На всё воля Бездны

~ʘ~ѻ~ﮦ~ѻ~ʘ~ Это и правда была самая необычная ткань из всех, что Альбусу доводилось держать в руках. Серебристая, невесомая, шелковистая — так и манящая надеть, прикоснуться, закутаться. Спрятаться от всего мира под защитой силы, с которой не может поспорить ни одно живое существо на этой планете. Невероятная. Притягательная. Опасная… Слишком опасная. Дамблдор тяжело вздохнул, аккуратно свернул мантию-невидимку и потянулся за упаковочной бумагой — простой, коричневой. На душе у него было паршиво. И не только от того, что каждая ниточка волшебного полотна была сплетена из чистейшей тьмы — шепчущей, завлекающей, искушающей. Тьмы, подвластной лишь детям Смерти и тем, кому они добровольно, от чистого сердца одолжили мантию. И не только от того, что третий дар Предвечной так и не пожелал раскрыть ему свои тайны. Совсем не от того. Когда-то давным-давно, когда отца только забрали в Азкабан, мать сделала всё, чтобы её дорогие Ал, Аб и малышка Ари не почувствовали разницы между Рождеством до «этого» — они никогда не говорили о произошедшем — и теперь. Тогда в их носках над отчищенным по такому торжественному случаю камином лежали конфеты, а под небольшой ёлкой золотилась обёрточная бумага подарков. Старшим братьям ожидаемо достались нужные вещи вроде тёплых шарфов и шапок, перьев и пергаментов, но они были рады и им, прекрасно осознавая нынешнее положение семьи, и оба больше волновались о сестре, привыкшей в Рождество получать что-то необычное и красивое — вроде зачарованных папой заколок-бабочек или новой куклы. Что-то, чего в одночасье лишившаяся главы и кормильца семья не могла ей дать. Какого же было их удивление, когда Ариана с благоговением и трепетом развернула потрясающую книгу — о духах, традициях, блюдах и легендах магического Йоля и маггловского Рождества. Альбус так и не узнал, во сколько матери обошлась эта покупка и где вообще она нашла такое чудо. Но в ту ночь они впервые после ареста отца собрались вместе на кровати сестрёнки и при свете свечей — магию при девочке никто старался не использовать — рассматривали движущиеся картинки и читали истории — про рождественского деда, про Йольского кота, про духов прошлого, настоящего и будущего… Ариана восторженно ахала и так доверчиво прижималась к самому старшему своему брату, что у него щемило сердце от нежности и горечи. Аберфорт смотрел с долей ревности, но это была всего лишь шуточная зависть — глаза его сияли точно так же, как и у всех. Это воспоминание до сих пор служило директору Хогвартса для вызова патронуса. Должно быть, оттого-то оно и сохранилось так хорошо. И теперь в голове Дамблдора упорно вертелась болезненная в своей лаконичности фраза, служившая в их книге подписью к картинке с праздничным столом. Рождество — семейный праздник. Он не знал, назвать это совпадением или шуткой судьбы, но на иллюстрации у главы семейства, сосредоточенно режущего нарисованного гуся, была чёрная курчавая шевелюра, и на носу сидели круглые очки-пенсне. А его жена весело встряхивала рыжей гривой и ловко убирала блюдо с пряниками прямо из-под носа у маленького мальчика, как две капли воды похожего на своего отца. Рождество — семейный праздник. Но что делать тому, кто за два месяца до него остался сиротой? И что делать тому, по чьей вине это произошло? Альбус потёр переносицу. Он чувствовал себя совершенно разбито. Мантия-невидимка, впервые за столько лет вытащенная из потайного ящика, всколыхнула в его памяти Ту-Самую-Ночь. Паническое сообщение, присланное Кингсли — серебристую рысь, выглядевшую абсолютно бесстрастно, тогда как голос молоденького аврора срывался от ужаса и недоумения. Мрачного медведя гризли, примчавшегося секундой позже и зарычавшего — точь-в-точь как Аластор, коротко, зло и ёмко. Вихрь аппарации — и как он только не схлопотал расщеп, с такой бурей в душе. Устремлённый в никуда стеклянный взгляд мёртвого хозяина дома. Размётанные по полу детской рыжие локоны. Безумные глаза Северуса Снейпа. Сумасшедший смех Сириуса Блэка. Ярость в каждом движении скрутивших его авроров. Алые вспышки искр, рассыпающиеся на тысячи бликов в ночном небе. Слёзы Хагрида — полувеликан дрожал и кусал губы, стараясь не намочить крошечный свёрток на своих руках. Осипшего от крика ребёнка с окровавленным лбом и невозможно яркими зелёными глазами. И ледяное дыхание той, от которой так отчаянно бежал напуганный маггловскими бомбами приютский мальчишка с непомерными амбициями. В тот момент у Дамблдора словно спала с глаз пелена. Он просрочил возвращение мантии Джеймсу ровно на три дня. Трое туманных суток, наполненных невнятным шёпотом из ниоткуда — зовущим, соблазняющим, повелевающим… Он мнил себя учёным, достойным работать с величайшими артефактами. Он правда верил в собственные силы и смелость. И он… не справился. Смерть стояла посреди разрушенной гостиной дома Поттеров, незримая, но ощутимая, и смеялась над ним. Смеялась и рассказывала — смотри, мол, глупый человек, разве тебе раскрывать секреты полотна из нитей судьбы? Разве тебе жить под тысячей чужих личин, вплетённых в ткань? Разве ты мой наследник, моя кровь, моя власть? Разве тебе тягаться с зовом неслучившихся жизней? С