Восход солнца

Стоило собрать вещи, но Хавьер не мог заставить себя пошевелиться и просто встать с кровати. Глаза слипались — ночь он почти не спал, это было то самое муторное, лихорадочное возбуждение на грани психоза, когда никакая усталость не в силах отключить резкие, молниеносные вспышки ярких, но невразумительных мыслей. Не было сил даже сосредоточиться на трансляции — он просто открыл динамическую таблицу и тупо, равномерно жал на значок обновления, раз за разом, как робот, внешне безразличный ко всему. Приближалась последняя разминка. Конечно, расспросов вчера избежать не удалось — Соня была испугана, снова плакала, и ему пришлось приложить все силы, чтобы успокоить её, уговорить хоть немного поспать. Хавьер рассказал ей всю историю очень коротко, не упомянув, что уезжает, хотя билет купил ещё по дороге домой, с телефона — и от этого чувствовал себя предателем. Конечно, было нельзя выкладывать ей это и волновать ещё сильнее, когда решалось, будет ли она в сборной, её спортивная судьба на этот сезон, а частично — и на следующий, олимпийский, но сейчас Хавьер чувствовал, как вся решимость уходит из него по капле, как будто её выжимали. Хотелось сбежать, потому что не было сил смотреть Соне в глаза, но он не мог даже просто пошевелиться. Таблица обновлялась. Лиза съезжала в конец десятки, дальше были незнакомые ему имена, напротив некоторых стояли пометки «юниор», а это значило, что они не могут претендовать на выступление во взрослой сборной. Таблица остановилась. Закончилась очередь, и Хавьер медленно, бессмысленным взглядом скользил по колонке имён. 1. Евгения Медведева Это было неожиданное возвращение, впрочем, не стоило сомневаться в Брайане и его способности вытаскивать на приличный уровень молодых, но уже порядком поломанных фигуристов. Дальше были незнакомые имена, но только одно из них, которое он смутно помнил — Станислава Константинова? — не было помечено как принадлежащее юниорке. 5. Софья Самодурова Даже сейчас, когда все эмоции, кажется, были исчерпаны до дна, Хавьер ощутил, как внутри что-то радостно ёкнуло. Его Соня смогла, пробилась. Несмотря ни на что, на все волнения и сомнения. «Хороший же подарок я собираюсь ей преподнести!» Снова юниорка — кажется, та самая Настя, за которую они вчера вступились. И, наконец: 7. Алёна Леонова Первая запасная. Случись что с первой тройкой — она отправится на чемпионаты в свой последний сезон. Хавьер заставил себя подняться и начал вяло собирать вещи, благо их было не так уж и много — управился за двадцать минут, даже старательно растягивая процесс, чтобы было чем заняться в ожидании Сони. Он должен был дождаться её и поговорить, но всякий раз, когда он вспоминал её растерянные заплаканные глаза, то, как крепко она прижималась к нему ночью, словно ища защиты — всякий рах Хавьер начинал чувствовать себя последним утырком, и снова, пока подспудно, хотелось сорвать с себя кожу, как будто это сделало бы его иным, лучшим, чистым перед всеми. Когда ключ повернулся в двери с той стороны, Хавьеру показалось, что он проворачивается в его внутренностях. Хотелось упасть на колени и рыдать — «прости! прости!» — но он знал, что это ничего не исправит, только расстроит её ещё сильнее, и не давал себе права на публичное покаяние. Соня появилась на пороге, бледная, встрёпанная, будто бежала от метро.  — Я…я боялась… — она осеклась.  — Что я уеду? — слабо спросил Хавьер, и она молча, медленно кивнула, захлопывая дверь у себя за спиной. Они стояли друг напротив друга и просто молчали. Всё, в общем-то, казалось понятным, хотя на самом деле не было ясно почти ничего, и среди прочего — как вообще дальше жить.  — Ты ведь вернёшься? — спросила Соня отчаянно и растерянно. — Ты вернёшься?  — Обещаю, — выдавил он, надеясь, надеясь изо всех сил, что сможет выполнить обещание, что он вообще сейчас-то полностью здесь, что это он, что он в здравом уме.  — Тогда… — Соня выдавила дрожащую улыбку. — Тогда всё будет хорошо. Я верю. Она медленно подошла к нему и обняла, осторожно, медленно, почти робко, и от ответил — точно так же. Снова хотелось упасть на колени и каяться, но вместо этого Хавьер сказал совершенно другое:  — Я могу заплатить за квартиру вперёд, чтобы ты могла жить здесь.  — Лиза сказала, что я могу пожить у них. Я…я не хочу оставаться здесь одна. Без тебя.  — Прости. Прости.  — Тебе не за что извиняться, Хави. Тебе нечего стыдиться, — тускло сказала Соня и прижалась сильнее, пряча лицо у него на груди. — Просто вернись. Просто…выплыви? Я…я хочу помочь тебе, я просто не знаю, как, просто скажи…  — Я тоже не знаю. Я…понимаешь, я вечно пытаюсь делать всё так, как будет правильно. Как будет лучше. А получается — как обычно, вот так. Алексей Николаевич послал меня лечить голову, но я не знаю, что из этого выйдет.  — Я буду верить, что всё будет хорошо. Потому что ты заслуживаешь этого. Потому что так должно быть. Они поцеловались — почти целомудренно, но долго, потому что это был последний раз перед чёрт его знает, насколько долгой разлукой. Сдали ключи, спустились вниз по длинном и крутым лестничным пролётам.  — Вот они где! — раздался голос Лизы. Они с Андреем сидели на лавочке напротив подъезда и поднялись при виде них.  — Откуда… — начал Хавьер, но осёкся.  — Не хотелось оставлять Соню одну. Ну и попрощаться вообще-то, ты ж нас покидаешь…надеюсь, на время, — строго наставила на него палец Лиза, и Хавьер почти улыбнулся. — Возвращайся, Хави. Она обняла его, коротко и едва ощутимо, будто чувствуя, что ему не хочется прикосновений.  — Веди себя хорошо, не шали, — усмехнулся Андрей, протягивая руку и, когда Хавьер шагнул ближе, добавил много тише. — Если бы я знал, то не стал бы тебя останавливать. И помог бы прикопать труп на задворках катка.  — Забей, — через силу улыбнулся Хавьер. — Оно того не стоит. Машина подъехала быстро — он не успел даже сказать ещё несколько слов Соне, хотя хотел бы, наверное, говорить вечность. Хотел бы остаться с ней. Хотел бы, чтобы по мановению руки всё стало хорошо, как в сказке. Но он знал — всё имеет свою цену, в труде, крови, поту и боли, поэтому только крепко стиснул её в объятиях на прощание, как меньше полугода назад — а казалось, что вечность — в берлинском аэропорту.  — Я вернусь. Я обещаю, — прошептал Хавьер, почти задыхаясь и чувствуя, как хрипло дышит Соня. — Я обещаю вернуться к тебе, моё солнце. Она не сказала ничего, просто не смогла. Лиза и Андрей стояли в стороне, дожидаясь её, такси шумело мотором, но на мгновение всё это ушло куда-то в далёкие дали, когда они встретились взглядом.  — Я вернусь, — прошептал он по-испански едва слышно, когда такси сорвалось с места, и три человеческие фигуры скрылись за ближайшим поворотом. *** Его комната в родительском доме почти не изменилась с тех самых пор, как он когда-то уехал в Андорру — он просто не видел смысла что-то менять. Груда пыльных школьных тетрадей в углу, выцветшие постеры с игроками «Реала», залепленный наклейками от жвачки стол, а над ним — медали. Семь — две — одна. И ещё россыпь — за Гран-При. Это всё, чего он добился за тридцать почти уже лет — груда металла и больше ничего. Там, далеко, была Соня — но она была, а он…кто он вообще? Что там вообще осталось-то, было ли там хоть что-то — или умерло, не успев толком вырасти? Хотелось просто лечь и лежать, заняв место немного неуклюжего кудрявого мальчика с его местами в четвёртой десятке. Этот мальчик умер, там, давным-давно, в Андорре, в Америке, в Москве, он дал добить себя в Торонто, но пустое, калечное, вывернутое наизнанку тело ещё пыталось карабкаться, увешанное бесполезным грузом. Хотелось закрыть глаза и раствориться, чувствуя, как с кухни раздаются знакомые запахи. Хотелось открыть их — и снова увидеть в зеркале по-детски ещё пухловатое лицо, обрамлённое торчащими во все стороны овечьими кудряшками, глаза за стёклышками смешных круглых очков, весёлые, наивные глаза, но он знал, что увидит чёрные, пустые провалы. Перед ним было множество дорог, у него была Соня, оставалась только малость — понять, существует ли он сам.  — Хави, ужинать будешь? — спросила за дверью мать. Она ничего не спросила, взглянув на него и, должно быть, решив, что расскажет сам, если захочет. Он не хотел, он не рассказывал ей слишком многое, потому что это разбило бы её сердце, потому что она нашла бы тех, кто причинял ему боль, и попыталась бы стереть их с лица земли, безуспешно и фатально. Отец бы сделал то же самое — и ему следовало их уберечь. — Если что, Лаура обещала быть! Хавьер вздрогнул. Разговор с сестрой был нужен, причём не совсем родственный — ему нужны были её связи.  — Да, сейчас, погоди пять минут! — крикнул он в ответ, с усилием приподнимаясь. Спина после неудобного кресла самолёта ныла, и он чувствовал себя гораздо старше, чем был. Должно быть — был.  — Слушай, — сказал он Лауре после ужина, убедившись, что родители не слышат. Сестра обернулась, и он увидел, что в её глазах не было особого удивления, когда он спросил: — У тебя нет среди знакомых контакта годного психотерапевта? ***  — На вопрос «Кто вы?» вы назвали своё имя и титулы. Но кто вы на самом деле?  — Разве этого не достаточно?  — Вы ведь не функция. Вы ведь не состоите из медалей.  — Из чего я состою тогда? У меня есть медали — они оправдывают то, что я есть.  — Вы полагаете, это следует оправдывать? Вы есть — разве этого не достаточно?  — Я…кто я? Меня нет. Есть медали. Это всё. Остальное — просто слова, просто пустой звук. Медали можно пощупать, как доказательство, что я чего-то стою.  — Все стоят чего-то. Любой человек. Отставьте в сторону медали. Представьте, что их никогда не было, что вы просто катались. Что вы видите?  — Я вижу ничтожество. …курс психотерапии был интенсивным, почти ежедневным — денег, по счастью, хватало, потому что сейчас он был явно не в силах заработать хоть что-то. Каждый день он приходил на сеанс и, казалось, час бился головой об стену, упорно приходя к тому же выводу, что и прежде.  — Если не медали — что оправдывает мой выбор? Если не медали — какая польза от моего существования? Как можно гордиться мной? как…как можно любить меня? Что во мне можно любить?  — Мы видели одну из ваших программ. Я совсем ничего в этом не понимаю, но это выглядит как искусство. Это действительно красиво.  — Это просто набор элементов. Знаете, что такое протоколы? Всё, что было на экране, записано там в виде сокращений и цифр. Я могу разобрать эту программу на элементы, до движения. Это просто здание из кирпичей.  — Как Гауди?  — Нет…это просто набор элементов, который был нужен для победы.  — Но вы улыбаетесь только из-за неё?  — Я…там, на льду, мне было хорошо даже тогда, когда всё было ужасно. Там я чувствовал, что всё не зря.  — Значит, у человека, которого зовут Хавьер Фернандес Лопес, есть по крайней мере одна черта, которая делает его личностью — он фигурист.  — Разве я не говорил? Семь медалей…  — Не чемпион. Фигурист, который любит своё дело, даже когда не достигает медалей. Который чувствует себя собой, когда надевает коньки. Было тяжело. Ему выписали рецепт на снотворное, оно действовало даже очень хорошо, заставляя Хавьера спать двенадцать часов, а почти всё остальное время ползать, как сонная муха. Реакции были замедленны, эмоции чуть притухали, но иногда, по ночам, он просыпался от знакомых кошмаров, просыпался с ощущением того, что снова теряет себя, снова упускает призрак того, что, казалось, маячило смутно где-то на горизонте. На плечах оставались следы от ногтей, когда он впивался в кожу, стискивал руки, чтобы по крайней мере чувствовать своё тело, что оно никуда не исчезло — но ему всё равно казалось, что он потерял на него право давным-давно.  — Вы так пренебрежительно говорите о травмах.  — Это естественно. Нас не финансируют так же хорошо, как футболистов, мы не можем позволить себе беречься. Каждый фигурист к двадцати уже травмирован по самые брови, катайся — или уходи. Моё тело — это просто инструмент, который должен был прослужить достаточно долго ради исполнения моих профессиональных обязанностей.  — Инструмент — это не то, к чему испытывают пренебрежение. Я не только о травмах. Вы вообще говорите так, будто презираете свои руки, ноги, туловище, голову. Словно хотите отделаться от своего тела. Словно ненавидите его.  — Я не могу его отмыть. От всего, что было. Я…я действительно ненавижу, мне хочется вымыть свои внутренности с хлоркой, а потом ливнуть туда напалма, чтобы всё сжечь. Всё, к чему прикасались.  — Но ни вы, ни ваше тело не виноваты в том, что с вами плохо обошлись. Разве вы заслуживаете быть сожжённым?  — Разве нет? Я согласился сам. Я на всё согласился, с Морозовым, с Юзуру. Ну…там, в Торонто…я был нужен Юзуру, вот так. Разве с меня бы убыло? Я был нужен человеку, который был мне дорог, я сделал то, что помогло ему прийти к его мечте. Почему-то ему был нужен я, вот это…вот это…грязное…отвратительное…  — Вот, выпейте воды.  — С-с-пасибо…  — Почему вы считаете, что кто-то видит вас грязным и отвратительным?  — Это вижу я. Этого достаточно. Я сам виноват, что стал таким.  — Почему?  — Я согласился. Я мог бы отказаться! Я ведь всё равно остался бы фигуристом, просто без медалей, а так остались только они.  — И шедевры. Мы видели несколько ваших программ — Джек Воробей, Волк, всё это программы, которые поставил ваш бывший русский тренер?  — Да.  — Вы уверены, что шли к нему за медалями?  — Я шёл за тем, чтобы стать не просто фигуристом — хорошим фигуристом. Я пришёл, чтобы выучить тройной аксель, первым в Испании. Я пришёл…чтобы стать…собой, только где-то потерялся. Время, которое оставалось между сном, едой и сеансом с дорогой туда и обратно, Хавьер проводил…никак. Иногда разговаривал о каких-то мелочах с родителями, иногда пытался читать или залипать в телефон, но толком не выходило. Чтобы чем-то себя занять, он скачал дуолингво и ещё несколько приложений — и взялся восстанавливать те остатки русского языка, что хранились у него где-то в дальних закоулках памяти.  — Вы весь светитесь, когда речь заходит про каток. За время наших сеансов мне удалось узнать о фигурном катании в сотню раз больше, чем за всю прошедшую жизнь.  — Извините, я…  — Это хорошо — когда вы о нём говорите, то оживаете. Мы нашли по крайней мере одну вещь, которой вы живёте, которой жили всегда.  — Но с ней я знаю, что делать. А люди?  — Что с ними не так?  — Я…я разочаровываю их.  — Кто вам это сказал?  — Морозов говорил мне это каждый день.  — Вы уверены, что его мнение в данном случае хоть что-то определяет?  — Он был моим тренером.  — А что говорили вам другие?  — Иногда — то же самое. Только медали доказывают, что я чего-то стою.  — Вроде бы мы договорились — ваше катание выглядит красиво, оно приносит вам удовольствие вне зависимости от того, какие оценки появятся на табло. И оно нравится всем тем людям, которые аплодируют вам, встают, кидают игрушки. Разве оно не нравится людям вокруг, в том числе и другим фигуристам?  — А что насчёт меня? Я…я знаю, как им нравиться. Как быть милым, вежливым, как заставить их улыбаться. Как заставить их поверить, что нет никаких проблем — потому что их не должны касаться мои проблемы. Они любят то, что я показываю им — весёлого и беззаботного Хави, дружелюбного ко всем вокруг. Я…я пытаюсь сделать некоторых из них счастливыми. Я проваливаюсь. Последняя попытка…я только загрузил Соню своими проблемами.  — Вы уверены, что ей нужна иллюзия?  — Она не должна была вообще знать об этом всём, это не её проблема. Она заслуживает кого-то получше меня.  — Вы уверены, что она хочет быть с кем-то другим? Что она не любит в вас всё, что знает, что она не любит вас со всеми тяжёлыми фактами вашей биографии? Вы уверены, что ей надо, чтобы для неё что-то изображали?  — Как иначе я сделаю её счастливой, если не попытаюсь быть идеальным?  — Если вы будете пытаться быть идеальным, вы будете скрывать от неё человека, которого она любит. Она не убежала от вас в ужасе, узнав обо всём. Попробуйте пойти дальше, попробуйте ей доверять. Если вы будете решать за неё, чего она хочет…однажды кто-то решил за вас.  — Но я не…  — Вы не станете делать с ней такие вещи, это так. Но обман причиняет боль в любом случае. Вы — это вы. Такой, какой есть — живой человек, которому временами сильно не везло. Человек, который это пережил. Человек, который хочет найти путь вперёд. Ложь только собьёт вас с него.  — Privet, — сказал он в трубку на русском, и Соня ахнула на том конце линии.  — Ты учишь русский?  — Мне нужно на что-то отвлекаться. Это…тяжело. Когда ищешь самого себя.  — Я стою там, где ты есть. И могу сказать с финиша, что ты очень хороший, Хави. Очень классный чувак, — она несмело немного хихикнула. — Приходи, когда дойдёшь, поверь, тебе понравится это знакомство.  — Не сомневаюсь. — Он чувствовал, как начинает улыбаться, устало, измученно улыбаться. — Как успехи?  — Всё отлично. Теперь я второй номер сборной — Женя снялась из-за травмы.  — Серьёзно?  — Вполне. Едем покорять Европу со Стасей и Алёной! Ты…ты не сможешь приехать? — спросила Соня тихо.  — Я…не думаю. Но я постараюсь следить за вашими выступлениями, — пообещал Хавьер, проклиная себя.  — Это хорошо. Правда. Я…мне нравится думать, что ты будешь смотреть на меня, даже там, далеко. С родителями не так, я нервничаю, они тоже, но ты ведь тоже фигурист — это другое. Кстати, мы виделись недавно с мамой, Кьяра меня узнала всё равно, представляешь? Лаяла на весь квартал!  — Надо найти силы и зайти к Лауре, а то я так и не проведал Эффи. И…хорошо, что у тебя всё налаживается с родителями.  — Вряд ли я вернусь, всё равно. Если хватит призовых — хочу найти квартиру, где можно жить с собакой.  — Тебе будет тяжело.  — Знаю. Но я не вернусь. Я хочу, чтобы…чтобы вернулся ты. И мы жили вместе столько, сколько только можно.  — Я…я бы тоже этого хотел, — сказал он честно. — И я надеюсь, что у нас выйдет. Ты ещё можешь приехать весной в Испанию, когда будет отпуск. В Мадриде как раз будет ещё не слишком жарко, плюс двадцать пять максимум…  — Зажарюсь вкрутую! — страдальчески воскликнула Соня, и он впервые засмеялся — тихо, коротко, неуверенно, но засмеялся, слыша в ответ Сонин смех за многие тысячи километров.  — Если всё это так — что мне делать дальше?  — Для начала просто попробуйте пожить.  — Но с чего начать?  — Решать вам. …однажды он почти вбежал домой, ворвался к себе в комнату, лихорадочно обшаривая комнату взглядом, пока не наткнулся на то, что было ему нужно. Не было времени ехать долго, но до ближайшего крупного торгового центра было десять минут лихорадочного бега, мышцы ныли с непривычки, сумка била по боку и оттягивала плечо. Он мало ел с тех пор, как вернулся, усилия в Питере не прошли даром. Слегка кружилась голова от бега, но Хавьер не обратил на это внимания, подрагивающей рукой забирая билет. Был будний день, на неровном, плохо залитом льду торгового центра не было ни души. Где-то в отдалении играла музыка, но Хавьер не слышал её — только кровь билась в ушах, когда он первый раз оттолкнулся, разрезая лезвием лёд. Снова. Снова. Он набирал скорость. Должно быть, прыгать на этом льду хоть что-то было чистым самоубийством, но ему было необходимо это, как воздух, как что-то, без чего он умер бы на месте. Триксель. Тот, с которого всё началось. Меня зовут Хавьер Фернандес Лопес. Я фигурист. Грохот лезвия об лёд. Он приземлил его, через тройки, но приземлил, и уже не думал об этом — тело само перетекло в кораблик, потом — понеслось на дорожку шагов. Я первый испанский фигурист, добывший медали, принесший столько жертв ради того, чтобы стать лучше и лучше в деле, которое люблю, которому посвящаю свою жизнь. Лутц. Как обычно, с ребра — он так и не научился делать его верно, но всё же это был лутц. За ним — тулуп. Это всё, что имеет значение. Я сделал всё, что мог — и я принадлежу себе. Я сделал это — прошлое останется прошлым. Лёд всегда будет белоснежным. Ничто не в силах сделать его грязным. Моя душа принадлежит льду. Вращение. Кажется, были слышны голоса, кто-то обратил внимание, но Хавьер не видел и не слышал ничего, был только он, его коньки и лёд. Я тот, кто я есть. Я могу быть весёлым и грустным, радоваться и страдать. Я тот, кто я есть. Не больше и не меньше. Никто не вправе делать меня кем-то другим. Я не игрушка. Я принадлежу сам себе. Он пошёл на квад с неудержимостью и бесстрашием самоубийцы. Не было никакой силы в этом мире, которая могла бы его остановить. Я — Хавьер Фернандес Лопес. Я люблю Софью Самодурову, маленькое северное солнце. У меня