Маленький принц и его припадочный Лис

      Знаете, когда я ходила на групповую психотерапию, ещё в прошлой жизни, женщина, что всегда смеялась вдруг начала громко рыдать, когда терапевт затронул её проблему. Одной умелой фразой. Так умеют только настоящие профессионалы.       — Зачем?! — кричала женщина, - Я ведь хотела, чтобы всё было смешно и забавно! Зачем вы это сделали?!       Вот и мы порой так же кричим и плачем, когда рушатся наши иллюзии.       Я тоже хочу, чтобы всё было смешно и забавно, только вот порой и мне приходится смириться с тем, что мир – это далеко не парк аттракционов и в нём мы будем чаще плакать, чем смеяться.       Даже лежа на бетонном полу Средней школы Намимори, чувствуя как кровь стекает по моему разбитому виску, меня не посещали такие обреченные мысли как сейчас. Я хочу домой, в свою ободранную халупу, хочу сидеть в своей мрачной пустой комнате и плакать день и ночь напролёт. Может, я даже хочу в больницу, чувствовать, как сильные руки докторов прижимают меня к кровати и перевязывают мои руки и ноги толстыми ремнями. В общем, я хочу быть где угодно, но только не здесь.       Мой мочевой пузырь готов был уже взорваться, а я только и обдумывала свой новый, глупый план: обмочится по полной программе и затопить все вокруг, чтобы у Рокудо Мукуро возникло отвращение ко мне и его мрачные дружки перерезали моё горло. А вообще, некоторые вещи изменились: Во-первых, я была свободна. На моих руках виднелись следы от веревок и грубые ссадины, которые уже начали покрываться темной корочкой и сильно чесаться. Во-вторых, кто-то облил меня водой, потому что на моих руках застыли капельки воды, а бедра были мокрыми. В-третьих, меня нарядили в жутко грязную и разодранную рубаху.       Но это ничего. Главное, что я была свободна.       Ощупываю свою голову в поисках ощутимых повреждений и натыкаюсь пальцами на засохшую кровь на своём виске. Она неприятно стягивала кожу, но боль была едва ощутимой. Сильнее всего ныла разбитая губа, вместо которой уже, как мне казалось, был оголённый кусок мяса. Я поднимаюсь на ноги, стараясь удержать равновесие и молю Бога об одном:       Боже, пусть я не обмочу трусы.       Не успела я оглядеться, как единственная дверь распахнулась, столкнув меня лоб в лоб со стариком жуткого вида. На его голове была чёрная панама, а маленькие глазки закрывали крохотные очки.       — О! Наконец-то ты проснулась! — он радостно захлопал в ладоши, отчего мне тут же подумалось, что у него проблемы с головой, — Должно быть ты хочешь писать, пойдем со мной!       Я направилась за ним, осторожно ступая босыми ногами по ледяному разбитому паркету, дрожа всем телом, и прикидывая, как мне стоит попросить об освобождении этого психа. Он раскачивался из стороны в сторону при ходьбе, и мне вдруг начало казаться, будто он пьян.       Когда мы проходим мимо очередной невзрачной комнаты, я с удивлением замечаю маленькое окошко в стене. Через него я вижу израненного Хибари Кёю, который сидит на холодном полу, прислонившись к стене, и отсутствующим взглядом смотрит в стекло. Мы пересекаемся взглядами, и я чувствую, как солёные слёзы стекают по моим щекам.       Останавливаюсь и беспомощно смотрю на его скорченную фигуру, и только его уверенный взгляд даёт мне понять, что чёрта с два парень сдался.       Мой сопровождающий резко разворачивается и заряжает мне сильную пощёчину. Я не знаю, каким образом, но удерживаюсь на ногах и боковым зрением замечаю, как Хибари вскочив на ноги, тут же съезжает по стене обратно.       — Если хочешь писать, то будь хорошей девочкой, — улыбается старик и облизывает свои пересохшие губы.       Теперь возможность поссать - для меня настоящая привилегия, которую ещё нужно заслужить.       