искушением присвоить, отобрать, завладеть… Ты мнил себя достойным, ты мнил себя таким же лордом Судеб, как этот безумный ребёнок, раздробивший свою душу. Так пожни же теперь плоды своей самоуверенности. Дитя моё погибло из-за тебя. Из-за того, что в опасное время ты лишил его моей защиты. Вина за это будет лежать на твоей душе до конца жизни. И однажды я приду, чтобы воздать тебе за неё. Помни об этом, Альбус Персиваль Вульфрик Брайан Дамблдор. Живи и помни. Ты. Виноват. Она ушла хохотом крыльев летучих мышей, сорвавшихся с ближайшего дерева, а Альбус остался — опустошённый, навеки поседевший от одного касания призрачного пальца. Косметическое заклятие, которым он пользовался прежде, чтобы внешне увеличить возраст и тем самым придать своим словам больший авторитет, развеялось, обнажая молодое лицо, но никто не заметил разницы. Только Аластор зыркнул подозрительно, но тут же отвернулся, отвлекшись на доклад о поимке Сириуса Блэка. А потом к нему подошёл Хагрид, несущий на руках малыша Гарри. И Дамблдора пробрало — в глазах годовалого младенца светилась потусторонним призрачным светом вспышка смертельного заклятия. Он не был целителем, не имел даже ранга помощника, но пользоваться Рябиновым отваром умел. Одна капля, аккуратно размазанная по младенческому лобику, залечила рану до небольшого шрама. И, видимо, защипала, потому что ребёнок недовольно скуксился и зарыдал. Полувеликан умильно засюсюкал. Альбус кинул в них обоих — и в невольную няньку, и в дитя — очищающее заклятие, убирая засохшую кровь, и нервно отвернулся. «Ты виноват. И однажды я приду, чтобы воздать тебе за это». В ту ночь впервые в жизни в нём зародился страх такой силы. Страх перед той, чью печать он отчётливо ощущал у себя на спине между лопаток — в том самом месте, где у маггловских ангелов растут крылья. Страх перед необъяснимым. И… страх перед маленьким мальчиком. Последним из рода Певерелл. Вот только если с первыми двумя фобиями он понятия не имел, как бороться, то последняя вполне успешно устранялась отсутствием раздражителя. С глаз долой — из сердца вон, как, бывало, повторял Северус, наслушавшийся Долохова — русского боевика из числа волдемортовых слуг. Воистину, магглы были хорошим вариантом. Пусть не самые понимающие, но всё же не чужие мальчику существа. Точно не политические противники света. Точно не хранители запретных знаний. Точно не самые плохие родители — Минерва видела их сына, и тот не выглядел забитым или нуждающимся. И, к тому же, люди, знакомые с волшебством. Магглы были хорошим вариантом. А на тот момент — лучшим. И быстрым. Альбус помнил, помнил очень хорошо, как сжалось сердце, когда фонари погасли и Тисовую улицу заволокло тьмой. Смерть не сказала, когда придёт, но отчего-то ему казалось, что это будет такая же тихая и чёрная ночь. И где-то глубоко внутри он был готов расцеловать Макгонагалл с её люмосом и Хагрида с его мотоциклетными огнями, хоть немного разогнавшими душащую мглу. В тот Самайн свечи в директорской башне так и не потухли. К слову, за десять лет Дамблдор ни разу не пожалел о своём решении оставить Гарри у Петуньи. Это дало ему необходимую передышку. Время, чтобы составить планы и разобраться со всем, что натворили они с Томом. Время, чтобы стать сильнее и влиятельнее и получить доступ к знаниям доселе закрытых архивов и библиотек. Время, чтобы забыть о страхах и найти путь к спасению. И… он правда был занят, чтобы поинтересоваться, как там мальчик. Вот только все отговорки были бессильны перед фразой из старой-старой книжки, оставшейся где-то глубоко в том времени, когда Альбус ещё умел быть счастливым. Рождество — семейный праздник. Зелёные чернила растеклись по пергаменту причудливой кляксой, и Дамблдор со вздохом смял листок, отбрасывая его к горке таких же. Что он мог написать ребёнку — да, теперь, вне тьмы Самайна Гарри воспринимался как обычное дитя, — потерявшему всё из-за того, что эта вещь, вещь, которую директор собирался ему подарить, не была вовремя возвращена законному владельцу и оттого не спасла его родителей? Какие слова могли успокоить совесть, впервые за десять лет очнувшуюся и теперь скребущую по душе когтями Йольского кота? Ответ был очевиден. Таких слов не существовало на свете. Альбус взял новый лист и в который раз обмакнул перо в чернильницу. Незадолго до своей смерти твой отец оставил эту вещь мне. Пришло время вернуть её его сыну. Используй её с умом. Пожалуй, это была лучшая формулировка из всех, что он мог сейчас выдать. Голубые глаза за очками-половинками внимательно пробежались по написанному тексту. Да, лучшая. В меру таинственная, в меру информативная, не несущая никаких сведений об отправителе… Завязка идеальной интриги, ведущей к спасению. Вот только в горле отчего-то засел отчаянно горчащий комок, а в душе появилось отчётливое отвращение к самому себе. Старческая сентиментальность, не иначе… Спустя секунду Дамблдор сжал зубы, подавляя жгучий порыв разорвать записку на мелкие клочки и снова набрал в желобок пера изумрудных чернил. Быстро дописал одну-единственную фразу, отгоняя истошно ругающегося внутреннего мастера интриг, решительным движением кинул пергамент внутрь свёртка, одним