есть семья и друзья, которые любят и видят во мне что-то, кроме медалей. Я живой человек. Я не инструмент. Я просто умею летать. Нога ушла в сторону, но каким-то чудом он устоял, даже не коснувшись руками льда, скорчившись над ним в три погибели и всё же выехал. Финальное вращение. Меня зовут Хавьер Фернандес Лопес. Я есть. Я существую. Я тот самый мальчик, что уехал в Андорру искать свои крылья, я видел боль, кровь и грязь, но я добыл их и вернулся. Я тот же самый мальчик. Он жив. Я живой. Он замер посреди катка, задыхаясь, хрипя, согнувшись в три погибели, упал на колени, едва видя свет перед собой. Вокруг шумели аплодисменты, восторженные лица расплывались, сливаясь в одну сплошную массу, как прежде. «На льду — представитель Испании, Хавьер Фернандес!» Тело ныло после безумия на льду. Это значило, что он сделал хорошую работу. *** Только ковыляя домой, он вспомнил с холодящим ужасом, что едва не пропустил произвольные — короткие были вчера, но он видел только Сонину, на остальных не хватило сил. Хавьер кинулся к ближайшей остановке — там был вайфай — и успел открыть трансляцию как раз к середине последней разминки. Константинова, судя по таблице, откаталась из рук вон плохо, угодив на пятую промежуточную позицию. На лёд выходила Алёна — в тунике с вышитой геральдической лилией и спокойным, неожиданно серьёзным лицом. Вразрез с задорной короткой, произвольная начиналась лирично — и Хавьер замер, услышав первые строки песни: I am as God made me, I have no desire, For a mouth at my breast or a pot on the fire, I heed the higher voices; I go where I’m sent, To mow down the men who refuse to repent, I’m a scythe, in a field full of briars. В Алёне, настоящей Алёне, кажется, не было ничего от того грозного образа, что она выбрала для себя, но вопреки всему на льду не было Алёны. I will burn with a light of my own. They’ll know me as Joan. They’ll know me as Joan. На льду была Жанна, Орлеанская дева, готовая сражаться против тех, кто прогневал бога. Защитить тех, кто пострадал от дьявольских козней. От повелителя мух. Это была Жанна — но это была и Алёна, потому что в ней была от природы вся отвага Орлеанской девы, которая пригодилась ей для того, чтобы когда-то написать жалобу на своего же тренера в бесплодных поисках справедливости для одного испанского мальчика. Для того, чтобы дважды спасти его. Для того, чтобы кататься столько лет, ради этого момента, ради идеально скатанной программы и промежуточного первого места, означавшего, что она уйдёт из спорта с медалью Чемпионата Европы, которой у неё не было никогда прежде. И в кике снова была Алёна, не Жанна, Алёна плакала и смеялась от счастья, но Хавьер знал — Жанна проснётся в ней в тот миг, когда кому-то потребуется защита и не найдётся иной. Программу кого-то из европейских фигуристок он пропустил почти что мимо глаз, отметив только серьёзные ошибки — Алёна была как минимум с серебром. На лёд вышла Соня, камера выхватила её серьёзный взгляд, сосредоточенность фехтовальщика перед смертельным поединком. «Я вижу тебя, Соня. Ты сможешь». They try to kill the life inside the life, They try to kill the world inside us. «Но никто не смог. Никто не смог убить нас, Соня. Никто и ничто не сможет» Cause we were born to fight… «Потому что мы есть. Потому что мы просто есть друг у друга — и этого достаточно». Комментатор захлёбывался от восторга — произвольная были исполнена безупречно, тройной аксель был чистейшим, оставалось только финальное вращение, быстрое, энергичное. Последний аккорд, финальная позиция — торжество победы. Хавьер улыбался, как сумасшедший, не замечая ничего, кроме сияющей улыбки его солнца, не видя и не слыша ничего вокруг. В трансляцию ворвался истошный гудок и странный резиновый визг, рёв мотора. Хавьер машинально вскинул голову, но не успел ничего понять, кроме того, что огромная стальная масса надвигается на него, задевая походя, швыряя оземь с размаха. Асфальт летел навстречу, но он смог только зажмуриться и судорожно сжать телефон, из динамиков которого неслось:  — Софья Самодурова — двукратная чемпионка Европы!