всякий случай. Теперь дальше. Настя, так ведь? Девочка робко кивнула, шмыгая носом.  — Иди сюда. — Алёна поманила её и, когда та подошла, осторожно обняла. — Ты в порядке? Тебя никто не обидел? Та отозвалась на какой-то дикой смеси русского и английского, и Алёна тоже перешла на родной язык, в чём-то убеждая Настю. Голос Алёны был наполнен знакомой ему мирной лаской, и это успокаивающе действовало и на него самого.  — Всё, беги скорее, — улыбнулась Алёна и, напоследок погладив Настю по голове, легонько подтолкнула её к выходу в коридор. — Я отослала её к тренеру, — пояснила она, — и сказала рассказать ему, что к ней приставали, но пока без имён. Урманов, может, и витает местами в облаках, но за такое даже он морду набьёт, а нам это ни к чему. Кстати о мордах — Николай Александрович, у меня для вас новости. Морозов немного ошалело воззрился на неё.  — Вы упали, — с нажимом сказала Алёна. — С лестницы. Сломали нос. Возможно, были пьяны, если потребуются подробности. А ещё немного простыли — вы понимаете, эта питерская погода… Так что наденьте лучше завтра шарф и так и говорите всем, кто спросит, почему вы хрипите. Морозов секунду тупо смотрел на неё, пытаясь осознать сказанное, но почти тут же скривился:  — К-хх… Какого…чёрта…ты мне…к-х-х.приказываешь? Я…  — Андрей. — Голос Алёны нехорошо зазвенел. — Отпусти Хави.  — Я и сам добавить могу, — замогильным голосом отозвался тот.  — Вот видите, Николай Александрович, на нашей стороне перевес в силе. А ещё я могу всё же рассказать Урманову о том, кто приставал к его ученице, и если он не подскочит лично с вами разбираться, то мы все вместе дойдём до полиции, потому что Насте пятнадцать, и это статья.  — К=х-х…отлич.но… — выдавил Морозов с перекошенным от бешенства лицом, пытаясь подняться на ноги — никто не спешил ему помочь. Наконец, он смог устоять и сделать несколько дрожащих шагов по стенке, всё быстрее и быстрее — все трое в гробовой тишине смотрели ему вслед, пока его шаги не стали всего лишь неясным шумом вдали. Алёна тяжело выдохнула и закрыла лицо ладонями. Хавьер почувствовал, как Андрей с облегчённым вздохом отстраняется, освобождая его уже затекшие руки.  — Какого чёрта на тебя нашло? — спросил он устало и сердито, ещё немного задыхаясь. — Морозов тот ещё скот, но чёрт, он не сделал ничего необычного, подумаешь, будто это первая девчонка, которую он хотел тра… В это мгновение их взгляды пересеклись, и, должно быть, во взгляде Хавьера было что-то жуткое, потому что он видел, как мгновенно побледнело лицо Андрея, как он в ужасе отступил на шаг.  — Я…я не то…это…  — Андрей, — тихо, но строго позвала Алёна, отнимая руки от лица. — Найди Алексея Николаевича и расскажи ему обо всём. Где угодно найди, прямо сейчас.  — А… — тот обернулся, с трудом сглатывая, — а…хорошо, конечно, я…сейчас… — он сделал несколько неуверенных шагов к коридору, и было слышно, как он переходит на заполошный бег. Повисла короткая тишина.  — Надо найти туалет и смыть с тебя кровь, — сказала Алёна, переводя на него взгляд, и она внезапно показалась Хавьеру до ужаса маленькой и беззащитной, как будто это не она только что построила всех.  — Прости… — выдавил он невпопад, но она только покачала головой.  — Я не вправе тебя винить. Это было глупо и опрометчиво с твоей стороны, но знаешь? Кто-то должен был это сделать, рано или поздно. И у кого, как не у тебя, было на это полное моральное право. Пойдём. Она взяла его за руку и повела по полутёмным проходам, мимо закрытых дверей, к той, вдалеке, у которой внизу виднелась полоска света. В мутном зеркале Хавьер увидел своё лицо, похожее на кровавую маску с бешено блестящими огромными глазами, и едва не отшатнулся.  — Иди сюда. — Алёна отмотала бумажное полотенце и принялась промокать кровь, потом заставила его умыться холодной водой. В раковину стекали розоватые ручейки, щипало содранную кожу.  — Ты снова отмываешь меня после встречи с ним, — тихо сказал Хавьер, улыбаясь дрожащими губами. — Снова, как десять лет назад.  — Такова моя судьба, — грустно улыбнулась ему Алёна в ответ. — Постоянно выручать одного маленького испанского фигуриста из переделок, в которые он вечно влипает. У вас там нет случайно ордена почётного Санчо Пансы для святых придурков из Ла Манчи?  — Его стоило бы ввести специально для тебя, — почти прошептал Хавьер, шагая навстречу и крепко обнимая её, потому что второй раз за эти два дня наружу рвались рыдания.  — Всё позади, Хави, — всхлипнула она, уткнувшись ему в плечо. — Всё закончилось.  — Ты же знаешь, что ни черта, — выдавил он, чувствуя, как дрожит горло, а глаза обжигают солёные слёзы. — Всё повторится опять, с другими, пока он будет жив.  — Не надо, не надо, Хави, только не это… Только не губи себя, — шептала Алёна, судорожно цепляясь за его спину, словно пытаясь удержать. — Пусть другие сражаются с дьяволом, ты уже сделал всё, что мог.  — Но этого недостаточно, — с тоской выдохнул он, наконец выпуская наружу тихий, безнадёжный плач. ***  — Проходи, — сказал Мишин, поднимая голову. Он сидел за столом у себя в кабинете, несмотря на поздний час. — Садись. Хавьер осторожно прикрыл за собой дверь. Руки ещё дрожали, он понимал. что по его опухшему лицу и покрасневшим глазам видно, что он только что плакал, но у него не было сил стыдиться этого, а скрывать было бесполезно.  — Я знаю, что я идиот, — начал Хавьер сам. — Что моё поведение было недопустимо, и я готов…  — Ни черта ты не готов, — оборвал его Алексей Николаевич. — Что идиот — это верно, ты соображаешь, что чуть его не убил?  — Мне стыдно.  — Да я не об этом! Чёрт бы с ним, так ведь посадили бы, как за человека! Ты себе, придурок, чуть жизнь не угробил, ты всех нас подставил, ты вообще подумал про Соню? Ты мне что обещал? Ты что творишь, Хавьер? Что ты творишь… — голос у него сорвался на безнадёжный, сокрушённый шёпот.  — Я не мог иначе, — просто сказал Хавьер, глядя ему в глаза.  — Я знаю, — так же прямо ответил Мишин. — Это не значит, что я не злюсь, мне только этой заботы не хватало, но верю, что иначе ты не мог. Не ты и не в этот раз.  — Что вы имеете в виду? — со смутным волнением спросил Хавьер.  — Брось. Даже Андрей всё понял — ох и дикие у него были глаза! — но я не понял. Я знаю, Хавьер. Я всё знаю, — сказал он тихо и тяжело, внезапно горбясь.  — Откуда? — Каждый звук казался железным шипованным шаром, который нужно было проталкивать сквозь горло. — Откуда…  — Почти десять лет назад, — начал Алексей Николаевич медленно, — в федерацию пришло письмо. Анонимная жалоба на Николая Морозова от третьего лица — там не было твоего имени, но методом исключения было легко догадаться, в отношении кого было совершено…то, что было совершено. До журналистов, понятное дело, не дошло, но между нами слухи ходили вполне определённые, даже было одно время настроение призвать федерацию наложить на Морозова какие-то…санкции, прости Господи, вот только… Ну ты помнишь, Сочи, он был тогда одним из главных светочей нашей федерации как тренер и постановщик, а ещё репутация перед заграничными коллегами, ещё куча всего… Федерация вряд ли бы на это пошла, но каждый из тех, кто знал, мог возмутиться. И был момент, когда я хотел.  — Почему вы это не сделали? — Горло у Хавьера пересохло.  — Потому что у меня был Плющенко, который ещё мог кататься и выигрывать. У меня был Артур Гачинский. Пока только всходила звезда Лизы, она была новой надеждой женского одиночного, были ещё талантливые ребята… — В голосе Мишина Хавьеру почудились нотки оправдания. — Я мог выступить и рискнуть тем, что федерация раздавит меня — а она могла, Морозов был протеже Тарасовой, и мне даже сейчас далеко до её связей. Я промолчал, Хавьер, потому что у меня были мои ученики, которые без меня бы могли попасть к тем, кто точно так же издевался бы над ними, или насиловал, или бил, или морил голодом во имя высшей цели! Я мог только защищать своих, потому что пока человек мой ученик — я держу за него ответ. И я промолчал. Повисла тишина.  — Я не вправе вас осуждать, — выдавил Хавьер.  — Очень даже вправе, но мы не об этом. Потому что сейчас ты мой ученик, и мне нужно спасать тебя. Для начала тебе стоит уехать.  — Куда? — задушенно выдохнул Хавьер.  — Домой. В Испанию. Месяца на три, пока я не убежусь, что Морозов не ополчился на тебя со всей силой стародавних связей. У меня они тоже есть, и я смогу заткнуть ему рот, но тебе лучше быть подальше от этого. И ещё. На твоём месте я сломя голову бежал бы лечить голову.  — Ч-что…  — Пока будешь в Испании, как можно быстрее найди хорошего психотерапевта. Можешь даже психиатра. Ты понимаешь, что ты опасен?  — Для людей? Для Сони?  — Для начала для себя, дурак! Она знает о всём твоём весёлом прошлом?  — Я рассказал ей. Вчера. Мишин тихо застонал, прижимая ладонь ко лбу.  — Вы сведёте меня в могилу, вы все. Я верю, что ты не конченный идиот и не стал просто так распинаться, я знаю, что она должна была узнать, рано или поздно, если у вас всё серьёзно… Ладно, с этим я разберусь, я поговорю с ней, и, если что, буду действовать по ситуации. Теперь о текущих проблемах. Ты понимаешь, что с тобой?  — В смысле?  — Условно говоря, ты вскрыл нарыв. Многолетний, хороший, гнойный. Ты осознал, что было не так в твоей жизни, на тебя свалилась вся боль и несправедливость, которую ты старательно игнорировал. Неудивительно, что у тебя едет крыша, и дальше будет только хуже. Ты начнёшь метаться из жалости в самобичевание, ты снова будешь пытаться влезть в старую картину мира, тебя будет размазывать по всем поверхностям тонким слоем, и одному богу известно, что ты выкинешь дальше, потому что ломать людям нос ненормально, и даже Морозову ломать его ненормально. Тебя сорвало, и чёрт знает, когда и как сорвёт в следующий раз.  — Откуда вы знаете это всё?  — Богатый жизненный опыт, — мрачно ответил Алексей Николаевич. — Мало вскрыть нарыв и осознать, что не так, Хавьер. Важно залечить его и понять, как жить дальше, как…как пережить то, что с тобой было. Люди любят говорить о том, что это исцеляется любовью, но поверь — это сказки. Любовь может дать тебе силы, любовь может быть смыслом, ради которого ты вытащишь себя за волосы из этого болота, но лечат, Хавьер, врачи. И если ты не хочешь в конечном итоге сломать жизнь и себе, и тем, кто тебе дорог — иди и лечись. Зазвонил телефон, и с холодящим ужасом Хавьер увидел, как на экране высветилось имя Сони.  — Ответь, что я скоро тебя отпущу, — тихо сказал Мишин, поднимаясь и вежливо отходя к окну.  — Алло?  — Хави? — голос Сони обеспокоенно дрожал. — Хави, ты где?  — Я скоро буду, прости, кое-что задержало, — уклончиво ответил он. — Дома расскажу, ничего страшного.  — Хорошо…хорошо… — пробормотала она сбивчиво, и в трубке раздались гудки.  — В общем-то, я всё сказал, — донёсся от окна голос Мишина. — Возьми билет на завтра или послезавтра, если у тебя не хватит денег — я добавлю, сколько нужно. И я поговорю с Соней. И я сделаю всё, чтобы у тебя не было проблем из-за Морозова.  — Спасибо, — искренне ответил Хавьер, поднимаясь. — Я…я вам обязан.  — Ты мой ученик с тех самых пор, как мы договорились о твоих тренировках, — просто ответил Мишин. — Я слишком много жертвовал всем и вся ради своих учеников, чтобы бросать кого-то из них. И это я обязан тебе, в конце концов, я просто возвращаю долг. И…я, наверное, хотел бы только одного, даже желаю…  — Что именно? — отозвался Хавьер, и уже у самой двери ему в спину прилетел ответ.  — Я желаю, чтобы тебе, когда ты станешь тренером, никогда не приходилось жертвовать чужими детьми ради своих.