взмахом палочки запечатал подарок и щелчком пальцев вызвал эльфа, которого и отправил к ёлке Гриффиндора. Внутренний интриган недовольно скрестил на груди паучьи лапы, но в конце концов замолчал и скрылся. Дело было сделано. В самом низу записки красивым мелким почерком с завитушками было выведено: Желаю тебе очень счастливого Рождества! ~ʘ~ѻ~ﮦ~ѻ~ʘ~ Зарксис распахнул глаза и замер в темноте, каждой клеточкой ощущая надвигающуюся опасность. Часы показывали полвторого ночи, и поместье Малфоев спало, окутанное густой тишиной, нарушаемой разве что тихим тиканьем ходиков. Всё было в порядке. Три главных йольских ритуала завершились успешно, и теперь главе семейства с супругой оставалась лишь неделя мелких обрядов, не требующих участия наследника. Защита мэнора тоже мирно дремала, не потревоженная никем и ничем (хотя поначалу, на первые сутки после сожжения Йольского полена она срабатывала даже слишком хорошо — Нарциссе пришлось брать на себя управление и настраивать вручную степень чувствительности и меры ответа барьера). Отцовское заклятие слежения, о котором Шляпника поставили в известность лишь после наложения, не доставляло ни малейших неудобств, как и вынужденное заточение. Тем более, что последнее официально началось только полтора часа назад и вовсе не исключало возможность писать письма и отправлять посылки. Так Тео улетел набор карточек-рецептов зелий различной сложности, стилизованный под колоду Таро (альбинос просто не мог упустить шанса поддеть друга его увлечением различными гаданиями). Терри и Гарри Зарксис отправил заблаговременно скопированные с помощью Добби описания парочки утерянных во времена войн и обысков семейных артефактов. Причём Поттеру был послан в том числе эскиз амулета, при создании которого было никак не обойтись без помощи некроманта. Гермиона должна была утром обнаружить под своей маггловской ёлкой увесистый сборник «Магические традиции и их смысл», а также небольшую серебряную заколку-розочку в чулке над декоративным камином. И да, Шляпник нисколько не скрывал от герцога, что подруга напоминает ему очень растрёпанную леди Шерон. Руфус только улыбался, кивал и говорил, что у каждого из них есть своя Рейнсворт, на которую удивительно походит мисс Грейнджер. (Малфой был практически уверен, что однажды его подарок будет лежать в одном чулке со сделанными на заказ изящными серёжками, как две капли воды похожими на ключ от ворот в Бездну, принадлежащий дому Барма и герцогине Шерил). Панси была одарена брошью в виде очередного вида анютиных глазок — она уже начала собирать коллекцию подобных украшений и как-то раз даже прислала в ответ энциклопедию растений с полным списком всех сортов её именного цветка. (Шляпник жест оценил и с тех пор строго следовал алфавитному указателю, ни разу не повторившись — благо в мире существовало более четырёхсот разновидностей трёхцветных фиалок). Блейз просто должен был в это Рождество пополнить свой запас ингредиентов (у альбиноса всегда возникали проблемы с оригинальностью подарков зельеварам), а Невилл — коллекцию растений (Зарксис искренне надеялся, что семян огнецвета певучего Лонгботтому ещё никто не дарил и что потом благодарные гриффиндорцы не задушат подушками юного герболога, вырастившего живой и очень точный будильник, во время цветения обзаводящийся ещё и функцией ночника). Близнецы были просто обязаны оценить рецепт шуточного Зелья Аристократической Чести из шестнадцатого века и набор маггловских карамелек, на которые это варево по какой-то причине ложилось просто идеально. Действие зелья заключалось в том, что ближайшие два часа после попадания его внутрь жертва могла изъясняться только самым пафосным и высокопарным стилем, какой только существовал на свете. Со всеми метафорами, эпитетами и культурными отсылками к текстам Гомера. (Малфой уже предвкушал усладу ушей своих — старшекурсников-гриффиндорцев, забывших о сленге, сокращениях и ругательствах). Крэббу, Гойлу и некоторым однокурсникам улетели наборы конфет с сотней разных вкусов — но, в отличие от Берти Боттс, только приятных. И, наконец, Рону тоже было отправлено подобное ассорти, но поменьше — большую часть посылки для него занимали упаковки шоколадных лягушек, карточки из которых Шестой Уизли собирал со страстью истинного коллекционера. На этом обычные подарки (пусть даже хорошие, нужные и дорогие — но обычные, подвластные магии магазинных каталогов), заканчивались, и начиналось время подарка необычного. Одного-единственного подарка для одного-единственного человека. Придумать его было нелегко — Шляпник перебрал не меньше сотни вещей, которые, по его воспоминаниям и снам, нравились Руфусу, прежде чем додумался до гениального в своей простоте решения. Правда, процесс создания задуманного чуда обещал растянуться на годы, и потому основную часть пришлось также выбрать в каталогах, но альбинос всё равно мечтательно жмурил глаза и мысленно представлял себе реакцию герцога на полный рунный словарь с примерами применения символьных цепочек и тщательно скопированные из раритетной книги эскизы японского стального боевого веера, идущие в дополнение к стандартному защитному амулету среднего уровня (на высокий не хватило