Не смотрю более на Кёю, а только продолжаю следовать за этим старым мужиком. Мы оказываемся в крошечной, пугающе-мрачной ванной, где кисло пахнет кровью. Унитаз был практически чистым, а вот ванная была омерзительно-грязной, ржавой и со странными разводами.       — Я хочу посмотреть, как ты писаешь, — жутко улыбается старик и прислоняется к стене. Мне уже всё равно, что он будет делать, потому что боль и тяжесть внизу живота становятся почти невыносимыми, и я, задирая рубаху, сажусь на унитаз.       Он пялился на меня с каким-то безумно радостным лицом, будто ожидая какого-то сюрприза, будто когда я начну делать свои дела, из меня вырвется яркий фейерверк или конфетти.       Я зашипела от боли, а мужик, в свою очередь улыбнулся.       — Вам, девочкам, так легко заболеть, не правда ли? Особенно, когда лежишь мокрой на сквозняке, — он всё улыбается и радостно хлопает в ладоши.       Я проклинаю всех вокруг и, заканчивая свои дела, натягиваю обратно трусы. Мы идём обратно в мою камеру заточения, и я в последний момент отдёргиваю себя от того, чтобы снова не взглянуть на Хибари Кёю.       Я снова оказываюсь в своей камере пыток и внимательно разглядываю разбитый паркет с черными пятнышками, в которые превратилась моя кровь. На какое-то время включилось трезвое мышление, инстинкт самосохранения и жажда жить, поэтому я принялась оглядывать все вокруг в поисках какой-нибудь дыры в стене. Но скоро мне стало невероятно страшно, потому что откуда-то из углов послышался странный хрип. В моем животе будто наступила зима, а ребра превратились в острые сосульки. Но я ждала минуту, пять, десять, и за все это время никто и не думал набрасываться на меня. Более того, сопение прошло, и я решила, что мне оно просто послышалось.       А потом я услышала взрыв и громкие крики. Кто-то звал меня и вышибал одну дверь за другой. Когда этот кто-то оказался совсем близко от места моего заточения, я попыталась крикнуть, но не могла и слова вымолвить. Создалось ощущение, словно кто-то мне просто заклеил рот скотчем.       — Ещё не время, — слышу я голос Рокудо Мукуро в своей голове, а сама трясусь, как осиновый лист.       Как он это сделал?       — Сука, мразь поганая, — думаю я и надеюсь, что этот парень слышит мои мысли.       То самое время наступает совсем скоро. Стоит только взрывам, крикам и возне утихнуть, как дверь в мою комнату открывает едва стоящий на ногах Чикуса. Один его глаз сияет ярко алым огоньком, и я понимаю, что это Рокудо Мукуро мигает мне как светофор и зовёт на парад.       — Птичник нарядил тебя, как настоящую принцессу, верно? — улыбается он.       А я посылаю его к Дьяволу и надеюсь, что Рокудо Мукуро будет безмерно счастлив, когда его заспиртуют, словно кильку в консервную банку, в тюрьме Вендикаре.       Чикуса двигается медленно, слегка прихрамывая на одну ногу, а я чуть ли не бегу впереди него. Потому что знаю, что Савада Тсунаёши точно всем напинает и заберёт меня домой.       — Ты та ещё проблема, Россо, — гундит в моей голове Реборн.       Да, да, я та ещё проблема.       Когда мы входим в комнату, Савада уже укладывает на лопатки Джошима Кена и на миг замирает, глядя на меня. В его лбу пляшет пламя, а на руках стальные перчатки, что пылают ярко оранжевым цветом. Пламя Неба, выходящее из перчаток, начинает звенеть в моей голове, словно маленький колокольчик, и шепчет на ушко, что всё будет хорошо.       — Алисс, — выдыхает Тсунаёши и смотрит на меня, как на призрака.       — Ты и впрямь чудовище, — хмуро выдаёт Реборн, глядя прямо в глаза Чикусе.       — Единственное чудовище в этой комнате - это ваша девчонка. Её чудовищные способности даже меня удивили, но она вроде как дорога тебе. Верно? Савада Тсунаёши, — улыбается Рокудо Мукуро и смотрит на обомлевшего Тсуну.       