даже бюджета наследника рода). К слову, восхищение на бесстрастном лице рыжеволосого мага было приятно даже будучи воображаемым. Но всё это прошло вчера, позавчера… Приёмы кончились, суматоха улеглась. Совы улетели к мэнорам друзей, Добби сшил себе рождественскую красную шапочку с белым помпоном и, гордый доверенной миссией, забрал подарки для Гарри, Уизли и Гермионы — они единственные из всех должны были получить их в ночь с двадцать четвёртого на двадцать пятое. Начался домашний арест — идеальное время, чтобы обдумать свои дальнейшие шаги в тишине и уюте родной комнаты. Правда идеальное, без всякого сарказма. Так почему же на душе вдруг стало так неспокойно? Зарксис сел на кровати, ёжась от прохладного воздуха за пределами одеяла. Спустил ноги на пол, нащупал мягкие тапочки, прошёлся по комнате… Замер у окна. Чувство опасности не проходило. За стеклом мягкими перьями кружился в своём безмолвном балете зачарованный снег. Малфой прислонился лбом к раме, созерцая заполнившую мир белую круговерть. Магия в который раз спасла дух зимы, сотворив не тающие в тёплом Уилтшире снежинки. А ведь всего два дня назад была настоящая метель… Два дня назад… Шляпник вздрогнул. Чёрт возьми. Он же совсем забыл сообщить хоть кому-нибудь кроме Панси об активизировавшемся проклятии Блэков. А участие наследника в проведении ритуалов больше не требовалось. Значит, и защита Йоля на него больше не распространялась. И древняя порча могла спокойно… Альбинос поперхнулся вдохом. Внутренности будто обожгло уже знакомым огнём. Мордредов сглаз и правда ждал, пока он осознает всю глубину ямы, в которой оказался, прежде чем начать действовать в открытую. В открытую, очень внезапно и очень-очень быстро. Вот же паршивая штука. Зарксис сжал зубы. Он как-то не подумал, что если его выводы про бунт, растворённый в крови древнейших и благороднейших, верны, то решение о домашнем аресте может стать смертельным. А Панси в этот раз рядом нет. Как и Руфуса… Проклятие внутри мерзопакостно захихикало и сжалось на горле плотным кольцом. «С-свобода», — прошипело оно, — «Тебе нужна лишь с-свобода! Беги, выбирайся, круши, иначе с-сгоришь! Задохнёшьс-ся! Ну же! С-сбеги!» Под ногтями заболело. Малфой перевёл взгляд на собственные пальцы и осознал, что стоит, до побелевших костяшек вцепившись в подоконник. «С-свободы!» Порча шипела. В венах закипела вмиг вышедшая из-под контроля энергия. В рёберной клетке отчаянно заколотилось сердце. — Если давление магии превзойдёт обычное в пять и более раз, то энергетические каналы, пронизывающие тело волшебника от ног до головы, не выдержат и лопнут, — Шляпнику вспомнилась фраза из какой-то энциклопедии, — В том числе те, что проходят через ядро. Учитывая близость последнего к жизненно важным органам, магу повезёт, если он просто станет сквибом… Проклятие смеялось. Взгляд альбиноса заметался по комнате. Что делать? Где-то там, за дверью (по коридору налево, предпоследняя комната перед поворотом на лестницу) спят отец и мать. Но что они смогут? Особняк на Гриммо давно запечатан, у них не будет времени на снятие защиты и поиск какого-нибудь фамильного ритуала, помогающего отогнать проснувшуюся мерзость. Где-то в кухне копошатся заканчивающие работу эльфы. Но им запрещено переносить юного наследника куда-то за пределы его комнаты на протяжении всего периода наказания. Где-то в Хогвартсе спит Руфус, а где-то в мэноре — Панси. Между ними мили пространства, защитные барьеры и наколдованная метель. Как глупо… Неужели он опять умрёт? И герцогу снова будет больно? И родителям? И остальным друзьям? Нет, это… неприемлемо. Он уже чувствовал слёзы Шерон, хоть и не видел их. Он уже ощущал, как судорожно сжимаются на его плечах пальцы Рейма. И он уже погибал вдали от Руфуса. Нет, не пойдёт. Этого никогда больше не должно повториться. Дышать стало трудно. Порча хохотала внутри, методично продвигаясь по телу, прорастая своими корнями сквозь самые мелкие капилляры. Чёртовы Блэки… — В книжках сестрёнки написали бы «у него не оставалось ни малейшей надежды на спасение!», — Зарксис болезненно рассмеялся, цепляясь за подоконник, и скривился от всё нарастающего жжения в груди, — А потом добавили бы «И тут…». И случилось бы что-нибудь спасительное. Подумать только, впервые в жизни мне жаль, что я не в одном из этих романчиков. И тут его взгляд упал на шкаф. ~ʘ~ѻ~ﮦ~ѻ~ʘ~ — Папа, папа! — маленькая светловолосая девочка со всех ног неслась по тёмным коридорам, внимательно глядя на стены и готовясь не пропустить нужный вход, — Представляешь, что я только что видела! Под пристальным взглядом сияющих голубых глаз скользящие впереди тени замирали и чинно вытягивались в струнку. Камни пола, скрытые ковром, выстраивались в ровную дорожку. Узор из бордовых ромбиков на обоях прекращал дрожать и расслаиваться, наводя головокружение. А номера дверей замирали на месте, не решаясь в который раз поменяться друг с другом. Коридор заботливо прятал всех внутренних демонов от крохотной гостьи, вызывая её довольную улыбку и одобрительное покачивание головой — если уж заводишь нелегальных теневых питомцев, всегда надо быть готовым защищать их от твари пострашнее, заглянувшей к тебе в поисках кратчайшего пути. И малышку совершенно не смущало, что за её спиной только пришедшее в порядок пространство тут же возвращалось к своему привычному хаотическому существованию, — а то и вовсе схлопывалось. Строго говоря, ей было всё равно. Она шла к цели. И дошла. — Ага, вот ты где! — складки ярко-алого платьица и золотистые локоны упруго качнулись по ходу движения, не успевая за резко затормозившей хозяйкой, — Эй, куда?! Дверь, за которой отчётливо ощущалась отцовская аура, профессионально растворилась в каменной кладке, оставляя вместо себя голую стену. Было совершенно ясно, что для неё это привычное дело. Девочка топнула ножкой. — Так нечестно! — воскликнула она и нахмурилась, — У меня, между прочим, важные новости! Папа! Ну хоть ты, триста двенадцатая! Я же и сжечь могу. Деревяшку-то! Дверь не появилась. Она давно привыкла к подобного рода угрозам. Тем более, что номер — золотистые циферки — перелетел на её доски только несколько минут назад, а, следовательно, все слова, обращённые к некой двери триста двенадцать, предназначались не ей. Да и магические приказы хозяина пока что стояли выше всех остальных, и юной гостье это было отлично известно. А потому спрятавшейся двери по-настоящему ничего не угрожало — в отличие от её господина и создателя. — Ну хорошо же, ты сам напросился, — зловеще пробормотала малышка и двинулась дальше по коридору, — Вот только найду… кого-нибудь. Кто не спрятался, я не виновата! Звук каблучков заглушался мягкостью ковра, а гневное сопение — шелестом, шёпотом и шуршанием, разносившимися в никуда из ниоткуда. И не было ничего удивительного в том, что Тварь-Из-Зеркала не успел среагировать. — Ага! — торжествующий возглас застал его совершенно врасплох, — Вот и проводник нашёлся! И не смей исчезать, — возмущённо добавила девочка, — А то прокляну! Верну туда, откуда мы тебя вытащили! Тварь вздохнул. Манера гостьи начинать с ультиматумов вместо приветствий ему определённо не нравилась, но стоило признать — угроза каждый раз была что надо. — Чего вам? — ответствовал он тоном смертельно больного призрака. — Фу какой! — малышка вздёрнула нос, не поведясь на драму, — Совсем мне не рад! А я, между прочим, с выгодным предложением. Очень-очень выгодным! Слушаешь? Как будто у него был выбор… — Давай я тебе открою путь в какой-нибудь мирок, а ты исполнишь одно моё маленькое порученьице? Совсем крошечное, ничего такого. — В прошлый раз вы желали играть в куклы, — Тварь слегка перекосило, — Если снова что-то из этого, то я, пожалуй, откажусь. — Ого… — девочка восхищённо посмотрела на него, — Ты научился возражать. Неужели настолько не понравился чай? — Скорее, платье, — тон призрака был исполнен суеверного ужаса, — И почему это должен был быть я… — Сёстры не делятся игрушками, — малышка надулась и тряхнула головой, — Говорят, мол, я их сломаю. — Разве далеко от правды? — Тварь усмехнулся, в глубине себя надеясь, что гостья уже забыла о своём желании. Но его ждало разочарование. — Это вообще-то, не твоё дело, — вдруг резко отрезала девочка и повторила, — Так что, мне проклинать тебя или всё-таки хочешь выполнить поручение и пойти куролесить? — Что за дело? — призрак тяжело вздохнул. Малышка просияла. — О, всё просто! — воскликнула она, — Проводи меня к папе? А то он заперся и не пускает! А у меня важнейшие новости! Тварь застонал. Если она не прошла сама, значит, господин поставил барьер. А барьеры господина — это больно и затратно. И если боль ещё ладно, то терять накопленную энергию не хотелось до дрожи. Особенно если его и правда отпустят погулять. — Зато не разнесёшь тот мир совсем, — философски заметила девочка в ответ на взгляд, полный печали, и демонстративно пошевелила пальцами, — Меня, знаешь ли, тоже по головке не погладят за уничтоженную планету. Вокруг маленькой ладошки заклубилась чёрная дымка. — Ладно, ладно, договорились! — призрак стиснул зубы и, натягивая зеркальную поверхность, словно пузырь, церемонно подал малышке костлявую руку. — Вот и славно! — та обрадованно схватилась за предложенную конечность и бесстрашно вскочила в старинную резную раму, с усилием продираясь сквозь серебристую плёнку амальгамы. Спустя секунду в коридоре уже не было никого. А один мужчина, лежащий на кровати в комнате без дверей, был вынужден вздрогнуть в полусне, устало зевнуть и всё-таки открыть глаза, щурясь от яркого белого света, внезапно залившего помещение. — Доброе утро, папочка! — пропел у него над ухом детский голосок, — Угадай, что я тебе теперь не хочу сказать? ~ʘ~ѻ~ﮦ~ѻ~ʘ~ В башне Когтеврана стояла мёртвая тишина. Звёзды на потолке тускло поблёскивали, лишённые магической подпитки от студентов, ныне разъехавшихся на каникулы. Книги были расставлены в алфавитном порядке заботливыми лапками домовиков. Огонь в камине потух, и теперь за изящной кованой решёткой вспыхивали и гасли алые угли, похожие на рубины из часов Гриффиндора. Кровати белели в темноте чистым постельным бельём под чарами стазиса. Везде царили покой и ожидание — та атмосфера строгой пустоты, что всегда наполняет дом, оставленный хозяевами. И только в одной спальне к ней примешивалось ещё кое-что. Первым, что услышал Зарксис, обессиленно вывалившийся