Савада звереет. Впервые на моей памяти. Звереет и кричит, и пламя Неба струится вдоль всего его тела и на миг кажется, словно за его спиной вырастают настоящие огненные крылья. Я замираю, и события начинают вращаться вокруг меня с удивительной скоростью.       Тсунаёши в одну секунду подлетает ко мне и проходится своим пламенем по моему плечу. Я вспыхиваю, словно спичка и моментально проваливаюсь в темноту. Я знаю, что он победит, но меня волнует далеко не это. Я снова заставила этого пацана страдать и от этой мысли сердце сжимается в комок.       От этой мысли мне хочется умереть.       Когда я прихожу в себя, то без особого удовольствия обнаруживаю белоснежные стены больничной палаты. Мне не снятся кошмары, потому что Тсунаёши рядом и кошмары теперь будут сниться ему.       Однако, даже дыхание доставляло мне непереносимые страдания. Я вдыхала неглубоко, осторожно, потому что казалось, будто от резкого или глубокого вдоха мой мозг лопнет. Ощущение, что вся моя голова покрыта горячими трещинами, никак не пропадало. Внизу, в районе лобка, ощутимо пекло и мне казалось, словно в мою промежность воткнули раскалённый металл.       Смотрю на Тсунаёши. Он сидит ко мне спиной и всё тормошит свои волосы, словно это может хоть как-то помочь. Я зову Саваду по имени. Он вымученно улыбается и явно хочет что-то сказать, как его прерывает влетевший в моё лицо Ламбо. Малыш слегка задевает мои раны, но я молчу, просто потому, что он так искренне заливается слезами, что мне вдруг становится не по себе.       — Ламбо-сану стало так страшно. Ламбо-сан думал, что Алисс-чан умерла, как и говорил глупый Фуута, — всё лепечет малыш и прижимается к моей груди.       — Со мной всё хорошо, только я хочу домой, — я натянуто улыбаюсь и радуюсь, что больше не нахожусь в плену у шизанутого иллюзиониста.       — Невозможно, — резко обрывает меня Реборн, — У тебя цистит и разбита голова. А на твоё лицо можно смотреть только через капроновый чулок. Ты останешься здесь ровно до тех пор, пока не вылечишься полностью.       Я поджимаю губы и киваю головой.       — Там, за дверью все ждут. Все ребята пришли навестить тебя, — спустя пару секунд выдаёт Савада.       — Да, думаю они действительно переживают, — качаю головой как болванчик, а сама хочу выть от отчаянья.       Я слишком хочу домой.       Ребята приносят с собой фрукты и лёгкие десерты. Малышня ревёт, а ребята постарше всё поджимают губы и качают головой. Я рассказываю Ямамото про свою последнюю мысль перед отключкой, мы вместе смеёмся, и бейсболист говорит, что на месте нападавшего ударил бы сильнее. Я, в свою очередь, смеюсь ещё громче, а остальные тихо душат Такеши в другом углу комнаты.       Когда все, наконец, расходятся, Савада обещает быть рядом со мной всё время, и я радуюсь тому, что у Реборна есть пистолет. Ведь теперь Тсунаёши разрешили спать со мной в одной койке, а значит, я предельно точно не сойду с ума.       Когда мне перебинтовывают голову и заставляют выпить очередную порцию горьких таблеток перед сном, у Савады срывает крышу. Он словно полоумный начинает целовать всё моё лицо, не задевая губ, и всё повторяет, как сильно испугался.       Я начинаю плакать и рассказываю ему все подробности. Как меня избили, как подвесили на потолок, словно новенькую люстру, как Мукуро надо мной издевался и как его чокнутый приспешник с удовольствием смотрел на мои мучения в туалете.       Тсунаёши не плачет вместе со мной, как раньше, а только сильнее сжимает мою больничную рубаху и как-то по-дикому рычит.       Когда я засыпаю рядом с Савадой, мне впервые снится кошмар. Обладатель пламени Неба лежит рядом со мной, а мне, в свою очередь снится сон, как в мою спину врезается лопата и ломает мой хребет пополам. Недалеко от себя я вижу крышку гроба, и прямо в её центре лежит моя отрубленная голова.       Моя.       Из прошлой жизни.       И я кричу, как ненормальная.