из шкафа-сундука в их с Руфусом, Тео и Терри комнате, было уютное сонное сопение. Герцог глубоко спал, тихо посвистывая носом, и это не могло не вызвать у Шляпника тёплую улыбку — даже учитывая то, что холодная анестезия межпространственного перехода развеялась ещё на подступах к Хогвартсу, и в груди снова разлилась вспышка боли. Впрочем, теперь всё было не так нестерпимо. Проклятие получило, что хотело, и теперь недовольно ворчало внутри, усиленно выискивая причину, чтобы продолжить бушевать, но, тем не менее, слабея с каждой секундой. Спустя несколько минут Малфой смог, покряхтывая, подняться с пола и устало выдохнуть, прикрывая глаза. Бездна побери. Это было близко… Слишком близко к непоправимому. Какое счастье, что перед отъездом в Хогвартс он как раз заинтересовался подаренным родителями атласом магического мира. В огромной, хоть и не слишком толстой книге были собраны карты волшебных районов планеты (в том числе и тех, куда магглам вход был закрыт полностью). А отличительной чертой данного издания являлось то, что автор со скрупулёзной точностью отметил на этих картах все мало-мальски важные и не спрятанные фиделиусом (как мэноры древних родов) объекты, подписав к каждому координаты аппарации. Естественно, единственная школа чародейства в Британии тоже удостоилась отдельной отметки. Правда, в скобочках было приписано, что защита замка не позволяет переместиться ни в него, ни в нём, но альбинос ведь и не собирался пытаться аппарировать. Слишком уж много шуток с переходами между тумбочками, шкафами, буфетами и прочими предметами мебели ему вспомнилось. И слишком ярко предстала в памяти неведомая Дорога, как-то раз уже спасшая их с Руфусом жизни и вполне работающая в школе. Вопроса «куда?» не стояло — точного расположения поместья Паркинсон Зарксис не знал, да и защита Хогвартса явно была лояльнее к его неожиданным способностям, чем нечто, ждущее в мэноре подруги. Ну, или, по крайней мере, провереннее. И Малфой искренне надеялся, что рука, которой он черкал записку родителям, не дрожала настолько, чтобы вызвать панику с утра пораньше (манера отца вставать в шесть даже в выходные вызывала уважение пополам с раздражением). Ведь вернуться назад до пробуждения герцога означало повторить всё то же, что произошло ночью. Домашний арест никто не отменял, а, значит, порча активизировалась бы вновь — сразу за порогом родного поместья. Здесь же был Ру, который мог хотя бы попытаться облегчить участь «дурного, сумасшедшего, опять ни чуточки не думающего о себе клоуна!» Но только утром… Шляпник поморщился от открывающихся перспектив (выволочка, с какой стороны ни глянь!) и отцепился от кровати Тео, на спинку которой опирался, делая пару шагов на пробу. Идти было… непривычно. Он даже оглянулся, убеждаясь, что Дорога исчезла — так сильно захотелось вернуться туда, в подвластную одному воображению невесомость. Удивительно, но в прошлом мире альбинос ни разу не запоминал того, что происходило с ним во время перехода. Просто в какой-то миг темнота становилась всеобъемлющим коридором теней, обдавала спину и затылок ледяным дыханием и… выталкивала вторженца в нужной точке. С редкими промахами. Здесь было не так. С каждым своим появлением Дорога становилась всё реальнее — ощутимее, красочнее, привычнее. И если в поезде Зарксиса просто вынесло в какое-то запределье, а в подземельях Хогвартса он смог воплотить путь прямо под ногами, то в этот раз, видимо, сказался фактор отчаянной необходимости, а потому — максимальной сосредоточенности. Только теперь Малфой смог в большей степени оценить масштаб отчего-то благоволящей ему вселенской сущности. В прошлые встречи на его зов откликнулись лишь крошечные, обозримые части этого бесконечного пути. В этот раз Дорога пришла целиком. Во всём своём перепутанно-вечном обличии. Чувства словно оказались в глубокой заморозке — боль сменилась невыразимой лёгкостью, а невыносимое желание вдохнуть — желанием просто идти и не останавливаться. В какие-то моменты Шляпник не был уверен, что движется в нужном направлении — только необъяснимое доверие к по-прежнему тёплым, точно нагретым солнцем камням заставляло его продолжать идти, не оборачиваясь. Порой они превращались в широкую булыжную мостовую — точь-в-точь как в Риверре, порой сужались до петляющей горной тропы, порой врастали в землю, всем своим видом нашёптывая легенды о древних цивилизациях… Время от времени лицо альбиноса обдавало свежим ветром, а пространство вокруг подёргивалось звенящей рябью. В эти мгновения Зарксису вспоминались переливающиеся сферы, увиденные во время первого визита в неведомое — он словно проходил сквозь них, прыгая из пространства в пространство. Сейчас, конечно, ни «пузырей», ни разноцветных светящихся шариков в темноте не было видно, но где-то на горизонте то и дело поднимались башни незнакомых городов, а стены высоченных деревьев сменялись бескрайними травяными полями. Совершенно настоящими — с шумом ветра, ароматами разнотравья и носящимися в воздухе насекомыми. Однажды в ногу Малфоя даже врезался шмель — контуженно прогудел и умчался дальше, по своим шмелиным делам. Наверное, именно благодаря этому шмелю Шляпник всё же дошёл до Хогвартса, а не затерялся где-то между границами миров. Просто, озабоченно оглядывая место встречи с удивительно увесистым полосатым сборщиком нектара, альбинос вдруг осознал, что из одежды на нём по-прежнему только мягкая пижама и тёплые тапочки, а путешествие его всё же имеет конечную цель. В этот момент всё изменилось. Дорога блестящей змеёй устремилась куда-то в гору. Воздух резко похолодел. Пейзаж по обочинам приобрёл черты сосновой чащи и замелькал, практически сливаясь в сплошную тёмно-зелёную с белыми снеговыми пятнами полосу. А потом он очутился на развилке. Путеводная нить расплелась, оказавшись каждым своим волоконцем привязанной к новой дверной ручке. Кованые, деревянные, каменные, арочные, круглые, то и дело перемещающиеся, инкрустированные изумрудами, выложенные фарфоровыми изразцами (кажется, это был шкафчик на кухне школы) — каких только дверей там не было. Зарксис дал себе слово, что некоторые из них обязательно найдёт и отметит на карте замка — на память потомкам, как образец эстетического наследия. Но в тот момент ему были нужны не они. В ответ на воображаемый образ четвёртой когтевранской спальни лишние тропы исчезли, оставляя одну-единственную дорожку к аккуратной двустворчатой дверце, при виде которой сердце в груди у Малфоя радостно встрепенулось. Он дошёл. И теперь стоял у своей постели, едва сдерживая смех. Чёрт возьми. Определённо, ему не стоило перед отъездом заваливать кровать Руфуса карамельками, тайком выложив из них кучу улыбающихся рожиц. Не пришлось бы теперь лицезреть тускло поблёскивающие в темноте леденцовые бока в прозрачных фантиках на собственном одеяле. Мстительный герцог шутку оценил по высшему разряду, педантично воспроизведя конфетную картинку уже на кровати Шляпника с аккуратностью, достойной мастеров мозаики из древней Эллады. Альбинос тихо хихикнул. Да уж… Теперь освободить пространство для отдыха без лишнего шума не представлялось возможным. Впрочем, неожиданный выход из положения, сгенерированный уставшим мозгом, ему очень даже понравился. — Коварное же ты сиятельство, Ру, — Зарксис ласково вздохнул, подходя к кровати Седьмого Уизли, и насмешливо вгляделся в безмятежное лицо спящего Руфуса, — Могу поспорить, ты был настолько возмущён, что даже забыл о своей традиционной зимней грусти. Как я и хотел. Герцог поморщился во сне, словно почувствовал на себе чужой взгляд, и перевернулся на другой бок, зарываясь щекой в подушку. — Наверняка ещё сначала планировал оставить всё как есть, а потом заставить меня убираться, — альбинос тихо улыбнулся, осторожно опираясь рукой о матрас и забираясь под одеяло рядом с Руфусом. Там было мягко и уютно.  — Что ж… Ладно. А я теперь планирую сделать утром невинное лицо и заявить, что мне было совершенно некуда лечь. Ты не сможешь с этим поспорить, верно, Ру? Окончание фразы пришлось куда-то в затылок герцога, а потом голова Малфоя коснулась подушки и уставшее сознание мгновенно отключилось, уплывая в уютную темноту, наполненную тихим сопением и теплом чужого (но такого родного) тела. И Зарксис уже совершенно не отразил, как Седьмой Уизли вдруг вздохнул, вернулся в прежнее положение и сполз вниз, утыкаясь носом куда-то около ключиц неожиданного соседа. — Дурак… — полуосознанный сонный шёпот в последний раз нарушил покой тёмной декабрьской ночи, а в когтевранской спальне номер четыре снова воцарилась тишина. ~ʘ~ѻ~ﮦ~ѻ~ʘ~ — Скажи мне, Элиза, — крайне уставшего вида мужчина опёрся локтями о столешницу изящного резного столика, невесть откуда взявшегося посреди светящейся пустоты, — Что такого должно было произойти во вселенной, чтобы даже в рождественское утро я не мог спокойно выспаться? Маленькая девочка в алом платье тряхнула светлыми локонами, скрывая смешок. Ей ли было не знать, что отец не нуждался ни во сне, ни в воде, ни в пище, и что весь его вид сейчас был чистой воды игрой. — А вот не скажу! — голубые глаза лукаво блеснули, а тонкая ручка подвинула к гостю расписное фарфоровое блюдечко с куском кремового торта, — Ты угощайся, угощайся, папочка. — Неужели на меня больше не распространяется вопль «будьте прокляты все, кто хоть пальцем тронет мои сладости?» — мужчина с весёлым скепсисом вскинул брови. — Ну, я же сама тебе предложила… — малышка слегка стушевалась, — Да и вообще, никто же не просит тебя лезть пальцами в торт! — Ладно, я оценил извинения за внеплановую побудку, — её отец рассмеялся и жестом подозвал к себе опасливо парящий в отдалении белый чайничек, покрытый голубоватой сеточкой трещин, — И почему твоя посуда постоянно норовит удрать от меня на дальние рубежи? — А, это Кеттл, — девочка махнула рукой и плюхнулась на появившийся из ниоткуда стул, — У меня его как-то одолжила Элис, с тех пор он всегда такой нервный. Даже не знаю, во что она там играла! Мне-то она своих кукол не даёт, чтобы порасспрашивать. Немочь бледная. — Милая, ты же прекрасно знаешь, что стоит куклам Элис попасть к тебе в руки, как они сразу станут твоими куклами, — мужчина потрепал дочь по мягким кудряшкам, — Так уж устроен мир. — Да-да, — малышка закатила глаза, — Сто раз слышала. Так ты не будешь торт? — Нет, — отец улыбнулся, — Я не любитель сладкого, знаешь ведь. — Ага, — девочка ловко подтянула его блюдечко обратно к себе, — Ну, как хочешь. Кстати, в этот раз мы с Кеттлом заварили каркаде. Красный, цвет Рождества, всё такое… — Спасибо, Лиззи, — мужчина секунду помедлил, любуясь алой жидкостью в белоснежной чашке, и отхлебнул глоток, — Я вижу, ты продуктивно провела время в том мирке. — Ага, — малышка рассмеялась, — Славно помахала клинком и научилась заваривать ещё пару видов чая. — Я рад, — ресницы её отца на краткий миг опустились, прикрывая глаза, — И аномалия была устранена весьма профессионально. Тот Присяжный уже получил по заслугам. — Хорошо, — Элиза кивнула, — Никто не может делать кукол из моих заготовок. — И почему? — Так уж устроен мир, — со вздохом протянула девочка. — Умница, — мужчина вдруг озорно улыбнулся и встал из-за стола, — А знаешь, ведь в этот момент в доброй половине вселенной что-то да празднуют… — Конечно знаю, — малышка фыркнула, — Ты питаешь такую слабость к человеческим праздникам, что я просто не могу не знать. — Я не договорил, — её отец усмехнулся, — А теперь ты сбила весь настрой. Какая жалость! Взгляд, которым его наградили, был поистине испепеляющим. — Ладно-ладно, если вкратце, то весь этот год ты была таким послушным и хорошим ребёнком, что я приготовил тебе подарок, — он сделал вид, что уворачивается от смертельных лучей и рассмеялся. — Ребёнком… — черты лица Элизы на мгновение заострились, теряя детскую округлость, но тут же вернулись в прежнее состояние, — Ну пусть будет ребёнком. Погоди, ты сказал «подарок»? — Правда? — мужчина скорчил удивлённое лицо, — Я такого не помню. — Нет ты сказал! — девочка сердито топнула ножкой. — Хорошо, хорошо, ты права. Не стоит злиться, — её отец засмеялся и неожиданно достал из воздуха маленькую коробку, перевязанную розовой атласной лентой, — Держи. Я подумал, что, возможно, ты больше не станешь так переживать из-за того, что сёстры не могут слишком часто играть с тобой, если у тебя будет маленький друг? — Но… как же правило «никаких тварей кроме тех, что завелись тут сами»? — малышка поспешно содрала с подарка ленту и откинула крышку, тут же опуская голову и скрывая заблестевшие глаза. Так нетипично для неё… — Думаю, теперь твоего опыта точно хватит, чтобы справиться с той химерой, что непременно вырастет из безобидного не-мёртвого щенка в нашем доме, — мужчина ласково приподнял её личико к себе за подбородок, — Так что ты не хотела мне сказать? — Ты просто изверг, теперь я вынуждена выбирать между «спасибо» и «представляешь, наш кузнечик снова объявился», — пробурчала девочка, отводя взгляд. — А в итоге сказала и то, и то, — отец щёлкнул её по носу и посерьёзнел, — Значит, кузнечик? — Ага, — малышка кивнула, бережно прижимая к себе потусторонне-прозрачного, но, тем не менее, вполне осязаемого и очень пушистого щенка, — В этот раз он задержался. И я смогла прицепить к нему ниточку. Наконец-то. Столько времени он от нас бегал! — Так вот к чему были эти странные предчувствия, — пробормотал мужчина и вдруг обернулся, резко хлопая в ладоши. В сияющей пустоте будто ножом прорезали тёмный прямоугольник, из которого отчётливо веяло ледяным дыханием космических просторов. — Я определил направление. Пойдёшь со мной? — отец остановился на пороге прохода, оборачиваясь к Элизе и выжидающе глядя на неё, — Ты же так хотела знать, кто этот ускользающий наглец. — Нет, — девочка тихо усмехнулась, поглаживая по спинке неуклюжий шерстяной комочек на своих коленях, — Боюсь, у меня появились более важные дела. Теперь она выглядела совсем взрослой и потерянной. — Ладно, потом расскажу, — мужчина понимающе кивнул и тихо притворил за собой только что сотворённую дверь. Его ждала дорога. ~ʘ~ѻ~ﮦ~ѻ~ʘ~ Руфусу было тепло. Он парил в мягкой, мерно покачивающейся тихой темноте и чувствовал себя просто великолепно. Только над ухом иногда раздавались странно знакомые звуки, да невесть откуда взявшийся ветерок ерошил волосы на макушке, но это ни чуточки не мешало герцогу наслаждаться покоем. Пока он вдруг не понял, что спит. Осознание ударило в голову лиловым прожекторным лучом, мигом разогнав приятную тьму, и Седьмой Уизли почувствовал, как сознание стремительно выплывает вверх, в едва брезжащее утро реальности. Глаза открылись сами собой, несмотря на отчаянное желание разума остаться в тихой глубине, а из пересохшего за ночь горла вырвался тихий вздох. Он проснулся. За окном едва-едва занималась бледная зимняя заря, и в опустелой комнате всё ещё властвовали густо-фиолетовые тени. Шевелиться, вставать, разгонять кровь по телу до того, как небо сделает то же самое с миром, заливая его алым рассветом, не хотелось. Руфус снова смежил ресницы, успокаивая начавший было раскочегариваться разум. Ещё не пора, нет… Уха снова коснулся лёгкий ветерок. Рыжеволосый маг замер, ощущая, как заколотилось не ожидавшее такого поворота сердце. Сон слетел окончательно и бесповоротно. Седьмой Уизли медленно-медленно повернул голову вбок и ошалело моргнул, встречаясь взглядом с лукавыми разноцветными глазами. — Доброе утро, дорогой мой герцог! — персональное белёсое наваждение приподнялось на локте и засияло неприлично счастливой для такой рани улыбкой, — С Рождеством!